My Religion

- Лжесвященник! Содомит! - доносились Дазаю в след крики, когда он следовал за процессией в зал, где ему предстояло предстать перед церковным судом. Натаниель несколько дней тому назад собрал толпу верующих, агрессивно настроенных против Дазая. Нашлось-таки несколько мальчиков из приюта, согласившихся дать против него показания. Не осталось в городе католика, который не знал бы о том, что недавно посвященный в викарии священник развращал мальчиков, а с одним и вовсе проживал «во грехе» под одной крышей. Эту историю передали церковному руководству, и они приняли решение его судить. Слушая длинную вступительную речь епископа, Дазай лениво зевал. На него напало полнейшее безразличие. Происходящее не укладывалось в его голове. Его «духовная паства» так легко отвернулась от него. Он видел в толпе лица любимых учеников, хорошо знакомых прихожан, и его посетило давно забытое чувство разочарования. Он уже переживал это однажды. Тогда он потерял всего пару лет работы на главаря, сейчас он видел, как стиралось целое десятилетие. Если бы в зале суда был его покойный товарищ, что бы он сказал на это? Осудил его со всеми? Презрительно отвернулся? В детстве он признавался ему, что был влюблен в Натаниеля. Ода не осуждал его. «В твоих чувствах нет ничего греховного» - так он говорил. Тогда он не понимал, почему Ода не видел в этом ничего плохого. Только он мог бы объяснить, почему их связь с Акутагавой была с одной стороны, воплощением греха, с другой, чем-то светлым, дающим надежду. Увлекшись ей так сильно, Дазай променял ее на обещание, на обязанности, на покой. Он нашел в этом парне потерянные частички своей души и, борясь против себя самого, тянулся за ними. Все, что он искусственно растил в себе годами, растворилось в небытии. «Сплошная бессмыслица» - думал Дазай, потерянно слушая осуждающие речи церковников. - Скажи мне, святой отец, эти обвинения – это клевета или ты, действительно, пал так низко? - строго спрашивал настоятель. Видимо, он до последнего не хотел верить в то, что Дазай был виновен. Дазай устало вздохнул и встал со своего места. - Ложь – страшный грех, так вы учители меня, наставник. Я с чистой совестью могу сказать, что никогда не сотворил ничего плохого со своими учениками из приюта. По залу пошел взволнованный шепот. - А что ты скажешь про мальчика, который жил и поныне живет в твоем доме? - вмешался Натаниель. - Что я скажу, брат Натаниель? В ту ночь, когда он пришел ко мне изможденный и израненный, после того, как ты его держал в подвале, я был готов прийти и убить тебя. Был готов попасть в ад, как убийца. Тебе повезло, что он удержал меня, - в глазах Дазая появилась нескрываемая ненависть. - Тишины, пожалуйста, - вмешался церковный судья, потому что в зале снова поднялся шум. - Что ты говоришь такое, Дазай? - шокировано спросил настоятель. - Этот мальчик одержим. Он искусил тебя и ввел тебя в страшное заблуждение. Я наложу на тебя епитимию, а его следует запереть в монастыре на долгие годы. - У вас нет такого права, настоятель. - Ты глубоко заблуждаешься, - заговорил епископ. - Ради его спасения я помогу это организовать. Дазай начал терять свое хладнокровие. От мысли, что церковь снова причинит вред Рюноске, он выходил из себя. Перед глазами все еще стояло его изможденное белое лицо, когда он рухнул к его ногам на пороге дома. - Вы правы, я виновен. Я поддался искушению. Я совратил его. Накладывайте на меня пожизненную епитимию, запрещайте в служении. Акутагава пострадавший, он ни в чем не виноват. Он не слышал, как судья выносил ему приговор – он сделал это раньше, сделал это сам. Погрузившись глубоко в себя, Дазай чувствовал сосущую