My Religion

- Прости нас за такое обращение, но мы не можем допустить свершение святотатства. Ты должен это понять и одуматься. Молодой монах с печальным лицом поставил перед Акутагавой миску с едой, которую он тут же сбил связанными руками, и ее содержимое размазней растеклось по полу. Его запястья были туго обмотаны веревками, морским узлом закрепленными за ржавое кольцо в стене. Он мог лишь умываться и принимать пищу, шевеля ими вверх-вниз, как кукла марионетка. Натаниель на второй день его заключения привел в подвал двух монахов, и те помогли ему его связать. Акутагава вырывался изо всех сил, царапался и кусался, но, в конечном счете, они справились с ним. Сколько он здесь уже сидел, он не знал. Дни считать приходилось сном, как в те времена, когда он жил в трущобах. Каждый раз, когда Натаниель приходил, он осыпал его ругательствами и проклятьями. Священник молча слушал это, затем совершенно спокойным тоном спрашивал, не готов ли он «раскаяться». - Я не скажу тебе ничего, даже если ты будешь меня пытать, - осипшим от крика голосом, говорил он. Натаниель ставил перед ним ведро с чистой водой и ровным шагом удалялся, звеня ключами. Акутагаву мучил кашель, от которого раскалывалась голова и мутнело сознание. Принесенная монахами еда застревала в горле, он едва прикасался к ней, поэтому сил у него становилось все меньше. Он все время обдумывал план побега, но ничего толкового в голову не приходило. Между тем он без устали дергал веревку, постепенно пошатывая железку в стене. Один раз ему даже показалось, что она поддалась, но потянув сильнее, Рюноске убедился, что по-прежнему привязан к ней. Измученный своими попытками сбежать, Акутагава набросился на стакан вина, который ему принес Натаниель. Оно моментально ударило в голову, расслабляя уставшее тело. Фанатик сел рядом и, наблюдая, как парень жадно пьет второй стакан, сказал: - Скажи же, заблудший, что сделал с тобой Дазай? Всего одно признание, и ты выйдешь на свободу. - Уйди к черту, - прохрипел Рюноске, понимая, чего добивался Натаниель. Он засунул в горло два пальца и вскоре вызвал рвоту, избавляясь от дурманящего напитка. Ему нельзя было терять рассудок. Если ему развяжут язык, это станет для Дазая погибелью. Его мучитель, очевидно, понял, что пытками его не взять и решил действовать изощреннее: напоить его на голодный желудок и заставить рассказать обо всем. Акутагава всей душой ненавидел его подлость, прикрытую добродетелью. Держась за стенки грязного ведра, он взвыл от отчаяния, устало роняя голову. Если бы так же легко можно было избавиться от всей боли, накопившейся в душе. От воспоминаний. От Дазая. Акутагава не слышал, как уходил Натаниель. Он немного подергал веревочные наручники и тяжело рухнул на пол. Нужно было продержаться еще немного. Он столько раз преодолевал в своей жизни подобное состояние, что сейчас сдаваться было непозволительно. Акутагава привстал и изо всех сил дернул на себя веревку. Кожа от локтя до запястья стесалась и покраснела, любое прикосновение отдавало жгучей болью. Он продолжал дергать, останавливаясь лишь тогда, когда руки начинали неметь, а кожа приобретала синеватый оттенок. «Бесполезный, жалкий, животное» - набатом били в голове слова Дазая. Рюноске явственно их слышал. Похоже, он сходил с ума. «Он думает, что я сдался и позорно сбежал. Он презирает меня» - Акутагава с криком дернул веревки. Он вырвет себе руки, но докажет ему, чего он стоит. Послышался треск, и из стены посыпался песок. В глазах защипало. Акутагава