My Religion

Тело Акутагавы довольно быстро адаптировалось к новым условиям, но мозгами он нередко возвращался туда, где вырос и прожил, точнее, промучился, большую часть своей жизни. Ему каждую ночь снились грязные улицы, по которым ползали похожие на живых мертвецов больные, снились ребята из шайки. Подолгу лежа перед сном на кровати, он оттягивал сон, боясь уснуть и снова вернуться в это страшное место. Чем больше он привыкал к нормальной жизни, тем отвратительнее ему казалась его прежняя. Он мечтал стереть ее, навсегда вычеркнуть из своей памяти. Застегивая утром пуговицы на рубашке, он с ужасом вспоминал свои грязные лохмотья, что болтались на нем в тот день, когда Дазай подобрал его. Тогда он вставал и со всех ног мчался на молитву. В бога он не верил, но верил в Дазая, поэтому принимал его религию. После короткой молитвы они завтракали, затем священник либо уходил в церковь, либо оставался с Рюноске, и они занимались чтением и письмом. Как учитель Дазай был требовательным и жестоким. Первые десять уроков, растянувшиеся на месяц с лишним, он не ругал ученика за ошибки, но после десятого стал требователен до мелочей. Акутагава злился, огрызался на каждый подзатыльник, чем сильнее распалял учителя. Это был не тот Дазай, который благословлял прихожан в своей церкви, от этого облика не оставалось и следа. В его глазах сверкала ярость, с губ вместо молитв летели едкие, злые слова и оскорбления. - Чем ты был занят вчера весь вечер? Все это должно было быть вызубрено, - Дазай отшвырнул учебник в сторону. - Я бесполезно трачу на тебя свое время. - Дайте мне время до вечера, и я все расскажу вам, - ответил Акутагава. - У тебя последняя попытка, - мрачно произнес Дазай. Акутагава проводил его злым взглядом, потирая ушибленную голову. Весь вчерашний вечер он просидел над учебником, но из-за ночных кошмаров не выспался и плохо соображал. Оправдываться перед учителем казалось жалким, поэтому он предпочел получить от него выговор и побои, нежели признаться в своих слабостях. За обеденным столом он избегал смотреть на него, на что тот лишь презрительно усмехнулся. Попивая кофе, он с интересом читал газету. - В трущобах города бушует эпидемия холеры, обитатели мрут кварталами, - как бы невзначай прочитал заголовок статьи священник. - У тебя там остались родственники, друзья? Пресная рисовая лепешка окончательно потеряла вкус и теперь застревала в горле. - Нет. - Ты не помнишь своих родителей? - Дазай поправил очки, которые он иногда надевал во время чтения. - Я рос со старшим братом и с сестрой и помню только их. Сестру украли, когда мы ходили в город, брат умер от болезни. Мне некого терять. Пусть это проклятое место полыхает пламенем, - равнодушно отозвался Акутагава, не без удовольствия отмечая, что расстроил своим ответом священника. Дазай часто брал подопечного с собой на мессы, поручая ему исполнение мелких обязанностей. Акутагава очень не любил стоять лицом к толпе - пересекаться с людьми ему было неприятно и тяжело. Он опускал глаза и от нечего делать считал слова молитвы, измеряя ими время. Единственное, что ему нравилось, это церковное пение. Оставаясь в одиночестве вечером, он напевал запомнившиеся ему отрывки. Один раз он увлекся и не заметил, как в комнату вошел Дазай. - Ты хорошо поешь, Рюноске. Думаю, тебе стоит заняться этим. У меня есть хороший знакомый - певчий, он дает в монастырском приюте уроки. Акутагава кивнул и вернулся к потрепанному катехизису, лежавшему на столе в раскрытом виде. Он хотел петь, это успокаивало его, но общаться с кем-то помимо Дазая ему не нравилось. Другие люди либо оставляли его равнодушным, либо раздражали. Пока Дазай пребывал в благодушном настроении, что случалось довольно редко, перечить ему не хотелось, поэтому Акутагава решил промолчать. Совсем скоро священник принес ему новую аккуратную одежду серого цвета и объявил, что завтра он отведет его к учителю пения. Акутагава как всегда сидел в своей комнате за книгой, поджав под себя ноги. Дазай стащил его со стула и возмущенно произнес: - Что за обезьянья поза? Сиди как человек, Рюноске. Примерь, - он протянул ему вещи. Акутагава отрицательно помотал головой. - Мне нравится плащ, который вы мне дали. Большего мне не надо. Дазай удивленно усмехнулся. - Считаешь, что имеешь право выбора? Конечно же, Рюноске так не считал. Всем своим существованием он был обязан этому человеку, а оно было далеко