пустоту внутри. В подавленном состоянии он покидал зал, не замечая доносившихся в след оскорблений. Дворами он побрел в сторону своего дома, отрываясь от кричащей толпы. Все было разрушено. Он должен был страдать, каяться и молиться. Если бы он был истинным святым отцом. Но он был никем. Ода всегда был уверен в своей вере и спокоен, а он же всю жизнь метался, сомневался и искал способы уйти от реальности. Он играл чужую роль и теперь, когда его от нее освободили, что ему было делать? Акутагава вздрогнул, когда на пороге дома появился Дазай. У него был настолько убитый вид, что ученик опешил и не смог и слова вымолвить. Наставник молча отстранил его в сторону и пошел в свою комнату. Там он достал бутылку и жадно припал к ней, запрокидывая голову. Рюноске столбом стоял в углу, украдкой поглядывая на него. - Что тебе нужно от меня, Рюноске? Смотри, наслаждайся. Я раздавлен. Я столько раз причинял тебе боль, и вот теперь ты отомщен. Может, хочешь внести свою лепту? - Нет, - возразил Акутагава. - Мне не за что вам мстить. - Ты уверен? Тебе не приходило в голову, что все, что тебе нравится во мне – это ложь, которую ты сам додумал и приукрасил? Или гордыня в тебе решила, что ты можешь знать меня настоящего? - Я не маленький наивный мальчик, как вы думаете. Я все понимаю, только это меня не останавливает. Сейчас вы пытаетесь вызвать у меня злость, хотите, чтобы я разочаровался в вас, - Рюноске смотрел на застывшего наставника, сомневаясь, что тот его слышит. - Ты, действительно, наивный, если думаешь так. Моя жизнь сплошная ложь. Я никогда не верил по-настоящему в бога. Никогда не любил людей, - голос Дазая дрожал, Рюноске показалось, что он начал сходить с ума. - И ничего к тебе не чувствовал. Я просто видел в тебе себя, каким я был раньше. Рядом с тобой я просыпался и возвращался в прошлое. Но именно ты, Рюноске, мне безразличен. Я просто использовал тебя. Акутагава слушал исповедь священника и видел, как дрожат его руки. Он никогда не позволял себе быть при нем слабым, сейчас же он буквально опустился на колени. Тот Дазай, которого он уважал, исчез, осталась оболочка потерянного, разочарованного человека. Акутагава не хотел видеть его таким. От вида сломавшегося наставника, хлещущего из горла алкоголь, ему было противно. Одним прыжком он оказался около него и выбил ногой бутылку. Она отлетела в сторону и со звоном разбилась. В воздух поднялся сильный запах спирта. - Зачем вы так опускаетесь? - он схватил священника за плечи. - Жалкое зрелище. Скажите честно, что вам никогда не нравилось быть священником. Из всего сказанного вами, я верю только в то, что вы все время живете во лжи. Дазай поднял на него спокойный взгляд. - Особенно это касается тебя. Думаешь, если бы я тебя любил, я бы пытался все время от тебя избавиться? Бросал в монастырь, на растерзание фанатичным наставникам? Хотя кому как не мне знать их меры воспитания. Мне повторить еще раз, что ты мне безразличен, чтобы ты понял это? - Тогда убейте меня, - Акутагава отпустил его и присел перед ним на корточки. - Вам это принесет облегчение? Я раньше боялся смерти, теперь не боюсь. Пока я не знал, что такое боль внутри, я жил намного лучше. Моя боль - вы, Дазай-сан. Не хочу быть вам противным, быть вами презираемым, это слишком... - он прижал руку к груди, сгибаясь как от сильного кашля. - Слишком больно. Дазай равнодушно смотрел, как по щекам парня катились крупные слезы. Он доводил его целенаправленно, мучил, стараясь задеть. Хотелось заразить собственными терзаниями и его, чтобы хоть один человек на свете ощутил его копившуюся годами боль. Ему больно... А сколько раз было больно Дазаю? В детстве, когда