согнулся в приступе кашля. Ладони, которыми он прикрыл рот, стали липкими и влажными от крови. Он стал вытирать руки об одежду и вдруг почувствовал непривычную легкость. С замиранием сердца он сделал несколько шагов к двери. Он был одной ногой на свободе. Осталось вырваться за дверь, когда кто-нибудь из «инквизиторов» решит его посетить. Организм предательски слабел. Акутагава прижался к стене, борясь с дурнотой, и снимал с запястий веревку. Пока он ждал шагов за дверью, перед глазами пронеслась добрая половина жизни. Он слышал, что люди перед смертью испытывают подобное. Она столько раз подходила к нему на близкое расстояние, и каждый раз он ее прогонял прочь. Один раз это сделал Дазай. «Лучше бы, черт возьми, не делал» - Акутагава начал впадать в панику. Казалось, еще немного, и его голова разорвется от напряжения. Дверь со скрипом распахнулась, в комнату упал бледный луч света. Выбравшись из-за двери, парень со всех ног бросился бежать по коридору. Сердце бахало в груди, готовое вырваться. На улице смеркалось. Акутагаву трясло от холода и страха, пока он без оглядки бежал по территории монастыря. По пути он несколько раз упал, ладони саднило, в довершение он разодрал шрам от ожога, когда перебирался по деревьям через ограду. Дорогу к дому Дазая он помнил лучше своего имени. Людей на улице почти не было, изредка мелькали темные, спешащие куда-то фигуры. Дыша через рот, он почти ползком добрался до крыльца и постучал слабеющей рукой в дверь. Домой… Осталось совсем немного. Акутагава постучал еще раз, и рука плетью упала на грязный коврик. Сердце разогналось слишком сильно и не хотело успокаиваться. Акутагава поднял глаза на выросшего над ним священника и был готов лишиться чувств, но слова Дазая его вернули к реальности: - Я предупреждал тебя, неблагодарный отброс, нарушишь правила, и двери этого дома навсегда для тебя закроются. Что, после нормальной жизни, не смог вернуться к своему жалкому существованию? Дазай был очень зол. А еще Акутагава почуял ударивший в нос запах спирта. Он пытался сказать хоть слово, но язык не слушался. Он стоял коленями на ступеньке, чувствуя жжение в глазах. - Убирайся отсюда, - Дазай потянулся к ручке входной двери, чтобы закрыть ее. Акутагава поймал священника за ногу, кривясь от боли в ладони. - Я не сбегал. Натаниель держал меня в подвале, - делая паузы, почти прошептал он. - Что за чертовню ты выдумал? Глаза священника расширились от удивления, когда он увидел красные рубцы на тощих руках парня. Он был немного подвыпившим, но с самого начала заметил, что Акутагава выглядит так, словно его долгое время пытали. Он заглушил в себе жалость, решив, что парень сам виноват, его никто не заставлял сбегать из монастыря. Теперь же дело принимало совсем иной оборот. Он поднял рухнувшего к его ногам ученика и потащил в гостиную. Сора принесла аптечку и таз с теплой водой. С ужасом Дазай рассматривал безвольно раскинутые руки Акутагавы, стирая засохшую кровь пропитанной антисептиком марлей. Жестом он велел Соре подать ему бинт. Алкоголь выветрился из головы, и Дазаем овладело нестерпимое желание растерзать того, кто сделал все это с его учеником. На себя он злился не меньше. Парень пострадал из-за него, из-за его принципов. «Видит бог, я не хотел отказываться от него. Никогда не хотел…» - Дазай коснулся губами холодных пальцев. Сидя у постели Оды, он думал точно так же. Тогда он обещал себе, что избавится от всех чувств и больше никогда ни к кому не привяжется, чтобы не