My Religion

Жизнь в монастыре оказалась во много раз хуже, чем у Дазая, но Акутагава, повидавший многое, не сильно из-за этого переживал. По крайне мере его кормили, давали возможность учиться, разве что все время пытались нагрузить физической работой, но он по возможности избегал ее, ссылаясь на плохое здоровье. Чаще всего он помогал на кухне, это немного отвлекало. Да и работающие там взрослые монахи были тихими, редко обращались к нему, что его очень устраивало. С парнями из приюта у него постоянно возникали стычки. В мире, к которому он привык все жили по принципу «выживает сильнейший», слабых гнобили и изгоняли. Здесь же никакой иерархии не было, все строилось только на так называемом «равенстве». Братская любовь, взаимопомощь, смирение. Рюноске не мог этого понять. Привыкший решать проблемы руганью и кулаками, он вызывал у настоятеля монастыря сильное недовольство. Он постоянно отчитывал его, заставлял часами читать молитвы до боли в спине и глазах. Акутагава не знал, насколько его хватит. Он не терял надежду, что скоро придет Дазая и заберет его. Дазай приходил туда не раз. Но никогда не пересекался с учеником. О том, что священник посещал монастырь, он узнавал от монахов, когда тот покидал его. Ближе к Рождеству Акутагава узнал от учителя пения, что Дазая скоро рукоположат в викарии с поручения городского епископа. Он равнодушно отреагировал на это и лишь ночью, уткнувшись лицом в подушку, проклинал свою жизнь и Дазая, давая волю эмоциям. Никогда еще он не был более "живым". Мертвое сердце болеть не может... А его болело, разрывалось на кусочки по швам. Зачем только оно, измученное и злое, продолжало биться? Его обуяло отчаяние. Дазай часто говорил ему, что он бесполезен, никому не нужен и что смысла в его существовании практически нет. Сейчас все это некстати вылезло в памяти, погружая Рюноске в беспросветный мрак. Такое мерзкое знакомое чувство, возвращающее на много лет в прошлое. Чувство покинутости и собственной бесполезности. Дазай знал распорядок дня в монастыре и выбирал те часы для посещения, когда вероятность столкнуться с учеником была крайне мала. Он терялся среди «черных плащей», тенью ходил по до боли знакомым коридорам, беседовал с настоятелем и так же незаметно покидал монастырь. Иногда он посещал приют, где его ждали сироты, они гурьбой бросались на благодетеля, и к его радости среди них не было Акутагавы. Парень оставался все таким же нелюдимым и ни с кем дружбы не водил. Дазаю на него постоянно жаловались, на что он с улыбкой извинялся за него и просил дать ему время на исправление. «Простите ему долги его, как когда-то прощали мои» - просил он настоятеля. Тот соглашался с ним и обещал поспособствовать исправлению «грешного сына». Дазай прекрасно понимал, что означали эти слова. Он словно совсем недавно выполнял там самую грязную работу за свои проделки, ночами стоял в храме на одеревеневших ногах и в кровь стирал руки, стирая белье. Его это должно было заставить смириться и уверовать, но все получилось немного не так: он лишь научился врать и притворяться. Из него слепили искусного лгуна. Лучше оставаться открытым безбожником, как Рюноске, чем носить всю жизнь маску праведника. Свет должен образоваться сам, его невозможно создать принуждением и насилием. Один раз Акутагава сказал священнику, что единственный свет, который может в нем существовать, это чувства к нему. «Другого света я не желаю. Я уже променял тот обещанный райский покой и свет на вас. За него я буду гореть в аду, как мученики за своего бога». Как всегда громкие слова импульсивного парня запали в душу Дазаю. Это совсем не походило на грязную страсть, как он предпочитал называть их отношения. Сведущий в теологии и философии, Дазай не мог понять, откуда в таком темном озлобленном парне взялось это светлое чувство. Это противоречило всему, что он знал. Дазай в ад не верил, но допускал возможность его существования. И если он был, то им обоим за этот «свет» суждено было там гореть. Однажды ему исповедовался мужчина, который вступил в «неправильную связь» со своим