казнили отца, в монастыре, в компании, где его подставили, когда умирал единственный друг, сегодня на суде, когда все презирали и оскорбляли его? Хоть один человек мог об этом знать? Он жил с этим и не мог себе позволить вот так плакать от боли. Он копил все внутри, и оно превращалось в безразличие. Он еще более бездушный, чем Акутагава. Называя его так, он всегда чувствовал укор собственной совести, которую заглушал. Он был готов повторить это бесконечное множество раз, чтобы хоть немного облегчить душу, чтобы не быть настолько одиноким в своей темноте. Это приносило смутное облегчение. Он никогда не мог плакать, Акутагава, оказывается, мог. - Что, ненавидишь меня теперь? - Дазай смахнул пальцем слезу с бледной щеки ученика. Акутагава промолчал и грубо оттолкнул его руку. - Лучше уйди, чтобы больше не чувствовать это. Со мной тебе всегда будет больно. - Вы снова лжете. Мне было с вами тепло много раз. - Ты себе придумал это. Ты не нужен мне. Акутагава нервно усмехнулся. - Зачем вы повторяетесь? Пытаетесь убедить меня или себя? Дазай упал на его плечо головой, впиваясь рукой в волосы. - Рюноске... Ты моя ошибка. Мое проклятье, если тебе так будет понятнее. Но я не жалею об этом. И продолжать не собираюсь, я и так слишком многое потерял, - Дазай замолчал. Бесстрастное молчание ученика раздражало. - Ты спустя пару лет поймешь, что это самое верное решение. Ты будешь ненавидеть меня и радоваться, что я оставил тебя в покое. - Буду? - лицо Рюноске сделалось злым. - Я уже вас ненавижу. Он оттолкнул от себя священника и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Дазай проводил его потерянным взглядом. - Больно, говоришь? - прошептал он. Нагнувшись, собрал рукой мокрые осколки битого стекла. Они блестели при свете свечи. Точь-в-точь, как мокрые от слез глаза Рюноске. - Мне намного больнее. Дазай сжал пальцами стекла, наблюдая, как тонкие струйки крови стекают по пальцам. Немой крик застыл в горле, так и не вырвавшись наружу, резал все изнутри, полосуя старые шрамы. Он – человек без лица, запутавшийся во всем и разочарованный в мире и в себе. Вместе с чувствами просыпалась боль, которую он так боялся испытать, от которой прятался и бежал, заглушая молитвами и алкоголем. «Я безнадежный грешник, - думал он с отчаянием, - и самый мой страшный грех – это ложь. Она давно сожрала меня, я не знаю, что вообще теперь осталось от меня». В комнате стало темно, ветер задул догорающие свечи. Дазай прижимался к холодному дивану, и ему как в бреду казалось, что Рюноске все еще сидел в комнате. Где-то совсем рядом, он почти слышал его шумное дыхание. Акутагава продолжал жить у Дазая, но все, что между ними так сложно строилось, рассыпалось карточным домиком. Пересекаясь с ним в гостиной, встречаясь взглядом, он чувствовал желание бросить все и уйти от источника боли. Дазай перешел все границы, играя на его гордости. Рюноске даже казалось, что он, действительно, был на шаг от того, чтобы возненавидеть наставника. Он слишком многое преодолел и вытерпел ради его расположения, и к чему это привело? Он стал зависимым, жалким, слабым. Акутагава все чаще вспоминал, как воровал и дрался на улицах, как шел своим одиноким путем, не боясь ни черта, ни бога. Дазай же стал для него чертом в образе бога, с теплыми руками и холодными равнодушными глазами. Он был готов молиться ему, как богу и отдаваться ему, как самому настоящему демону похоти. Он стал религиозен, и религия в который раз отвергла его. Акутагаве захотелось разорвать эту связь, вернуться к полному безверию. За всеми богами кроется двуличие и ложь. Одной рукой они спасают, другой убивают. Одним дают все, у других же забирают