испытывать потом терзаний. Его религия способствовала эту. Отказаться от мира, а вместе с тем и от привязанностей. Укрыться в прохладе храмов, найти защиту в темной мантии. С появлением Акутагавы он потерял свой покой. Сейчас его душа по-настоящему болела. Священник осторожно дотронулся до его плеча. Сора второй раз протянула ему вату с нашатырем, парень открыл глаза и закашлял. Очевидно решив, что он по-прежнему находится в подвале, Акутагава стал кричать и выдираться. Он перевернул перевязанной рукой аптечку и собрался куда-то бежать. Дазай заключил его в объятия и прижал к себе. - Ты со мной, Рюноске, успокойся. Акутагава продолжал трястись, уткнувшись лицом в плечо наставника. - Он хочет обвинить вас в совращении, - тихо произнес он. - Проклятый фанатик. Как ты сбежал? Ты его убил? - с тревогой спрашивал Дазай, сжимая в своей руке его пальцы. - Нет. В глазах Дазая появился хищный блеск. Он отстранил от себя ученика и подорвался со своего места: - Отлично, тогда я сам его убью. - Вы с ума сошли, Дазай-сан? - Акутагава вцепился в него. - Что вы говорите? - Да, - Дазай сел обратно и обхватил голову руками, - я, похоже, сошел с ума. - Вы же учили меня не мстить. Да и я не просил вас об этом. - Ты прав, я погорячился, - согласился священник, но по нему было видно, что он еще злился. Рюноске уснул на коленях у наставника. Дазай не решился его столкнуть, поэтому отвалился на спинку дивана и просидел так до утра. За ночь он несколько раз просыпался от кашля ученика, вставал и делал ему чай, затем возвращался на прежнее место. Акутагава жадно пил горячую жидкость, после чего моментально отрубался. Дазай пропустил утреннюю мессу, поскольку Рюноске проснулся только в полдень. Он огляделся и понял, что лежит на коленях дремлющего наставника. Потрогал его за руку, чтобы убедиться, что не спит. Дазай сразу же проснулся и притянул парня к себе. Мягко коснулся губами его щеки. - Дазай-сан, вы… - Акутагава был смущен и шокирован происходящим. Никогда наставник не был с ним таким ласковым. - Вы пропустили свою службу. - Я это знаю и без тебя. Ты похож на смерть, тебе нужно привести себя в порядок и поесть. Сора уже приготовила завтрак. Опираясь на его плечо, Акутагава побрел в ванную. Пока вода грелась, священник осторожно раздел его и усадил на табуретку, которую поставил в поддон. - Подними руки, чтобы не намочить бинты, - Дазай стал медленно лить на него воду. - Вода не сильно горячая? - Я могу сам помыться, - запротестовал Акутагава. - Сиди смирно, - строго велел Дазай. От прикосновения мягких любимых рук по телу пошли мурашки. Рюноске сжался, пытаясь скрыть свое смущение от глаз священника. Тот заметил это, усмехнулся и продолжил намыливать темные отросшие волосы ученика. Акутагава как никогда понимал сейчас значение слова «тепло». Ему было и страшно и приятно чувствовать себя так. Дом – это не крыша над головой, не еда и не стены. Это то, что избавляло его от скопившейся внутри темноты, что давало покой и надежду. В его потрепанной душе появилось что-то похожее на радость. По крайне мере, он всегда именно так себе представлял это чувство. Когда ты не должен больше бояться, страдать, злиться, и внутри теплом разливается блаженный покой. За него он бы еще несколько раз пережил то, что случилось с ним в монастыре. Акутагава сглотнул. Пережитый за все время стресс комом встал в горле, и он часто задышал, боясь позорно разрыдаться. - Рюноске? Дазай накинул на плечи ученика полотенце и заглянул в его влажные