другом. Он спрашивал священника «разве бог – это не любовь? Что мы делаем плохого?». На что Дазай ему резко ответил, что это темная, грязная любовь и наложил на него епитимию. Теперь он сильно сомневался в правильности своего поступка, но копаться в этом не хотел. Проще было думать так, как он привык. Заставил себя привыкнуть. Где-то в глубине души священник боялся, что Акутагава сломается и откажется от себя, как это произошло с ним самим. Когда-то он был такой же, так же отстаивал свои права, стремился к свободе и смело нарушал правила. До тех пор, пока не пережил череду потерь, опустошивших его. Еще одна потеря может его вдребезги разбить. Этот парень способен вверх дном перевернуть всю его жизнь, в мгновение разрушить все то, что он годами выстраивал ценой собственной свободы. Слишком многое он вспомнил из-за него. Если он не прекратит это сейчас, его подавленные чувства выберутся на свет и затуманят разум, что уже начинало с ним происходить. Он боялся самого себя, когда начинать думать о том, чтобы все бросить и уйти в плаванье с Рюноске, оставив на суше все запреты и обязанности. Натаниель – святой отец, с ранних лет освободившийся от суетности, как он сам говорил о себе, всегда недолюбливал Дазая, еще с тех пор, как он был обычным приютским ребенком, а он чтецом. Время не меняло его. Все то же предвзятое отношение и фанатичное следование правилам. Натаниель помнил его таким, каким он покидал монастырь, каким он был на самом деле, и потому не верил в «чудо», якобы произошедшее в его душе после смерти Сакуноске. Дазай старался по возможности избегать встречи с ним. Натаниель вырос как из-под земли, когда молодой священник выходил от настоятеля. В пустом коридоре было тихо и холодно как в подземелье. Дазай нервно поежился, натянул улыбку и поздоровался с бывшим наставником. - Твой подопечный крайне огорчает настоятеля, - начал он, сразу переходя к делу. - Я слышал об этом, брат Натаниель, - спокойно ответил Дазай. - Сомневаюсь, что тебе изложили всю полноту картины. Настоятель по доброте душевной дает ему шанс исправиться, как тебе когда-то, но его поведение поистине, дьявольское, - он выделил голосом это слово. - Он несколько раз дрался с братьями, которые с добром поправляли его, он ворует, сбегает с бдений, а вместо молитвы бездумно шевелит губами. В нем столько греховности и ненависти, что хватило бы на десятерых. - Значит, стоит положиться на бога и ждать чуда. Дазай резко развернулся и собрался уходить. - Дазай, ты несешь за него ответственность, и думаю, тебе не нужно говорить почему. - И что же это за причина такая, брат Натаниель? - священник изображал полное спокойствие. - Этот мальчик должен был умереть. Ты нарушил волю Господа и неси этот крест до конца. - По-вашему, все, кто спасают кого-то, нарушают его волю? - Дазай с трудом сдержал усмешку. - Отнюдь нет! - Натаниель вздрогнул, будто его током ударило. - Но с этим одержимым дьяволом ребенком, именно тот случай. - Не нам это решать. Чужая душа потемки. Дазай быстрыми шагами направился к винтовой лестнице. Кажется, совсем недавно он съезжал здесь перилам, выводя из себя монахов. Преследовал Натаниеля, страдая от глупых чувств к нему, и в конечном итоге был грубо отвергнут. Всего один раз ему удалось соблазнить на грех святого отца, после чего тот долгое время презирал его и избегал. Видимо, Натаниель по сей день помнил это, поэтому относился к нему так предвзято. А еще Дазаю показалось, что он подозревал о том, что было между ним и Акутагавой. Это могло повлечь за собой большие неприятности для обоих. Священник не знал, за кого он переживал больше: за себя или за парня, которому и без того нелегко приходилось в монастыре. «Ну что же, раз я выдерживал все это столько лет, Рюноске тоже справится. Он сильный парень» - успокаивал себя Дазай, а на душе между тем скреблись кошки. Погрузившись в свои тревожные мысли, священник не заметил следующего за ним мрачной тенью ученика. Когда они столкнулись взглядами, уходить было поздно. - Как твое здоровье, Рюноске? Тебе лучше? - двусмысленно поинтересовался