последнее. - Я продаю дом, - как-то за завтраком заявил Дазай. - Как я и планировал, я отправляюсь в плавание. Я сотру все, что меня связывает с этим городом. Сору я возьму с собой, она спокойная и тихая, как ангел. Покой и тишина… То, в чем я нуждаюсь. Тебя я устроил на работу помощником старого знакомого на таможенном посту. Жилье тебе дадут. - В этом не было необходимости. - Это мне решать. Я всего лишь довел дело до конца. Чисто по-человечески, я не могу тебя бросить, - Дазай избегал смотреть на ученика. - В таком случае, я готов приступить к работе сегодня, - холодно откликнулся Акутагава. - Твоя решительность, как всегда, на высоте. Завтра утром я пойду в порт по своим делам и передам тебя работодателю. Можешь начинать собираться. Все звуки казались Рюноске слишком громкими. Дазай размешивал в чашке чай, и этот монотонный стук заполнял все пространство. Он раздраженно отодвинул стул и вышел из-за стола. Находиться рядом было невыносимо… Он все время смотрел на руки наставника, понимая, что больше не имеет права их касаться, сплетаясь пальцами, и ощущать их тепло. Его губы, касавшиеся чашки, больше не будут целовать его, тихо звать по имени днем, и протяжно ночью в порыве страсти. Он был рядом и в то же время так далеко, как бог, в которого ревностно верили католики и который жил, по их мнению, где-то на небе. Один шаг и целое космическое пространство отделяли его от этого поддельного бога, больше походящего на дьявола. Акутагава был готов выть от бессилия. Это была самая настоящая ярость, так хорошо знакомая ему с детства, когда он не мог ничего сделать, только молчать и ненавидеть. Когда Дазай говорил, его кожу покрывали мелкие мурашки. Он хотел ослепнуть и оглохнуть, лишь бы больше не испытывать этого. Слово ранит и убивает не хуже ножа. До чего нелепым Рюноске казалось это раньше, и как же хорошо он понимал это сейчас, когда был обездвижен и распят словами Дазая. Он с легкой руки стер все эти месяцы, что они провели вместе, вернувшись к тем натянутым холодным отношениям, какие были между ними в первые дни знакомства. Вечно занятый своими делами строгий учитель и его подопечный. Ничего лишнего. Видевший Дазая совсем другим, Акутагава хотел ударить его, разрушить нелепые декорации и заставить его злиться, ругаться, желать. Заставить его чувствовать. До глубокой ночи Рюноске сидел в своей комнате. Яркий свет полной луны падал на стол, поблескивая в позолоченных буквах на книгах. Он не возьмет с собой ничего из этого дома. Чужой плащ на плечах давил, хотя по размеру был ему велик, хотелось его скинуть и сжечь со всеми этими книгами. Бесконечное множество раз он смотрел на этот холодный лунный диск, сидя на улице в трущобах и задавался вопросом, зачем он вообще существует. Во мраке ночи обнажались все его затаенные в уголках души страхи и обиды, он был всего лишь брошенным и слабым подростком, воющим весь день за свое право на жизнь. Тогда он думал, что это жизнь. Пригревшись в доме Дазая, привыкнув к его заботе и своеобразной ласке, он забыл, каково это – быть брошенным. Теперь ему предстояло вспомнить это, прочувствовать всеми фибрами души. Сопротивляться и бороться… Был ли теперь в этом толк? Безвольной походкой лунатика он направился по коридору в комнату Дазая. Его ноги перестали принадлежать ему, они сами несли его, не подчиняясь контролю разума. Хотелось сорваться на крик, наброситься с кулаками на жестокого предателя и сбить с его лица лживую маску бесстрастности. Вместо этого Акутагава залез на кровать наставника и насильно поцеловал его, не обращая внимания на отсутствие у того всякой реакции. Он просто лежал, позволяя ученику делать это с собой. Никогда