My Religion

- Ода, посмотри, что я стащил из соседского сада, - гордый своей «добычей» Дазай высыпал на стол перед соседом большие красные яблоки. Парень в монашеском одеянии не сразу оторвался от переписывания молитв из книги – он аккуратно дописал предложение и только тогда обернулся на прибывшего товарища. - Дазай, воровать – это большой грех, - строго сказал он. - Я к ним не притронусь. Дазай взял одно яблоко и, пожав плечами, начал есть. - Если ты так боишься ответить за это на небесах, я возьму этот грех на себя. Я же принес, я и платить за это буду, поэтому бери, они вкусные. - Нет. - До чего раздражающая принципиальность! Тогда Дазаю было четырнадцать, Оде около двадцати, они оба жили в монастыре, хорошо дружили, но планы на жизнь их сильно разделяли. Ода жил своей верой и мечтал стать епископом, а Дазай томился за высокой монастырской оградой, мечтая о свободе. Его отец – глава морской группировки, грабящей судна, был пойман и казнен вместе со своей командой, когда ему было всего семь лет. В день казни Дазай затерялся в толпе на площади и спустя несколько дней оказался в трущобах. Там он быстро сдружился с шайкой воришек и однажды, когда товарищи накинулись в переулке на молодого монаха, он пошел против главаря и заступился за него. Так началась их дружба с Одой. Он уговорил Дазая пойти с ним в монастырский приют, где по его словам «было безопасно и тепло». Дазай прожил в стенах монастыря до пятнадцати лет. Взрослея, он все больше ненавидел несвободу и каждодневные молитвы, все это было невыносимо скучным. К тому же в его памяти хранились детские воспоминания об отце. Он не хотел становиться епископом, как Ода, он хотел иметь такую свободу, какая когда-то была у его отца. Да, его привлекали свобода, деньги и власть. Ничего из этого не совпадало с его образом жизни в монастыре. Это были абсолютно разные миры. Много раз он порывался уйти оттуда, но каждый раз Ода останавливал его. - Мы с тобой как братья, Дазай. Мы столько лет прожили бок о бок, помогая друг другу, поддерживая… По одиночке обоим будет тяжело, - уговаривал его Сакуноске, когда Дазай, окончательно приняв решение покинуть монастырь, собирал свои немногочисленные вещи. - У меня тоже есть свои принципы, Ода. Ты не будешь один - у тебя есть твоя вера. Я же смогу надеяться только на себя. У меня нет веры, нет денег, нет власти, но я справлюсь своими силами. - Пиши письма, как устроишься, - подавленно произнес Ода. - Разумеется, я буду тебе все время писать. В первый раз Дазай написал другу только спустя полгода, когда устроился в организацию, занимающуюся контрабандой. Он писал мало и сухо, потому что был сильно увлечен своими делами. Когда ему написал их общий друг о том, что Ода постоянно ходит в трущобы и вытаскивает оттуда брошенных и больных детей, он заволновался, но ответить на письмо забыл. Потом приходили письма от самого Сакуноске, который просил друга приехать и проведать его. Дазай не хотел отрываться от своих дел, у него на тот момент начались большие проблемы. Главарь организации подставил его, не предупредив о готовящейся в порту проверке, у него отобрали товар на огромную сумму. Обвинив во всем Дазая, он дал ему два варианта выбора: либо сесть за решетку, либо в течение пяти лет бесплатно отрабатывать неустойку. Дазай отлично понимал, что таким образом главарь пытался свалить на него накопившиеся прорехи в делах и сделать козлом отпущения. В ночь, которую ему дали на размышления, Дазай пробрался в каюту главаря и прирезал его. Покинув корабль, он сжег поддельные документы, по которым работал на организацию и в ужасном состоянии на грани помешательства вернулся в монастырь. - Могу я видеть брата Сакуноске? - подавленный и подвыпивший Дазай стоял под воротами монастыря. Дождь хлестал нещадно, но он отказался брать у монаха плащ. - Преподобный тяжело