он, про себя отмечая, как осунулся ученик. Кожа стала еще бледнее, глаза казались огромными. Однако они по-прежнему блестели жизненной силой. - Болею, - с каким-то вызовом ответил Акутагава. - Тогда лечись, - Дазай двинулся дальше. Рюноске схватил его за рукав сутаны, и священник, обернувшись, смерил его вопросительным взглядом. - Слышал, что вас повышают. Рад за вас, - он поцеловал его руку. - С помощью божьей… - привычно начал Дазай. На этот раз даже он не понимал, что происходит. Акутагава вплотную прижался к нему, и священник попятился назад, отстраняя его. Они стояли в пустом коридоре перед входом в умывальню. Двери были настежь распахнуты, оттуда несло запахом мокрых тряпок и мыла. Было слышно, как капли звонко ударялись о каменный пол. Ни одного лишнего звука. Дазай слышал, как колотилось сердца ученика, когда тот повис у него на шее и припал к его губам отчаянным поцелуем. - Ты меня погубишь, безумец, - прошептал священник, когда они оказались в мрачном закутке подсобного помещения, посреди ведер и ветоши. - Вы же делаете это со мной. Акутагава, прижатый священником к сырой стене, неотрывно смотрел на него. В его взгляде была сумасшедшая страсть, смешанная с обидой. - Я всегда хотел тебе только добра, - голос Дазая прерывался от напряжения, - это, видимо, твоя благодарность. - И почему тогда вы выкинули меня как ненужный мусор? - Это лишь для того, чтобы ты одумался. Да и имеешь ли ты право жаловаться? Вспоминай, почаще, кто ты и откуда, тогда и претензий будет меньше. Не заставляй меня жалеть о том дне, когда я спас тебя. С улицы доносились отголоски церковного пения. Священник напрягся и быстрым движением пальца щелкнул задвижку на двери. - Жалейте, Дазай-сан. Я все равно живу и буду жить, буду испытывать к вам мерзкие греховные чувства. А если я сдохну и попаду в ад… Я буду радоваться и ждать вас там. Дазай молча слушал наглые речи ученика, ловя себя на мысли, что сказал бы он еще пару подобных фраз, он бы без сожаления придушил его. Тонкую изящную шею, которую он целовал во снах, сдавил бы и слушал его предсмертные хрипы. Его трясло от осознания своего бессилия перед его наглостью. Перед ним он был обезоружен и обнажен. «Это настоящее проклятье» - причитал про себя Дазай, чувствуя на себе холодные пальцы. От этих прикосновений его бросало в дрожь. «Дьявол-искуситель» невесомо гладил его шею. - Ударьте меня, прогоните, если вы, правда, против этого, - шептал Акутагава. Он тесно прижимался к священнику, и тот чувствовал, что до потери контроля ему оставалось всего ничего… - Это не любовь, это бессмысленная одержимость, - в попытке сохранить трезвость разума сказал он, на что Акутагава кивнул и снова поцеловал его. Дазай взял его на куче тряпок, грубым движением развернув к себе спиной. Он впивался пальцами в его бедра, притягивал тело ученика к себе, сливаясь с ним в полутьме в единое целое. Рюноске громко выдохнул, когда почувствовал холодные губы наставника на загривке и зажал себе руками рот. Страшно было представить, что будет, если их обнаружат… Дазай схватил его за шею, надавливая пальцами на кадык, и заставил его обернуться назад, чтобы заглушить поцелуем тихий стон ученика. Тот податливо выгнулся, рискуя переломать себе позвоночник. Это было крайне унизительно, и в то же время радовала мысль, что не для него одного. Дазай сдался. Что бы он не говорил, его действия в который раз свидетельствовали об обратном. Акутагава знал его настоящее лицо. И сколько бы он не убегал… Рано или поздно, он признает это. - Ты мне противен, - прозвучали в тишине слова. Акутагава поправлял одежду, никак не реагируя на слова наставника. На подрагивающих ногах он стоял неровно, поэтому оперся на стенку. Дазай его оттолкнул и вышел из подсобки, не говоря ни слова. Послышался шум воды. Хотелось выбежать к нему и высказать все накипевшее, но Акутагава продолжал неподвижно стоять, слушая уходящие шаги. На нем остался запах наставника, и он глубоко вдыхал его со своих ладоней. «Он опять злится на себя» - сделал вывод Рюноске, вспоминая потерянное лицо Дазая.