прежде Рюноске не проявлял по отношению к нему такой наглой грубой силы. Он был немного шокирован и пытался вразумить его спокойным вкрадчивым голосом: - Не нужно, Рюноске. Не делай себе хуже. - Вы лицемер, - Акутагава прижал его руки к матрасу, впиваясь ногтями в кожу. - Докажите мне, что вам все равно, - он припал к его шее поцелуем, от которого на утро непременно останется грубый лиловый след. Дазай шумно выдохнул и предпринял слабую попытку отстранить от себя ученика. Его тело моментально реагировало на прикосновения Рюноске. Он знал все его слабые места. Почти, все. Он и представить себе не мог, насколько глубоко внедрился в душу наставника и какой хаос посеял там. Чувствовать больно, а Дазай ненавидел боль. Легче все стереть и начать заново. Совсем скоро он будет далеко от этого места, морской ветер очистит его, волны унесут все воспоминания и тревожные мысли. Только по ночам, в душной каюте он будет вспоминать эти темные, огнем горящие глаза и до дрожи нуждаться в этом доводящим его до сумасшествия теле. Призывая всю силу воли, он сомкнул зубы, чтобы не сказать того, чего боялся больше всего на свете. Обнажить перед учеником свою настоящую сущность, что он так долго и так старательно связывал железными оковами. «Ты выпотрошил меня, дьяволенок, опустошил, раздробил на кусочки» - роились в голове мысли и едва не слетали с губ. После этого он не сможет жить как прежде, он навсегда утонет в этом омуте. Акутагаве нельзя это знать. Для него будет лучше, если он возненавидит его, а потом и вовсе забудет, когда заживет своей жизнью и встретит хороших людей. Честных, настоящих, способных внести в его жизнь что-то кроме боли, разврата и лжи, которыми он был глубоко пропитан. Он не может дать ему ничего хорошего и светлого. Потому что в нем самом этого никогда не было и не будет. Он не имел права претендовать на то «светлое чувство» в душе Рюноске, о котором он ему говорил. - Иди уже сюда, - тихо произнес Дазай, запуская руку в волосы парня и притягивая его к себе. Акутагава вытер губы тыльной стороной ладони и приподнялся. В его безумном взгляде читалась радость победителя. - Судя по вашей реакции, вам далеко не все равно. - Когда же ты заткнешься, - он снял с себя медальон-ладанку и ловким движением накинул цепочку на голову ученику. Рюноске поежился от холодившего кожу железа. - Зачем мне это? Оставить вместо себя жалкую железку… Акутагава горько усмехнулся. - Сдам при первой возможности в ломбард. - Как пожелаешь. Дазай скользнул вниз по его спине влажными пальцами. Обычно он мало времени уделял подготовке, предпочитая резко входить в тело ученика. Ему всегда нравилось причинять ему боль. Акутагава сжался, чувствуя в себе его пальцы. - Ломаете комедию? Хотите меня унизить своей жалостью? Давайте, сделайте это как тогда в монастыре, чтобы я потом мучился от боли. Вам же это нравится, священник-садист, - голос Рюноске срывался на хрип. - Хорошо. Наделанное спокойствие наставника доводило до бешенства. Акутагава сам двигался на нем, уперевшись ладонями в его напряженные плечи. От поцелуев упрямо отворачивался, как от чего-то неприятного и мерзкого. Ему было по-настоящему мерзко испытывать настолько сильное, не поддающееся контролю влечение к этому человеку. Когда все закончилось, он скатился в сторону и затих. Дазай скрывался в тени, падающей от занавесок, и он был рад, что не видел его лица. Все так же молча, Акутагава опустил босые ноги на пол и потянулся за одеждой. - Ты можешь остаться здесь, - послышался голос наставника. Рюноске захотелось его ударить, но он сдержался. Не удостоив его взглядом, он небрежно накинул плащ и исчез в темном проеме коридора.