не плохим. Его хорошо кормили, обучали, он ни в чем не нуждался, но каждый день ему приходилось обуздывать свою гордость, учиться подчиняться, учиться молчать. Это было намного труднее, чем обучаться чтению и письму. Сталкиваясь с другими священниками в храме, Акутагава подмечал, что они были добрее и мягче его наставника. Пусть он не признавался себе в этом, но ему нравилось, когда те ласково разговаривали с ним, спрашивая о его здоровье и жизни. Он им отвечал сухо и коротко, не желая выставлять себя благодарным за любое внимание сиротой. Дазай был другим. Он был жестоким, деспотичным, не прощающим. Однако попади он к кому-либо из коллег Дазая, он бы сразу же сбежал, Рюноске был в этом уверен. Дазай презирал в нем любую слабость, он тоже в себе презирал ее и поэтому продолжал бороться. Он, не скупясь на слова, показывал ему, кем он был все это время и кем он может стать, если будет над собой работать. Акутагава после таких встрясок с большим усердием учился, до боли в руках исписывал десятки страниц, и ему хотелось, чтобы учитель хоть иногда это замечал. - Разрешите мне и дальше носить мой плащ, - стараясь говорить как можно уважительнее, попросил Акутагава. Неужели Дазай настолько сильно хочет подавить его волю, что заставит носить неприятные ему вещи? Рюноске со страхом поднял глаза на священника. - Ты же знаешь, что я терпеть не могу когда ты не слушаешься меня. - Если я во всем буду вас беспрекословно слушаться, от меня ничего не останется. Я не животное, Дазай-сан. - Правда? Ты мне еще не доказал, что человек… Но я разрешаю тебе носить свой похоронный плащ и дальше. Надеюсь, ты будешь завтра уважительно себя вести с учителем и не опозоришь меня. У Акутагавы отлегло от сердца, когда Дазай в руках с костюмом покинул комнату. Черный, немного поношенный плащ, когда-то принадлежавший священнику, очень нравился ему. Даже в жаркую погоду он надевал его, потому что чувствовал себя в нем себя спокойно, защищено. В нем он и отправился к учителю пения. Это был мужчина средних лет, дающий уроки в сиротском приюте при монастыре. Дазай привел его за час до урока, чтобы учитель послушал его. Затем они велели Рюноске выйти, и некоторое время беседовали наедине. Акутагаве не нравилось на объединенной с монастырем территории приюта. Высокая красная ограда напоминала о несвободе, жизнь здесь словно замирала. К его огромному сожалению, учитель одобрил посещение им уроков пения, и Рюноске пришлось заниматься с группой. Перед уроком он подошел к Дазаю и тихо спросил: - Вы уходите? - Да, Рюноске, я оставлю тебя с учителем, а сам пойду по делам в приют. Я состою в попечительском совете и хочу проведать воспитанников. Занимайся усердно. Акутагаве хотелось остановить его, вцепиться в одежду и просить не оставлять его среди всех этих чужих людей. Глупое мимолетное желание. Такое поведение опустит его в глазах наставника. Он должен доказать ему, что он достоин его уважения. Среди приютских подростков было несколько парней его возраста, но знакомиться с ними Рюноске наотрез отказался. Как только урок пения закончился, он стремглав выбежал на улицу, ища глазами Дазая. На какой-то момент он решил, что тот бросил его и, увидев высокую фигуру в сутане, окруженную приютскими детьми, облегченно вздохнул. Дазай весело с ними разговаривал, трепал по голове, совсем маленьких ребят даже обнимал… Акутагава стоял поодаль и метал в их сторону искры. Чем эти дети заслужили такое отношение? Неужели он, правда, был хуже их всех… Сердце защемило от обиды. Домой он возвращался подавленный и мрачный. Дазай сначала молчал, потом все же поинтересовался, что с случилось с учеником. - Тебе не понравился учитель? Не хочешь заниматься? - спрашивал он. - Я буду заниматься. - Тогда что с твоим настроением? - Со мной все в порядке, - соврал Акутагава и отвернулся в сторону. - Хочешь ты этого или нет, но тебе придется учиться общаться с людьми. В одиночку, без друзей ты не выживешь. Познакомься с кем-нибудь из ребят. Это будет отличным доказательством того, что ты становишься человеком, - Дазай поставил на пол бумажные сумки с купленными по дороге продуктами. - Помоги Соре приготовить ужин. Акутагава молча пошел выполнять указания священника. Молодая служанка жестами показывала ему, как и что делать, Рюноске неловко повторял за ней. Ему никогда раньше не приходилось самому готовить еду. Чаще всего он питался ворованными на