***

Избегать физической работы Акутагаве удавалось часто, но не всегда. Время от времени его все же заставляли помогать братьям разгружать мешки с мукой, заниматься уборкой в храме, чистить на кухне котлы. Его это злило, но деваться было некуда. Если он сбежит, он вернется к своей прежней жалкой жизни и никогда больше не увидит Дазая. Он хорошо знал, что такое терять, и переживать это снова было слишком даже для него. Поэтому он скрепя сердце шел и выполнял порученную ему работу. В этот раз ему велели спустить в подвальное помещение, служащее складом, несколько бидонов масла. Осыпая наставников проклятьями, он таскал их по лестнице. Поясница ныла, руки дрожали от перенапряжения. Он остановился сделать передышку. Холодный воздух попал в легкие, и он безрезультатно пытался откашляться. Все, что ему сейчас хотелось, это попасть домой, сидеть около Дазая в тепле и отвечать ему заданный урок. Домой... Как давно в его голове появилось это слово, от которого сжимались внутренности, рискуя выскочить наружу? Такое короткое и такое недоступное слово. "У нас нет дома" - вспомнились слова брата. Это было так давно, что уже не имело значения. Он умер, Рюноске остался жив и выбрался из позорной нищеты. У него был дом. Его дом там, где Дазай. Единственное место в его жизни, где он почувствовал, что такое тепло, где узнал, что такое быть защищенным и дышать полной грудью. Наставник всегда следил, чтобы он был сыт, одет, он тратил на его обучение свое время, он злился, когда ученик не пил свои лекарства. Сейчас, когда ему было холодно и плохо, ему так не хватало этой грубоватой заботы... Так, наверное, не хватает ласки выброшенным на улицу собакам, когда, пригревшись у ног хозяина, они снова попадают в холодный жестокий мир. "Забери меня, чертов преподобный" - Рюноске с ненавистью и мольбой впивался глазами в бесцветное зимнее небо. - Домой, - уже вслух произнес он. Оказывается, так просто было произнести это слово. Тяжело вздохнув, Акутагава с тоской посмотрел на оставшееся масло. Трясущимися руками обхватил бидон и пошел вниз по лестнице. Находясь внизу, он услышал шум снаружи. Устало подняв голову, он в ожидании посмотрел на лестницу. Послышались тихие шаги. Совсем скоро в помещение вошел преподобный Натаниель. - Как давно здесь проводилась уборка? - Не имею представления, святой отец, - пожал плечами Рюноске. В руках священника зазвенела связка ключей. - Я покажу тебе, где хранятся веники и тряпки. Странно, что за два месяца ты впервые слышишь об этом. У отца Дазая ты тоже жил в праздности? - Нет. Натаниель провел его по коридору и, отперев железную дверь, велел заходить. Акутагава осмотрел плохо освещенное помещение, чувствуя запах старых пыльных вещей, и прошел подальше, не желая находиться рядом со священником. Его манера указывать выводила из себя – такое он мог позволить только Дазаю. Никто больше не имел права с ним так разговаривать. Огромного труда ему стоило молчать и не дерзить в ответ. Между тем, Натаниель запер дверь и обратился к парню, с ненавистью смотрящему на него из темноты: - А как ты жил с ним? В содомском разврате? Акутагава опешил от такого вопроса. Освещаемое свечой лицо преподобного казалось лицом инквизитора, пришедшего его пытать. - Я все вижу, Акутагава. Вижу твою злость, твои помыслы, и они настолько темные, что порой я думаю, что ты не человек. Твоя душа давно погрязла во тьме. Ты сам - тьма. Ты точно такой же, как и твой наставник. - Вам что за дело до этого, преподобный? - Акутагава