***

Оставленную на память ладанку Акутагава не стал сдавать в ломбард, как грозился. Ее и плащ он взял с собой, от тома катехизиса, который ему предложил забрать Дазай, наотрез отказался. Он презрительно швырнул его ему на кровать, простыни которой впитали всю их неправильную безумную страсть, не имеющую с религией ничего общего. Одна «любовь» обещала рай, другая ад и вечные мучения. Акутагава прочитал достаточно много книг, но разницы так и не увидел. За что церковный суд осудил Дазая и сделал его таким слабым и потерянным? Они отняли его у него, как болезнь, как холера, отнявшая жизни бедняков и обошедшая стороной город. Он продолжал быть тем, у кого забирают. Он был беспомощен против этой силы. Жалкая песчинка в морской стихии, гоняемая волнами по дну. С такими мыслями он встречал свое третье утро на новом месте. Это была маленькая комната на первом этаже старого обшарпанного дома, напоминающего тюрьму. Он располагался в километре от порта и представлял из себя общежитие для приезжих портовых рабочих, грузчиков и моряков. Под окном громко ругались рабочие, дым их крепких сигарет валил в комнату. Акутагаву он душил. Кашляя, он побрел на общую кухню за чаем. Там завтракал его сосед – грубый крупногабаритный мужичина, руки которого покрывали выцветшие наколки. - Доброе утро, парень, - добродушно произнес он. Акутагава кивнул. Через час он должен был быть в таможенной конторе работодателя и возиться с кипой скучных бумажных отчетов. Большего от него не требовали, платить обещали достаточную для проживания сумму. Сухо прощаясь с ним, Дазай заметил, что изначально они так и планировали поступить. Он должен был встать на ноги и перейти на собственные хлеба. Не было разговоров о том, что он будет всю жизнь жить с Дазаем. Тогда зачем он приручил его, привязал к себе, если собирался вот так выбросить? Ошибка. Досадное клеймо, поставленное прямо в самое сердце. Акутагава оставил недопитый чай и побрел в контору, понуро опустив голову. Путь до места работы лежал через доки и неприглядные бараки. В воздухе повис запах гари, масла и дешевого табака. Рюноске с облегчением вздохнул, когда зашел в недавно отремонтированное здание таможенного пункта. Работодатель – пожилой спокойный мужчина, хорошо к нему относился, но к опечаткам и недочетам в работе был крайне придирчив. После методов обучения наставника Акутагаве казалось это верхом доброты. - Это последний отчет о проверке на контрабанду, - он положил перед ним кипу криво исписанных бумаг. - Перепиши в журнал и потом отдай директору в соседней комнате, он должен расписаться. - Я вас понял. Монотонная работа помогала отвлечься от неприятных мыслей. Акутагава старательно выводил буквы, пытаясь сконцентрировать на них все свое внимание. Дазай готовился к отплытию. Скоро он покинет неприятный ему теперь город. Может, оно и к лучшему. Чем дальше он будет, тем легче Акутагаве будет забыть его. Он не терял надежды, что сможет это сделать. Иначе, он просто не сможет примириться с новой серой реальностью. Мысли о нем нужно было обрывать на корню, рубить еще живые стебли, обвившие все его артерии и вены. С этой целью он стал много ходить пешком после работы а, вернувшись, без аппетита съедал купленные у уличных торговцев морепродукты с недоваренным рисом и заваливался спать. Ночью было хуже всего. Шумевшие за окном волны, казалось, раскатывались внутри него, сердце ныло тупой необъяснимой болью, а перед глазами появлялось лицо Дазая. Оно было то добрым, то жестоким и холодным, как в последние дни, его голос намертво засел в ушах. Акутагава несколько раз просыпался от ощущения, что его теплая рука, пахнувшая ладаном, трепала его по голове. Потерянно смотря вокруг себя, он не видел ничего, кроме белых стен с местами потрескавшейся штукатуркой и низкого потолка, покрытого копотью. В воздухе стоял запах табачного дыма, от которого все скручивалось узлом тоскливой