глаза. - Немедленно успокойся, - он поцеловал его в плотно сжатые губы. Акутагава судорожно вздохнул. - Тогда вы сказали, что вам это противно… - Это было тогда. К тому же, ты прекрасно понимаешь, что мы рисковали быть замеченными, но тебе хотелось острых ощущений. Я не прав? - Никогда не испытывал их нехватку. - Ну, тогда получается, что я ошибся. Этот разговор немного расслабил Акутагаву. Он часто возвращался к тому дню и вспоминал равнодушное, жестокое лицо Дазай и его это угнетало. Его наставник, напротив, напрягся и о чем-то задумался. Завтракали они в тишине. Акутагава все еще не верил, что находится дома. Он грел холодные руки о чашку с чаем и во все глаза смотрел на наставника, с невозмутимым видом читающего газету. - Я все жду, что в городе произойдет что-нибудь грандиозное, но оно не происходит, - Дазай отбросил газету в сторону. - Скука смертная. - Вас уже посвятили в викарии? - осторожно осведомился ученик. Дазай медленно кивнул. - Да. Но от этого еще скучнее. - Если вам это не интересно, зачем вы этим занимаетесь? Наступило молчание. Акутагава начал жалеть, что расслабился и перешел на такие откровенные вопросы. Лицо Дазая заметно помрачнело. Рюноске давно забрел в дебри его сознания, будил его и пытался захватить над ним власть. Несколько раз у него это получилось. Он заставил его сомневаться, желать, чувствовать боль. Все годы работы над собой насмарку. Все больше воспоминаний о прошлом, все меньше желания служить тому, во что он перестал верить после казни отца. Его настоящее лицо, каким оно было? Оно затерялось в толпах людей, в храмах, на площадях. Он сам не знал себя, а Акутагава видел в нем то, чего вроде бы уже давно не было. Он это буквально воскрешал. - Это была последняя воля моего умирающего друга. Акутагава равнодушно пожал плечами. - Не думаю, что теперь ему это нужно. Мертвые не видят ничего, кроме покоя и пустоты. - Значит, я давно уже мертвый. Что ты ждешь от меня в таком случае? - Ваши глаза бывают живыми. Я ни с чем это не спутаю, - Акутагава некстати вспомнил вытаращенные глаза у трупов в трущобах. По спине пробежал неприятный холодок. - Что ты можешь обо мне знать? - Ничего. - На этом нам стоит закончить этот разговор и возвращаться к своим обязанностям. Иди, учись, а я поеду по делам к епископу, - глаза священника снова стали непроницаемыми. Вернувшись в свою комнату, Акутагава внимательно рассматривал стены, предметы, криво убранную кровать. Он не мог припомнить, когда его так волновали подобные мелочи. Он провел рукой по запылившимся книгам на столе, вспоминая свои первые уроки с Дазаем. Тогда он его раздражал, он про себя называл его «святошей» и думал только о том, как использовать его и вырваться на свободу. До тех пор, пока он не заметил, что священник был совсем не тем, кем хотел казаться. Он настоящий вызывал уважение и некое восхищение, поддельный же раздражал. Акутагава увлекся разгадыванием его тайны и не заметил, как влюбился в эти загорающиеся гневом глаза, заставляющие подчиняться, жестокое лицо – не священника, а главаря, лидера, готового вести за собой. Он вообразил себе, что они были во многом похожи и со временем узнал, что был близко к правде. Они похожи. Дазай понимает его, соглашается во многом с ним, но не может этого признать из-за своих принципов. Стоило ему немного приблизиться к нему, как его сразу же откидывало назад, дверь перед носом закрывалась. «Сдаваться – не в моих правилах» - Акутагава не боялся узнать наставника ближе. Его влекла эта темнота.