присел на пыльный ящик у стены и заложил ногу на ногу. Пока что он сдерживал себя, но желание нагрубить ему становилось все сильнее. - Будь добр и выслушай меня. Я видел его с самого его детства. Тот же злобный взгляд как у тебя, то же притворство... Смотря на него, все говорили, что ничего хорошего из него не вырастет. Так оно и вышло. Только теперь в актерском мастерстве ему нет равных. Он бессовестный лицемер, грешник и мужеложец, но наивные, чистые сердцем люди не видят этого и верят ему. Все, чего я желаю, добиться правды. Если ты поможешь мне, то облегчишь душу добрым делом. Начинал свою речь Натаниель интереснее, Акутагава надеялся услышать подробности о прошлом учителя. Он раздраженно глянул на священника: - Мне не нужно никакого облегчения. Я могу знать, что вам нужно от меня? - Покаяние. Признайся в том, что жил с ним в греховной связи. - Если вам нужно покаяние, почему вы привели меня сюда, а не в исповедальню? - Рюноске становилось не по себе от этого разговора. Натаниель словно не заметил его вопроса и продолжил: - Если он развратил тебя, он должен ответить за это. - Такого не было. - Ты врешь, - Натаниель начинал злиться, но усиленно это скрывал. - Ты можешь не бояться, тебе ничего за это не будет. - Это вы врете, святой отец. Вам нужны показания от меня, чтобы обвинить Дазая в совращении. Ведь тогда его отлучат… - Акутагава насмешливо улыбался. Все было проще некуда, Натаниель соперничал с Дазаем и не мог смириться, что священник младше него становится помощником епископа. - На самом деле, ты почти прав. Только своим приземленным умом ты не можешь понять, что делаю я это не из личных побуждений. Я не могу допустить, чтобы такой страшный человек получил этот важный сан. Если ты не хочешь помочь мне задаром, выставляй свои условия. Я смогу их выполнить, - глаза Натаниеля сверкнули из-под очков фанатичным блеском. - Показания я давать не буду, и от вас мне ничего не надо, - устало протянул Акутагава. - Я заставлю тебя передумать. В считанные секунды Натаниель оказался у двери, прикрывая рукой пламя свечи, отчего помещение погрузилось во мрак. Акутагава опомнился поздно, когда замок двери глухо щелкнул с другой стороны. Он подскочил и стал бить по ней кулаком. - Выпусти меня отсюда, святоша! - Такие, как ты, не понимают хорошего обращения. Посидишь тут пару дней и, может, у тебя появится желание покаяться, - доносился голос из-за двери. - Искать тебя некому, верно? Ему я скажу, что ты сбежал. Акутагава спустился по двери на пол и устало запрокинул голову. Он ругал себя за то, что расслабился и потерял бдительность. Позволил так легко себя обмануть и заманить в ловушку. В этом месте, окутанном духом благочестия и смирения, он совсем ослаб и не был готов к внезапному нападению. Особенно, он не ожидал такого от набожного Натаниеля. Но, тем не менее, он был решительно настроен навредить Дазаю. Он любой ценой будет выбивать из Рюноске признания, поскольку он идеально подходил для этого. Все знали, что парень жил некоторое время со священником. Если он заговорит, он разрушит наставнику жизнь, и это будет концом всему, а если он будет молчать, неизвестно, что еще может прийти в голову этому фанатику. Дверь не поддавалась, сколько бы он не стучал по ней ногой. Тогда Акутагава побрел по темноте к куче пыльного хлама. Перерыв его на ощупь, он не нашел ничего, что могло бы послужить ломом или оружием для защиты, а может, и нападения. Все оказалось намного сложнее, чем он думал. Сердце Рюноске тревожно екнуло.