рынке фруктами, лепешками, жареной кукурузой, которыми торговали на площадях, иногда они с ребятами варили на костре огромную чашу риса или лапши. Как готовить овощи или рыбу он понятия не имел. Сора, ловко орудуя ножом, разделывала большую красную рыбу. Акутагава с отвращением отстранился. Вытаращенные рыбьи глаза вызывали у него неприятное чувство. Он продолжил нарезать кубиками тофу, избегая смотреть в ту сторону. За ужином Акутагава отказался есть запеченную рыбу и съел только суп. Дазай на это обратил внимание: - Похоже, ты разбаловался, Рюноске. - Это не так, - возразил парень. - Это не буду, это не хочу…Мне нужно быть с тобой построже, - в голосе Дазая Акутагава услышал угрозу. - Я видел, как Сора резала ее, - нехотя признался Акутагава. Он уже давно понял, что от священника бессмысленно что-либо скрывать, в противном случае он сам додумает худший расклад и ему несправедливо влетит. - Вот как. Для мальчика, выросшего в трущобах, ты довольно нежный. Ты видел смерть множество раз и все еще боишься ее? «К чему он клонит?» - напрягся Акутагава. Дазай редко говорил что-то хорошее и все время напоминал ему о его прошлом. Боится, что он может забыть? Но он даже не подозревает, что о таком забыть невозможно. - Я не понимаю ее, сколько бы раз я ее не видел. - Хороший ответ. Познавай все поступательно. Для начала пойми себя, пойми свою жизнь. Ты по-прежнему не веришь в бога... Значит, думаешь найти смысл без веры? - Да, - честно ответил Акутагава. - Заявлять такое священнику... - Дазай почему-то не злился, его голос был даже как будто веселым. Акутагава в такие моменты сильнее обычного восхищался наставником. Он водил его с собой в храм, заставлял читать религиозные книги и молиться, но все это было только обрядами. В душу к ученику он лезть не стремился. - А может, Рюноске, ты веришь в него, но считаешь жестоким и злым? - Его считают добрым только те, кто живет в сытости и тепле. Да, вы правы, он жестокий и несправедливый. Своей жизнью я бросаю ему вызов, - неожиданно разговорился Акутагава, вдохновившись спокойствием Дазая. - Значит, живешь назло и вопреки... - Дазай благодарно кивнул Соре, поставившей перед ним чай. - Когда ты перестанешь выживать и начнешь жить, у тебя, надеюсь, появится другая цель. - А вы... Какая она у вас, Дазай-сан? - рискнул задать давно интересующий его вопрос Акутагава. - Не ожидал услышать от тебя такое, - Дазай помрачнел и задумался. - Я - священник. Я служу богу, спасаю заблудшие души и отпускаю грехи. Ты неверующий, поэтому понять этого не сможешь. Рюноске уловил в голосе наставника неуверенность. Будь, он действительно, сильно верующим, он бы давно начал ему читать проповеди, как это обычно делали другие представители духовенства. Дазай был во всем, что касалось этого, равнодушен. После разговоров с ним он должен был уходить в полной уверенности, что не прав. В тайне Рюноске надеялся, что он переубедит его, поможет ему примириться с богом и найти себя в религии. Однако от Дазая исходила лишь тоска, неопределенность, хорошо знакомая ему самому. "Он тоже ни во что не верит, он притворяется" - сделал вывод Акутагава, и он не мог понять, расстраивало его это или радовало. С того дня Акутагава стал замечать в поведении и словах наставника все больше подтверждений своей теории. Он сравнивал его с другими священниками, с учителем пения в монастыре, с тем, о чем читал в книгах... Дазай от всего этого очень отличался. Спустя некоторое время Акутагава увидел священника в настоящем бешенстве, и его сомнения окончательно рассеялись. - Будь проклят этот самодур из городского совета, - злился Дазай, переворачивая содержимое шкафов на кухне. Он вернулся домой раньше обычного и сразу ринулся на кухню что-то искать. Акутагава стоял около Соры и учился у нее варить бобы, но, увидев злого наставника, замер, испуганно наблюдая за ним. - Что ты уставился на меня? Иди, учи грамматику, я сейчас буду спрашивать, - Дазай извлек из шкафа красивую пузатую бутылку. - Ты меня не услышал? Акутагава раздраженно отставил миску с бобами и побрел в свою комнату. Вскоре к нему пришел Дазай. Рюноске сразу уловил исходящий от него запах спиртного. Проглатывая удивление, он начал тихо отвечать наставнику урок. - Что ты там мямлишь? Говори так же четко и громко, как ты ругаешься и дерзишь. - Я не виноват в том, что вам в совете испортили настроение, - воскликнул Акутагава и в следующую