***

После того, как Акутагава сбежал к Дазаю из монастыря, тот больше не заставлял его ходить туда на уроки пения. Из дома он выбирался только к врачу и иногда на побережье, куда священник стал ходить все чаще. Они ходили туда ближе к вечеру, когда лучи заходящего солнца окрашивали горизонт и ровной дорожкой простирались по морской глади. Акутагава кашлял от все еще холодного, хоть и тянущего весной, сырого воздуха. Один раз Дазай вытащил из шкафа в прихожей шарф и стал его наматывать на шею ученика. - Ненавижу их, - возмущался Рюноске, пытаясь снять его с себя. Наставник вцепился в концы шарфа и туго затянул. - Меня раздражает твой кашель. Всю ночь мешает спать. Ты вообще принимаешь лекарства? - Принимаю, - буркнул Акутагава. Последние несколько ночей Дазай не выгонял его из своей комнаты, как прежде. Он оставлял его в своей постели, но сам отодвигался на край. Обнимал его только утром, сонно прижимаясь, после чего переворачивал на живот и входил в вялое со сна тело. Акутагава недолюбливал такие пробуждения, но мягкие поцелуи в шею еще не проснувшегося до конца наставника успокаивали его. Дазай стал с ним ласковым, никаких презрительных слов и взглядов. Рюноске не мог привыкнуть к этому, его напрягали осторожные касания, долгие поцелуи. Он боялся расслабиться. Напряжение и страх были его постоянными спутниками, сложно было представить себе жизнь без них. Он стал ловить себя на том, что специально противоречил священнику, выводил его из себя, и тот начинал злиться, трясти его и угрожать побить. В такие моменты Акутагава заворожено смотрел на него и был готов подчиняться. - Тебе было намного лучше до того, как ты пожил в монастыре. Этот Натаниель… - голос Дазая стал злым. - Он продолжает строить свои козни. Мои подопечные в приюте рассказывали, что он и из них пытался вытянуть показания. Якобы я их совращал. - Это правда? - осторожно спросил Рюноске. Удивление на лице наставника быстро сменилось негодованием. - Еще один такой вопрос, и я без жалости выкину тебя на улицу. Они медленно шли по улице, Дазай периодически останавливался, чтобы поздороваться со своими прихожанами, улыбался детям и приговаривал «храни вас бог». Стоило ему остаться один на один с Акутагавой, его лицо принимало злое выражение. Рюноске был готов поспорить, что Дазай мог убивать. С ним он больше не видел смысла притворяться, поэтому Акутагава с каждым днем узнавал его все больше и временами по-настоящему побаивался. Ровно до тех пор, пока они не оказывались в одной постели, и Дазай не начинал целовать его шрамы запястьях, оставшиеся от веревок. Казалось, что он испытывал перед ним некое чувство вины за то, что случилось. Акутагава в этом не нуждался. Он не винил Дазая, но так же как и он тихо ненавидел его фанатичного соперника. Если бы Дазай дал указания его убить, он бы убил. Это было их общее желание. - Он пытается добиться моего запрещения в служении. Грубо говоря, меня просто отстранят от церкви, - рассуждал Дазай, опускаясь на холодный камень и глядя на шумящие волны. До них долетали холодные брызги, Акутагава передернулся и подвинулся поближе к наставнику. - Если это случится, вы ведь возненавидите меня, Дазай-сан? - с трудом произнес Рюноске. Дазай резко развернулся и серьезно посмотрел на него. - Я так похож на слабака? - он прихватил пальцами подбородок поникшего парня и уставился на его тонкие губы.- Я не беззащитный ребенок, Рюноске. Я видел побольше твоего, и без труда решу эту проблему. К тому же…Все это мне порядком осточертело. Слишком долго я вымачивал якоря. Глядя на спокойного наставника, Акутагава подумал о том, что он и сам был бы не против, если бы его отстранили от его должности. Быть может, он уже давно этого ждал. Рюноске своим глазами видел его отчаянную тоску, когда он по вечерам видел со стаканом виски на балконе, когда вот так стоял на берегу, впиваясь в синюю даль глазами. Он оживал только рядом с ним и еще тогда, когда рассказывал про все, что было связано с морем и кораблями. Акутагава не хотел молчать, но хотел дать ему понять, что он больше не бездушный, что он способен его понять и поддержать. Но