болеет вторую неделю. Вчера начал бредить, - по пути рассказывал монах. Весь мир рушился на глазах. Все, что Дазай строил по кирпичику рассыпалось, как карточный домик, и в виноват в этом был только он. Ода заразился какой-то инфекцией, контактируя с больными бездомными детьми, и таял на глазах. Дазай сидел сутки у его постели, то проваливаясь в сон, то с ужасом слушая бред больного. Всего один раз, под утро, Одасаку пришел в сознание и сразу же окликнул задремавшего друга. - Осаму… - Ода! - Дазай подскочил и схватил сухую горячую руку парня. - Прости меня. Я увлекся бесполезными пустыми делами в миру и потерял голову… - Что с тобой случилось? - тихо, но строго спросил Ода. - Сейчас это не важно. Куда важнее… - Скажи мне, - перебил Ода. - Если ты и вправду считаешь меня другом. - Я убил человека, - прошептал Дазай, проклиная себя за слабость. - Я не знаю, сколько еще продержусь… Голова страшно болит, и я почти тебя не вижу. Если я поправлюсь, я буду благодарить бога, а если умру…Дазай, просто запомни, что твой грех я взял на себя. Помнишь, как в детстве? - Ода прервался на полуслове и закашлял. - Единственное, что прошу тебя… Пообещай, что позаботишься о них… Дазай с трудом разбирал слова друга, его самого начало трясти от страха перед неизбежным. Его единственный на всем белом свете близкий человек умирал, а он ничего не мог для него сделать. Он – паршивый друг, променявший Оду на ничего не стоящую организацию. Ненависть и отвращение к самому себе заживо съедали его. Хотелось исчезнуть, раствориться, не видеть и не слышать ничего. Но огромным усилием воли Дазай взял себя в руки и уверенно произнес: - Я обещаю тебе! Церковь, приют, дети… Я буду следить за ними так, как следил бы ты. - Теперь мне спокойно… Утром его не стало. Дазай не плакал ни тогда, ни на похоронах. Вместо сожалений и слез он решил действовать и потому пошел к настоятелю с просьбой устроить его в духовную семинарию. Несмотря на его внезапный уход, тот продолжал хорошо относиться к нему, поэтому спустя некоторое время Дазай приступил к обучению. Набожный и спокойный снаружи и пустой внутри он без труда принял новую роль, затянувшую его на много лет. Он не помнил, каким он был до того, как убил главаря контрабандной организации и до того, как умер Ода, поэтому смог начать все «с чистого листа». Десять лет пролетели незаметно, без особых происшествий и событий. Дазай верно и преданно служил церкви, пользуясь уважением среди других представителей духовенства, участвовал в судьбе города и следил за монастырским приютом. Большую часть денег он отдавал на благотворительность, на себя же тратил мало. Самое дорогое, что он себе покупал – это первосортный крепкий алкоголь из-за рубежа. Выполнив все свои дела, отвязавшись от обязанностей, он вечерами допоздна сидел в гостиной или же на балконе и медленно потягивал виски, ненадолго отрешаясь от скучной рутины. С годами эмоции стали слабее, от желаний не осталось и следа. Были у него, конечно, какие-то цели, но их достижение не приносило должного удовлетворения. Выпивая, молодой священник ни о чем серьезном не думал. Заглядывать внутрь себя Дазай избегал и боялся: потому что там была бесцветная пустота. Все эти годы она росла, росла, занимая все то пространство, что должно было наполняться эмоциями и смыслом. Там же были лишь разочарование и скука… Акутагава заставил Дазая вспомнить прошлое и вырваться из многолетнего анабиоза. Безрассудный и целеустремленный, каким был и он сам когда-то, Акутагава раздражал и в то же время вызывал у Дазая интерес. Играть на его эмоциях и чувствах было занятно, но до тех пор, пока священник не понял, что «игра» начала волновать и его самого. «Вот что называется искушением» - допивая последний стакан, подумал Дазай и неровной походкой вернулся в свою комнату. Давно он не позволял себе столько пить.