секунду пожалел об этом. Дазай подскочил и со стулом швырнул его на пол. Затылок пронзила резкая боль, парень схватился за голову и исподлобья глянул на наставника. - Как ты заговорил... - Дазай присел к нему, Акутагава инстинктивно отполз назад, пытаясь спрятаться под столом. По спине пробежал липкий страх, когда он посмотрел в холодные злые глаза. Если Дазай в кого и верил, то вероятно, это был дьявол. Он был красив в своей злобе. Акутагава боялся его, но продолжал смотреть. - Думаешь, что я идиот, которого можно использовать и обманывать? Глубоко ошибаешься. Я вижу тебя насквозь. - Я никогда так о вас не думал. - Ну, конечно. Я знаю, как думают отбросы вроде тебя. У тебя нет ничего святого, - Дазай схватил парня за шею и притянул к себе. - Я знаю это, потому что сам выбрался со дна. Неожиданно Акутагава узнал самую главную тайну наставника, которая являлась ключом ко всем остальным. Они были оба слеплены из одного теста, и в том, каким стал Дазай, была лишь его заслуга. Он не родился с серебряной ложкой во рту, как поначалу думал Рюноске. За его благочестивым образом крылось множество тайн, возможно, темных и страшных. «Что за человек скрывается под этой черной сутаной?» - возник в голове вопрос. Акутагава захотел заглянуть в эту темноту, ведь она определенно чем-то напоминала его собственную. Он смотрел в злые глаза священника и видел в них свое отражение. Он по-прежнему держал его за горло. Ощущение чужих пальцев на шее вызывало странное возбуждение, пришедшее на смену страху. Его начало поддергивать, в комнате стало невыносимо жарко. Он попробовал убрать с себя чужую руку. - Меня в тебе столько всего раздражает, что иногда я жалею, что подобрал тебя. - И что же это? - зло усмехнулся Акутагава, задетый словами наставника. - Что я не даю вам раздавить себя? Дазай, наконец, отпустил его и отшвырнул в сторону. - Я не пытаюсь этого сделать, хотя и могу. Просто твоя гордыня тупа и безосновательна, пока ты бесполезен для общества. Тебе следует слушать того, кто тебя старше и умнее. Слушать и не перечить. - Не вижу ничего хорошего в том, чтобы быть ему полезным. Я всегда справлялся в одиночку и не собираюсь меняться. - Посмотрим. Слова без доказательств для меня пустой звук. Вставай, и продолжим заниматься. Акутагава впал в странное состояние, голова болела от удара, тело было напряжено и казалось чужим. Он, ошибаясь, отвечал урок Дазаю и испуганно косился в его сторону. Священник был отходчив, поэтому совсем скоро он перестал злиться и даже не ругал парня за ошибки, но его слова до сих пор стояли в ушах. Рюноске не мог понять, что в этот раз он сделал не так, чем заслужил оскорбления. Дазай считал его неблагодарным ублюдком, использующим его доброту в своих целях? Может быть, поначалу он так и думал, но теперь его отношение к этому человеку изменилось. Он испытывал к нему уважение и благодарность, но подобные инциденты на корню давили светлые чувства. Акутагава смеялся над собой – он пытался кому-то поверить? В комфорте он расслабился и потерял бдительность. Рюноске отстранил Дазая, когда тот, успокоившись, подошел к нему и примирительным жестом потрепал по голове. - Ты не можешь себя так вести, Рюноске. Я множество раз прощал тебе твою тупость и упрямство, один раз ты можешь простить мне мою несдержанность. Один неприятный мне человек из совета повесил на меня и доктора решение проблемы в трущобах. Завтра мне придется идти туда. - Вы же говорили, что вам нечего бояться, пока с вами ваш бог, - съязвил в ответ Акутагава. - Хочешь уличить меня во лжи? Похоже, мне не под силу выбить из тебя твою наглость, - Дазай улыбнулся, словно собирался похвалить, а не поругать ученика. - Я пойду с вами туда. - О! Не терпится наплевать на могилы врагов или все же даже у тебя проснулись дружеские чувства к кому-то? «Даже у тебя». Дазай произнес это с явным презрением, словно хотел сказать «даже такой монстр, даже такой отброс как ты можешь что-то чувствовать?». Пожалуй, он был прав. «Единственное чувство, что я могу испытывать это ненависть…» Пожирающая, безумная ненависть ко всем без разбору. Ко всем, кроме него. Акутагава позволил священнику дотронуться до его ушибленного затылка. Теплая мягкая рука успокаивала. Рюноске сделал глубокий вдох, чувствуя запах ладана, смешивающегося со спиртом. - Хорошо, думаю, тебе полезно будет сходить туда, - продолжал монолог Дазай, ероша тонкие волосы ученика.