было ли ему это нужно? Акутагава посмотрел в бесстрастное лицо наставника. Между ними разница почти в десять лет, Дазай давно выбрался со дна, многое пережил и многого достиг. Что он может сделать для него? С ним или без наставник спокойно со всем справляется. В отличие от него самого. А Дазай между тем думал о том, как купит небольшое парусное судно у старого знакомого и, забив трюм алкоголем, пустится в плавание, оставляя за спиной серый, надоевший до смерти город. Сколько раз он душил в себе эти мечты, казавшиеся тогда недостижимыми и непозволительными? Один раз он дал себе слабину, и с тех пор его мир терпел необратимые изменения. Он не смог стать святым отцом, образцом правильности для Акутагавы, вместо этого он наоборот спустился к нему. Он - не священник. Он сын морского разбойника, в его крови та же чернота, что текла в жилах Рюноске. Только этот парень никогда не сдавался и не изменял себе. Дазай видел в решительность в его глазах и сам ощущал прилив сил. - Я не жду этого, но и не боюсь, - после длительного молчания продолжил Дазай. - У меня всегда есть запасной план. Акутагава понимающе кивнул и закашлял. - Мое сердце никогда не принадлежало ни религии, ни чему-либо еще. Оно живет здесь, на причале. Если церковный суд меня извергнет из сана, я уйду в плавание. - Вы возьмете меня с собой? - выдавая голосом волнение, спросил ученик. - Не знаю, не знаю, - покачал головой Дазай. По приходе домой, священник с порога увлек ученика в долгий глубокий поцелуй, впиваясь руками в его выпирающие лопатки. Акутагава был прижат им к стене и охотно отвечал, моментально теряя голову. Ему казалось, что Дазай был на грани нервного срыва. Он вел себя слишком возбужденно, выплескивал скрываемую ярость и какое-то недовольство. Он вынужденно оторвался от ученика, чтобы дойти до своей спальни, где усадил его на себя и принялся стаскивать одежду, не давая ему и секунды для возражений. - Вы поплывете без меня? - спрашивал Акутагава, сверху вниз заглядывая в мутные глаза наставника. - Да хватит мне «выкать», Рюноске, - Дазай подхватил его за спину и перевернул, меняя положение. - Ты такой наглый, а мое имя произнести боишься? - его пальцы слегка сжимали ученика за горло. Тот сглотнул. - Я ничего не боюсь, - возразил Акутагава. - Ну, конечно, конечно, - издевался Дазай. Его движения становились исступленнее, Рюноске с силой отстранил от себя его руку, бросая короткий, но красноречивый взгляд исподлобья. Зацепил ногами и прижал к себе: - Почему вы не отвечаете мне? - Черт… - выругался Дазай. - Я сам еще не решил. Перевернись. Акутагава зло скрипнул зубами, но просьбу наставника выполнил. Уперся локтями в матрас, плавно выгнулся. - Осаму… - тихо выдохнул он, чувствуя поцелуй в плечо. - Продолжишь в том же духе, и мне придется взять тебя с собой, - Дазай тихо рассмеялся. На самом деле, Акутагава был сбит с толку планами Дазая. Он только недавно по-настоящему привык к жизни в этом доме, поэтому снова менять место жительства ему не хотелось. Но если наставник хочет этого, он последует за ним. Рюноске все же надеялся, что это всего лишь слухи, и что Натаниелю не удастся так легко разрушить все, чему Дазай верно и преданно служил столько лет. Акутагава жалел, что тогда был так слаб, что смог лишь позорно сбежать, но как бы относился к нему Дазай, если бы узнал, что он убил человека? Он учил его прощать, и Рюноске не хотел снова разочаровывать его. Он замечал за собой, что становился лучше, спокойнее. По крайне мере, пока Дазай был рядом. Он тихо прижался к мирно спящему наставнику и закрыл глаза. Он кривил душой, когда дерзко заявлял, что ничего не боится. Он боялся только одного: снова потерять его. Утром их разбудили доносившиеся с улицы крики. Дазай, ругаясь, лениво поднялся, накинул сутану и пошел к дверям. Кто-то сильно колотил по ней. Проходя по коридору, он увидел в окно, что перед его домом собралась целая толпа народа, кричащая и что-то требующая от него. У многих в руках были иконы, кресты, они сотрясали ими в воздухе. Среди них были хорошо знакомые ему лица. Дазай тяжело вздохнул и потянулся к задвижке на двери.