***

Торжественное церковное пение разносилось под высокими сводами храма и нарушало тишину, царившую на территории монастыря. Акутагава бегом поднялся по ступеням, зашел в храм и занял свое место, присоединяясь к хору. Впервые за три месяца занятий он позволил себе опоздать. Дома Дазай наградил его оплеухой, а от учителя ему еще предстояло выслушать выговор. Всему причиной была бессонница – он поздно засыпал, а утром просыпал установленное время подъема и завтрак. Дазай с некоторых пор стал требовательнее, строже, а в свое свободное время предпочитал избегать ученика. Сразу после уроков он вставал и молча покидал комнату, оставляя Рюноске в замешательстве. Акутагава не показывал наставнику своего беспокойства. Все так же огрызался и изображал безразличие. Внутри же него бушевала настоящая буря. Безответные чувства и грубое равнодушие Дазая превращали его в комок немой ярости. Права выпустить ее наружу у него не было. После урока ученики из монастыря предложили Акутагаве пойти пообедать с ними. Он демонстративно отвернулся от них и недовольно произнес: - Я здесь только потому, что этого хочет преподобный Дазай-сан. Общаться с вами я не собираюсь. - И как святой отец терпит кого-то вроде тебя? В тебе ни капли света! - воскликнул один из мальчиков в длинной монашеской рясе. Он был прав. Ничего общего со святостью Акутагава не имел. Всегда мрачный, смотрящий на всех исподлобья и закутанный в свой траурный плащ. Ему здесь было не место, а может, не только здесь, ну и вообще нигде. Он хотел надеяться, что нашел себя рядом с Дазаем, но для таких, как он, надежда – это непозволительная роскошь. За нее нужно бороться, вытаскивать ее когтями из жадной пасти враждебно настроенного мира. Нужно связать лишние эмоции узлом. С этой мыслью Акутагава опустил руку, поднятую для удара и, резко развернувшись, пошел прочь от монастыря. Дазай встретил ученика привычным смеряющим взглядом и, не говоря ни слова, удалился в свою комнату. Акутагава дернул головой и пошел читать книгу в гостиной. Священник стал ему давать читать светскую литературу, и это радовало Акутагаву, с трудом переносившего сложные религиозные книги. Он периодически косился на дверь в надежде, что наставник придет его проведать. Ближе к ночи он сам поднялся к нему и настойчиво постучал в дверь. Дазай сидел среди кипы книг и бумаг и что-то устало заполнял. - Я разрешал войти? - надменно поинтересовался он, продолжая делать записи. - Нет, но я уже здесь, - Акутагава прошел по комнате и встал перед учителем. - Я хотел вас спросить, чем заслуживаю ваше грубое отношение. Я много учусь, занимаюсь пением, помогаю Соре и делаю все, что вы приказываете. - Приказываю? Как-то громко звучит, - Дазай усмехнулся. - У тебя нет критики собственного поведения. Ты не замечаешь своих промахов. - Пожалуйста, укажите мне на них. - У меня был сложный день, будет лучше, если ты пойдешь спать и оставишь меня. Я на тебе сорвусь, а потом ты будешь обижаться. Дазай сложил книги и бумаги с записями стопкой, встал и подошел к шкафу, откуда привычным жестом извлек бутылку. - Я не боюсь. Срывайтесь на мне, только скажите правду. - Тебе нравится, когда на тебе срываются? - издевался Дазай. Вытянув ноги на диван, он с противной улыбкой наблюдал за учеником, попивая виски. - Если вам от этого легче… - Откуда в тебе такая самоотверженность? Раньше мне казалось, что ты бездушный и озабоченный лишь спасением собственной шкуры зверек. Что-то изменилось? Акутагава нервно закусил губу. - Вы же хотели сделать из меня человека, я исправляюсь. - А ты никогда за словом в карман не лезешь. Удивительная гордыня. Ты знал, что это смертный грех? Дазай взял с полки свечу и поставил ее на стол перед собой. В помутневших карих глазах отражался теплый огонек. Акутагава сел рядом и непонимающе смотрел на наставника. - Твоя страсть ко мне тоже грех, Рюноске, - Дазай поднес руку к пламени свечи. - ты попадешь в ад. - Я не боюсь. Акутагава отстранил руку священника в сторону и подставил свою ладонь огню. В воздухе появился запах жженой кожи. Рюноске безумно глянул на наставника. Ему хотелось, чтобы Дазай прочувствовал его решительность, увидел малую часть того, что горело внутри него. Тот лишь разозлился и дернул его за плечо, заставляя перестать. - У тебя с головой не все в порядке, - отойдя от удивления, произнес Дазай. - Ожог страшный будет. Акутагава посмотрел на покрасневшую ладонь. На ней появлялись волдыри. - И что с того? Тому, кто попадет в ад нечего бояться. Если вы боитесь тоже попасть туда из-за меня... - Акутагава придвинулся к наставнику, осторожно положил ему на шею руки. - То это я вас провоцирую, и я отвечу за это. - Никогда не говори мне такие безумные слова, - вдруг разозлился Дазай и швырнул парня на диван. - Понял меня? Клянись. Акутагава не понимал, чем вызвал у наставника такую ярость. Дазай уперся руками в диван, придавив собой парня, и странно посмотрел на него. Он ждал слова клятвы, но их не последовало. Акутагава открыл было рот, как вдруг почувствовал, что его губы накрыли поцелуем. Он много раз вспоминал тот случайный, «ничего не значащий» поцелуй священника, и это сильно волновало его. Рюноске признавался себе