***

У Акутагавы была не очень хорошая память на лица, но лицо этого человека он мог узнать из тысячи. Он отпустил бороду, на лице появились заметные морщины. Глядя на него, Рюноске казалось, что его брат умер очень давно, может, даже не в этой жизни. Совсем смутно он помнил, как сидел около него и задыхался от слез, как кричал над рекой, проклиная все и всех. Внутри все очерствело, боли не было. Однако ненависть жила в нем и поныне, с той же былой силой она вспыхнула, когда он увидел с Дазаем того самого врача, что отказался идти к его брату и отшвырнул его, как мусор. Из хорошо одетого восемнадцатилетнего парня он вдруг превратился в маленького грязного босоного ребенка. От этого чувства он пришел в бешенство. Расталкивая религиозную процессию, он как не в себе бросился на ненавистного врача. Завалив его на землю, он начал осыпать его ударами. Тонкие на вид совсем слабые руки били сильно, мужчина пытался сбросить парня с себя, но тщетно – в него словно что-то вселилось и придавало сил. Подбежали люди из процессии и с ними Дазай. Когда священник оттаскивал его от врача, Акутагава был в невменяемом состоянии. Пока врачу помогали встать, Дазай отвел его в сторону и вылил на голову святой воды. Он крепко прижимал его к себе под руки, потому что Акутагава вырывался. - Не трогайте меня! Отпустите, Дазай-сан! - Акутагава трепыхался в жесткой хватке священника. - Святой отец, ты пригрел у себя настоящего демона! - кричал врач, отряхивая испачканную пылью одежду. - Успокойся, Рюноске, слышишь? - тихо прозвучало над ухом. Акутагава перестал дергаться, безвольно повиснув на чужих руках. Он опустил голову, пряча лицо за мокрыми прядями волос, с которых стекала вода. - Что сделал тебе этот человек? Ответь мне! - Когда умирал мой брат, я бегал за ним по городу… - И он отказал тебе в помощи? - участливо поинтересовался Дазай. Акутагава кивнул, растирая воду по бледному лицу. - Каждому воздастся по делам его. Воздавать за грехи не наше право… - Ложь! - Рюноске оттолкнул священника. - Проклятая ложь! Дазай на это лишь усмехнулся и, резко развернувшись, подошел к врачу, рассыпаясь в извинениях. В ужасном настроении Акутагава плелся за процессией. Руки горели от желания драться. Он ненавидел весь этот лицемерный парад, шествующий по самым чистым улицам трущоб. Они опомнились, когда болезнь унесла десятки жизней, бесполезных, по их мнению, не нужных этому городу. Естественный отбор… Он тоже должен был попасть под него и закончить свою жизнь здесь, если бы не Дазай. Акутагаву немного мучила совесть из-за того, что он подставил учителя, но иначе он не мог. Один только голос врача выводил его из себя, поэтому он шел в самом конце процессии, стараясь избегать его. Отбившись от них, Акутагава забрел в хорошо знакомый квартал. Здесь было необычно тихо, пахло жженым мусором и сыростью. «Наверное, передохли все» - думал он, спускаясь в подвал. Дверь была распахнута настежь, внутри никого не было. Акутагава пошел дальше по улице, петляя по памяти, он вышел к пустырю. Здесь повсюду были холмики земли, вокруг которых чернела выжженная трава. От тишины зазвенело в ушах. Рюноске отпустился на камень, сглатывая подкативший к горлу ком. Он так давно не плакал, что, наверное, разучился. Да и разве были причины на то? Он был жив, и ему пора было возвращаться к своему спасителю. Акутагава был готов понести любое наказание за свою драку с ненавистным врачом, но к его огромному удивлению, его не последовало. Дазай вел себя как ни в чем не бывало. Они вместе поужинали, перебросившись парой слов, затем пошли заниматься арифметикой. Священник отметил, что парень сделал большие успехи. - Совсем скоро ты наверстаешь упущенное, и я принесу тебе книги