безнадежности. Отчаяние довело Рюноске до странных мыслей. Он вдруг решил поверить в бога и начал утрами и вечерами молиться, представляя, что рядом стоит Дазай. Его образ возникал в голове каменной скульптурой, похожей на ту, что он видел в галлюцинациях, когда потерял сознание на рынке. Решив, что этого мало, он выбрался в свой выходной в город и знакомой дорогой пошел к храму, где раньше служил Дазай. Он был готов смириться и просить чуда. У кого именно, он сам не понимал. Разглядывая яркие витражи, он видел на них своего наставника. Он давно покинул храм, но здесь все еще оставались его частицы. В воздухе, пропитанном ладаном и благовониями, в стекающем по свечам воске, во всем. Рюноске допускал, что он сходил с ума, но желание вернуться к Дазаю оказалось сильнее его. Он думал только об этом. Он молился и обещал больше никогда не вступать с ним в отношения, лишь бы иметь возможность просто находиться рядом. Он будет вечно молчать, как немая служанка, если придется. Он сможет. «Только…Верни мне его. Ты забрал у меня брата и сестру, ты бросил меня умирать на улицах трущоб. Я считал тебя жестоким, лживым. Если ты сотворишь чудо, и я снова буду с Дазаем, я забуду это и уверую» - в отчаянии шептал он, сидя в пустом храме. Каменная фигура наставника снова возникла перед глазами. Из храма он выходил раздраженный и взволнованный. Радовала мысль, что ни Дазай, ни кто-либо еще не видели его таким униженным и подавленным. Ему самому не хотелось об этом вспоминать, когда он покидал здание храма в сомнениях. Его не покидали мысли о том, что он занимается ерундой. Он слишком многое повидал за свои восемнадцать лет, чтобы еще во что-то верить, но это приносило небольшое облегчение. Давало подобие надежды. Он был настолько погружен в себя, что не заметил из-под земли выросших подростков, которые с криками ринулись в его сторону. - Из-за тебя отстранили нашего преподобного отца, ты демон! - наперебой говорили они, швыряя в его сторону огромные булыжники. Давно не участвовавший в драках, Рюноске пытался защититься, инстинктивно закрываясь руками. Что он мог сделать против толпы, кидающей в него камни? Оставалось только бежать. Позорно бежать, чего он раньше никогда себе не позволял. Его чувства сделали его слабым. Ему сохранили жизнь ценой его свободы. Дазай дал ему тепло, дом, научил чувствовать, чтобы потом бросить его обратно во мрак и холод. Человеком быть больно. «А каково это, быть богом, Осаму?» - Рюноске стер выступившую на губах кровь. Один камень попал ему в голову, от удара в глазах потемнело. Он чувствовал привкус железа и песка на языке. Подростки преследовали его до промышленного района, где ему удалось скрыться за доками. Он еле стоял на ногах, был весь в ушибах и кровоподтеках. Садясь на пыльные камни, Рюноске закрылся окровавленной рукой от солнечных лучей и непонимающе посмотрел на небо. Когда все пошло перед глазами яркими пятнами, к нему подбежал испуганный рабочий и начал что-то спрашивать. До отплытия корабля оставалось два часа. Команда Дазая, состоящая из пяти человек давно была в сборе и ожидала приказа к отплытию. Он все еще стоял на причале, щурясь, всматривался в толпу. Вот, мимо прошел невысокий худощавый парень, и Дазай едва не окликнул его, но вовремя увидел его лицо, совершенно не похожее на лицо его ученика. Он пнул кончиком ботинка мелкий камешек, поднимая столп пыли. Акутагава знал, день и час его отплытия. Они стояли в порту лишние полчаса, и у Дазая появилась мысль, что парень не придет. Быть может, он привык к новой жизни и смог выкинуть его из сердца. Как раз этого Дазай и добивался. Так было проще, так было правильнее. Он не хотел признаваться себе в том, что больше всего на свете хотел увидеть его среди толпы. Но время шло, а Акутагава все не появлялся. Дазай до крови закусил губы и медленно поднялся по трапу, продолжая оборачиваться. С тяжелым сердцем он отдал приказ матросам отчаливать.