в том, что хотел еще раз пережить это опасное, но приятное чувство. Оно сближало его с Дазаем, оно пугало и провоцировало. Он непроизвольно развел ноги, позволяя наставнику удобнее расположиться. От такой непривычной близости он терялся. Им овладевало не укрощаемое желание, отдаленно напоминающее голод. С каждым прикосновением Дазая, он как будто насыщался, не в силах остановиться, переставая владеть собой и своим телом. Его губы сами шевелились в такт наставнику, руки бесстрашно трогали его спину, оставляя на черной сутане влажные следы. Обратной дороги не было. И если же это станет его последней роковой ошибкой, лучше испить эту «чашу греха» до последней капли. Думать о будущем, когда шея и плечи горели от поцелуев Дазая, было невозможно. Всегда холодный и недоступный он будто перевоплотился, высвободив то, что тщательно скрывалось за образом набожного преподобного. Он до боли сдавливал тонкие запястья парня, задрав его руки над головой и блокируя возможную попытку вырваться. Жадно целовал, врываясь в его рот, и Акутагава на задворках мозга понимал, что он больше не принадлежал себе. Его чувства, эмоции, а теперь и тело были в руках Дазая. Принципы, сила воли, гордость... Все ограничения куда-то делись, словно железные оковы, которые вдруг треснули и со звоном разлетелись по полу. Им обоим придется ответить за этот побег, за эту слабость. Сквозь пелену тумана Акутагава смотрел, как наставник скидывает с себя сутану. Его движения были быстрыми, полными решительности и нетерпения. Темные глаза горели страстью, и Акутагава был на шаг от того, чтобы поверить в существования дьявола. И этот дьявол был прекрасен в своем безумии, оно поглощало, оставляя лишь чистые эмоции. Когда он оказался без рубашки, теплые руки священника заскользили по его животу, спускаясь все ниже. Дазай наблюдал за тем, как менялось лицо ученика, реагирующего на каждое прикосновение. Всегда раздражающий своей дерзостью, парень притих и дрожал в его руках, красноречивым взглядом выпрашивая его не останавливаться. Если они сейчас прервутся, их разорвет на части... О каком адском огне шли речь, если оба сейчас медленно и верно сгорали от запретного желания? Дазай замедлился, расстегивая брюки ученика, изводя его почти что нежными поглаживаниями. Впился в приоткрытые в глухом стоне губы. Акутагава приподнялся, помогая ему. - Какая безрассудная решительность, - хрипло усмехнулся Дазай, хватая парня за оголенные бедра. - Не боишься, Рюноске? - Может, вы боитесь? - Рюноске стоило большого труда изображать спокойствие. Разговаривать, когда все мысли и чувства свелись лишь к одному. Но он до последнего не хотел казаться наставнику побежденным. - Давай это проверим, - холодно ответил тот. Боль в обожженной руке казалась Рюноске незаметной, когда наставник двигался в нем, прижимая к жалобно поскрипывающему дивану. Скользкое масло добавляло неприятных ощущений, а о ласке не шло и речи. Дазай нисколько не жалел его, не боялся сделать ему больно. Он брал его как вещь, не имеющую права возражения. Акутагава сам отдался в его руки и разбудил в нем этот огонь, пусть принимает и ожоги. Ногти ученика до крови раздирали его шею. Парень зацепился ногами за его плечи и запрокинул голову, блуждая глазами по потолку. Дазай перестал целовать его. Никаких эмоций, кроме сильного желания на его лице не было. Акутагава прогнулся в спине и тихо простонал. - У тебя красивый голос. Хорошо, что ты послушался меня и стал петь, - полушепотом произнес наставник и остановился. - Дазай… Акутагава обвил его ногами за пояс, призывно двигаясь. - Добился, чего хотел, да? - Дазай пригнулся к нему. - Еще нет, - выдохнул Рюноске. - Как и вы… - До чего у тебя длинный язык. Дазай глубоко поцеловал его, ускоряя резкие толчки, выбивающие из ученика сдержанные стоны. Поток ветра ворвался в комнату, и Акутагава передернулся от неожиданного холода. Приподнялся и потянулся к разгоряченному телу учителя. Дернувшись в последний раз, Дазай почти сразу отстранился, оставляя обессиленного ученика лежать на диване. - Скажи Рюноске, - тихо заговорил священник спустя некоторое время. - разве я говорил что-то про разрешение нарушать режим? Тебе давно пора спать. - Я уже ухожу, - не своим голосом буркнул Акутагава. Он одевался под пристальным взглядом наставника, избегая на него смотреть. Затекшие ноги гнулись с трудом, в голове образовался вакуум. Он не добивался этого. Это произошло само собой. Если Дазаю было спокойнее от мысли, что его, преподобного отца, соблазнили и вынудили, пусть себе думает так. Акутагава столкнулся в коридоре с Сорой, та испуганно на него посмотрела и побрела к себе в комнату. Он и сам себя боялся. Только что он отдался мужчине, и это не было принуждением. Это было пусть и плохо осознанным, но его желанием. Его до сих пор била дрожь от воспоминаний. Акутагава тер мылом свежий ожог на ладони, задумчиво смотря перед собой. Ада он не боялся, потому что с рождения носил его внутри себя. Однако теперь у его преисподней появилось имя. Его было невозможно произнести, оно было страшным заклинанием, обещающим мор, чуму, холеру… «Осаму» - одними губами прошептал Акутагава, подставляя лицо под холодную воду.