сложнее. Ты стал радовать меня. Насколько же Дазай был непредсказуем… Акутагава никак не ожидал, что после случившегося утром его будут хвалить. От удивления он даже не мог полноценно радоваться похвале, он сидел, виновато потупив взгляд, и молчал. - Дазай-сан, я хотел извиниться за то, что случилось утром. Я вас подставил. - Тебя расстраивает только это? - Только это. Если бы все вернулось назад, я бы поступил точно так же. Я ненавижу его, - Акутагава сжал руки в кулаки. - От твоей ненависти хуже только тебе. Ты не сможешь убивать каждого, кто сделал тебе плохо. Ты слишком многого ожидаешь от людей. Они не обязаны ничем ни мне, ни тебе. Можешь надеяться только на себя. - Разве вы не призываете меня уповать во всем на бога? - Нет, - резко ответил Дазай. - Я должен дважды повторять? Только на себя. Знаешь, почему я сижу тут перед тобой? - он вцепился в плечи парня и слегка встряхнул. - Потому что я жил и живу только по этому правилу. Ты ничего обо мне не знаешь, но тебе и не следует знать. Скажу только вот что – я лишь выполняю свой долг перед дорогим мне человеком, которого давно нет в живых. Я в какой-то степени виноват в его смерти и за это несу этот крест. Если бы не он, я бы не служил в храмах, не возился с приютскими детьми и не подобрал бы тебя. Я скрывал это от тебя, но ты слишком надоедливый, поэтому все равно догадывался. Теперь живи с этим. Ты почти узнал мое настоящее лицо. Наконец-то, Акутагава узнал причину двуличности наставника. После его откровенных слов все встало на свои места, кроме одного: его задевало, что Дазай причислял его к своим «вынужденным добрым поступкам». Он в тайне надеялся, что он не настолько безразличен ему, как он это обставлял. - И я лишь часть вашего долга, - сделал вывод Акутагава. - Может быть и так, - пожал плечами Дазай. - Тебе разве не все равно, чем руководствуется человек, помогающий тебе? Принципы ли это, долг или вера, твоя жизнь от этого не станет хуже. На это Акутагаве нечего было возразить. Он сидел за письменным столом и молча смотрел на учителя. Пусть он и относился к нему так, но его восхищения это не убавляло. Когда-нибудь он добьется того, что Дазай посмотрит на него как на равного себе. Ему было к чему стремиться. - Ты что-то хочешь спросить? Акутагава не понимал своей привычки подолгу смотреть на наставника. Дазай всегда смотрел в ответ, удерживая зрительный контакт, как будто чего-то дожидался. Поймав в очередной раз себя на этом, Акутагава уткнулся в книгу. На самом деле, он терпеть не мог смотреть людям в глаза и всегда избегал прямых взглядов… И все же на этого человека он смотрел. Смотрел заворожено, неотрывно, чувствуя при этом, как сердце колотится в горле. - Нет, ничего. Вопросов у Акутагавы было множество, только вот на них он навряд ли получит ответы. По крайне мере, сейчас. Дазай итак сказал ему больше, чем следовало. Он еще в трущобах усвоил, что лезть в чужие тайны опасно для собственной жизни. Разговаривая со священником, задавая ему откровенные вопросы, он чувствовал, что ходит по краю. Всегда безразличный к чужой жизни, Акутагава удивлялся самому себе и проснувшемуся в нем любопытству. Об этом человеке он хотел узнать все. Дазай подошел к ученику, наклонился и приподнял его лицо за подбородок. - Ты можешь спросить все, что тебя интересует. Разумеется, в пределах разумного. Тебя ведь что-то сильно беспокоит, - его карие глаза заглядывали в душу Рюноске, где сейчас творился настоящий хаос. Они буквально просверливали насквозь. Казалось, он знал о нем все. - Мне не о чем вас больше спрашивать. - Тогда почему ты так смотришь на меня? - Я не знаю, почему смотрю на вас, - он боязливо потрогал запястье священника, все так же держащего его за подбородок. Память подкинула воспоминания о странном происшествии во время совершения наставником евхаристии несколько дней тому назад. Когда Акутагава подошел к нему, чтобы принять из его рук хлеб, Дазай заметно замедлился и мягко коснулся его губ пальцами, отчего вздрогнул и дернулся назад как от огня. До конца литургии он вел себя отрешенно, а благословляя прихожан, несколько раз запнулся в словах. Вечером он сказал ученику, что он может не посещать мессы как прихожанин, раз он «все равно не верит». Рюноске вздохнул с облегчением, но что-то ему подсказывало, что причина была не в этом. Сейчас, учуяв ставший любимым запах ладана, он вспомнил, как в тот день на литургии Дазай точно так же коснулся его губ. Это было приятное, но непонятное чувство, от него кружилась голова как от легкого опьянения. Стрелки часов перестали тикать, Акутагава слышал только учащенное дыхание священника и понимал, что отрывается от реальности. Отпустить его казалось невозможным. Это не поддавалось логике и здравому смыслу. Акутагава дотронулся до ладони наставника и вдруг понял, что тот обхватил его своими пальцами в ответ. Он первый сократил расстояние. Как мотылька, летящего на свет, его неизвестная сила влекла к нему все ближе и ближе, пока он не почувствовал чужие губы на своих. Он хорошо понимал, что это было чем-то запретным и опасным, идущим вразрез с религией Дазая. Что начет него самого… Останавливаться было поздно. Мысли о запретности разжигали азарт. Он, уже ничего не соображая, рискнул глубже поцеловать не сопротивляющегося наставника, чувствуя его горячий язык. - В своей тупой ненависти, в драке, в чувствах, ты такой необузданный, - негромко произнес Дазай. Провел пальцем по влажным губам ученика. - Хотел бы я себя так чувствовать. Священник сел рядом, привлекая его к себе за плечи. Второй раз он поцеловал его немного иначе: с напором, которому Рюноске не мог противостоять, даже если бы захотел. Он зарекался не делать глупостей, ведь одна ошибка могла испортить его новую жизнь и вернуть к прежнему бесполезному состоянию. Одну ошибку он совершил утром, вторую совершал сейчас, и за это непременно последует расплата. Что делать теперь, когда он позволил себе лишнего? Хотелось вырваться из рук Дазая и убежать подальше. Остановиться… Акутагава громко выдохнул, ощутив под рубашкой пальцы наставника. - Дазай-сан… - Что ты? Испугался? - Дазай усмехнулся и отпустил ученика. - Не переживай из-за этого, Рюноске, это ничего не значит. Такой у тебя возраст. Я рос в монастыре и сталкивался с подобными проблемами. Только вот…Мне повезло больше – мои наставники были истинно верующие люди, до смерти моральные. Я не буду себя сдерживать, если ты снова начнешь меня провоцировать. И это повлечет за собой множество проблем. Будь внимательнее. - И почему так? - Акутагава тяжело дышал, перебирая четки, чтобы успокоиться. - Есть в тебе то, что сбивает меня с толку, - уклончиво ответил Дазай. Разрушительная сумасшедшая сила, непреодолимая воля к жизни… Акутагава был сгустком черной, как сажа энергии - немым упреком в жизни священника, давно сложившего руки и сросшегося со своей маской покорности. Поначалу Дазай был уверен, что утихомирит его, сделает похожим на себя, но Рюноске был обожженный кирпич. Он скорее умрет, чем изменит себе. До отвращения испорченный и при этом невинный…Он пробудил в священнике страсть, которую он однажды уничтожил в себе, добровольно сдавшись в оковы запретов. Серое пресное существование устраивало его. Тихо, спокойно, надежно. «Откуда ты взялся на мою голову, дьяволенок?» - Дазай сидел на балконе со стаканом виски и бутылкой, из которой периодически подливал себе. Огромная черная клякса на давно потерявшем цвет полотне.