***

Акутагава знал, что смотреть на священника во время того, как он читает проповеди в храме, и вспоминать о ночи с ним абсолютно аморально и неправильно. Однако слово «мораль» для него давно теряло смысл. Может, встретив Дазая, он и хотел понять его, но слабая искорка потухла в нем слишком быстро. Дазай бесспорно мог бы стать для него образцом праведности, ведь ему без труда удалось завоевать его уважение. Неожиданно открывшаяся темная сторона Дазая привлекла его намного сильнее… В образ святого отца Акутагава больше не верил. Повторяя за ним, он носил в храме и на уроках пения маску смирения и набожности, читал выученные наизусть молитвы, но сам был далек от этого. Губы произносили молитву, глаза же неотрывно наблюдали за возвышающимся на кафедре Дазаем. Смотря на него, Акутагава едва ли мог поверить, что этот самый человек был с ним недавней ночью. Прихожане видели в нем праведного священнослужителя, его же ученик смотрел сквозь торжественность и поучающие слова его проповеди. Он знал, каким «адским» огнем могут полыхать эти полные показной святости глаза. Только он единственный знал. Это льстило, но особо ничего не меняло. Ведь Дазаю меньше всего было нужно, чтобы кто-то знал о нем. Рюноске боялся, что наставник возненавидит его за то, что он знает его тайну. Сам бы он именно так и поступил. Сразу после окончания мессы священник вышел из храма на улицу, где его обступили прихожане в надежде получить мудрый совет, услышать доброе подбадривающее слово или просто пообщаться. Дазая любили везде, куда бы он не приходил. Акутагава тихой тенью бродил за ним и каждый раз в такие моменты впадал в ступор, мечтая раствориться. Людей было слишком много, они были слишком раздражающими и громкими. К нему подошла маленькая девочка и с улыбкой поинтересовалась, почему он такой грустный. - Вы тоже клирик? - спросила она, указывая рукой на темную одежду парня. - Вы мне больше Дазай-сана нравитесь! - она слегка смутилась. Почему-то она совсем не раздражала Рюноске. Он даже выдавил что-то наподобие улыбки и потрепал ее по голове, удивляясь самому себе. Дети раньше вызывали у него отвращение, ассоциируясь с плачем и болезнями. Наверное, это касалось только оборвышей из трущоб или же… Воспоминания о сестре испортили настроение. Акутагава много раз думал о том, чтобы заняться ее поисками, но он не представлял, как это устроить в большом городе, да и не было гарантии, что ее похитители не увезли на корабле. Он даже не мог вспомнить, как она выглядела, просто сердце каждый раз больно сжималось от осознания своей беспомощности. Он ничего не смог сделать ни для брата, ни для нее. Он просто шел дальше, думая лишь о том, как выжить самому. Все-таки прав был Дазай насчет него: он бездушный эгоист. После душеспасительных бесед с людьми Дазай нередко пребывал в плохом настроении. Сегодняшний день не стал исключением, он попрощался с коллегами и, бросив «храни вас бог», поспешил удалиться из храма. Акутагава устремился за ним. Миновав два квартала, они вышли к набережной. Стремясь уйти подальше от портового шума, Дазай направился к заброшенной пристани. Небрежно поддерживая мешающую сутану, священник перелез через ржавое покривившееся ограждение и спрыгнул на груду каменных волнорезов. Акутагава следовал за ним. Камни впивались в подошву ботинок, он то и дело спотыкался, тихо ругаясь себе под нос. Дазай остановился и застыл, с какой-то тоской глядя на морскую гладь. Море было спокойным, небольшие волны тихо стучали о давно потерявшие вид, покрывшиеся слоем темных водорослей волнорезы. Акутагава сел неподалеку от наставника и смотрел за парящими в небе птицами. От причала отходило большое торговое судно, доносящийся оттуда громкий гудок распугивал их. Чем так нравилась Дазаю эта устрашающая стихия, способная разрушать как щепки огромные судна, уносить тысячи жизней, создавать хаос и страх? К тому же сырой воздух, пропитанный запахом водорослей и сырости, был просто отвратительным. Акутагава громко закашлял. Давно больные легкие не давали о себе знать, Дазай заставлял его пить лекарства и ходить к врачу. Единственное, пожалуй, что Акутагава мог оценить - это закат над морем. Гаснущее розоватое небо, обещающее мрак и тишину. Ему просто было приятно смотреть на это, может быть, сказывались привычки прошлого. В трущобах закат напоминал ему, что еще один день борьбы за жизнь подошел к концу, что можно было забыться сном и немного отдохнуть. - Знаешь, как это называется? - Дазай указал кончиком ботинка на небольшие столбики, торчащие из каменной плиты. - Я не знаю, что это, - равнодушно отозвался Акутагава и потрогал рукой шершавую железную шляпку. - Это кнехты. Здесь раньше приставали корабли. Акутагава впервые слышал, чтобы Дазай о чем-то говорил настолько трепетно, если не сказать ласково. И в то же время от него исходила страшная тоска и обреченность. Подобные чувства Рюноске видел на лицах умирающих от холеры людей, которые были покинуты и презираемы всеми. Если бы он был более чутким, он бы смог понять и поддержать его, смог сказать нужное слово. Акутагаве было противно от собственной черствости. - Дазай-сан, я... - Рюноске, - перебил его священник. - У тебя ко мне нет чувств. Как и у меня к тебе. Обычная, скоропроходящая страсть. Акутагава почувствовал во рту горечь, словно он только что хлебнул морской воды. Сырой убийственный воздух отяжелял легкие, но кашель не шел, и внутри все разрывалось от напряжения. - Тебе придется принять это. Принять или уйти, - Дазай продолжал смотреть прямо, впиваясь глазами в небо, окрашенное лучами заходящего солнца. За каждым закатом всегда следовал рассвет. Акутагава, засыпая в подвале или на улице, твердо верил, что проснется. Каждый день мог стать для него концом, но он никогда не позволял этому случиться. - Велите мне отказаться от своих чувств? - Какой ты сообразительный, - невесело пошутил Дазай. - Я не буду в этот раз вас слушаться. Вы не можете решать это за меня, - решительно заявил Акутагава. - Я не люблю трудностей... А ты большая трудность, Рюноске. Придется нам на время расстаться. До тех пор, пока твои страсти не утихнут. Тогда Акутагава не поверил священнику. Он помнил его каждое касание, каждый поцелуй, каждый мимолетный взгляд, который он бросал на него, думая, что ученик этого не замечает. То, что он изображал с другими людьми, было притворством, но то, что видел Рюноске – его настоящее лицо. Однако Дазай принял решение отправить ученика на некоторое время в гостевую келью при монастыре. Он был до того холоден, что Акутагава не смог ему ничего возразить. Молча собрался и последовал за ним в монастырь. Если он хочет проверить его чувства, пусть проверяет. Акутагава вытерпит ради него все, даже заточение в монастыре с неприятными ему людьми. Выходя за ворота, Дазай обернулся на него, и Акутагава мог чем угодно поклясться, что его лицо было расстроенным. У Рюноске это вызвало отчаянную усмешку. Его учитель закрывался, прятался, сбегал, живя в притворстве и лжи. Он решительно не понимал, что мешало ему жить так, как он того хотел. Умер друг? И что с того? Если бы Акутагава так убивался из-за каждого, кого он потерял, он бы давно потерял себя. Мертвых вернуть нельзя. Существование бога под сомнением. Смысл есть лишь в том, чтобы отстаивать свое право на жизнь. И тут Рюноске понял: он обрел для себя ту самую цель, о которой говорил ему однажды Дазай. Этой целью и был он. Его признание.