Зимний рассвет

      Барнс поднял безвольное тело агента на руки и отнес на диван в гостиную. Эхо выстрела гудело в его ушах. Сначала «я дочь Вольфганга фон Стракера», а затем «бум!» – он выстрелил. Как же Барнс был благодарен богу, что Щ.И.Т. имел высокие технологии, и обойма оказалась холостой. Точнее, с нейротоксином. Когда Эсме упала на деревянный пол террасы, и Баки понял, что он все же выстрелил... Вскоре он не увидел крови. Синева в её венах исчезла, а Эсме дышала. Как можно осторожнее уложив девушку на диван, Баки пригладил ее светлые волосы. Так... необычно. Дверь была открыта, – он не спешил сбежать из хижины агента Щ.И.Т. и дочери главы Гидры; он остался с ней. С Оливером, испуганным выстрелом. Эти тринадцать часов прошли в полном спокойствии: что бы ни сделала Эсме с ребенком, – после их медитации, он смог успокоиться, даже поел без последствий небольшой ломтик яблока и хлеба. Но что-то случилось с Эсме… Оливер извинялся перед Баки, хотя тот не понимал, почему. Когда в первый раз агент ушла в квинджет, а он в хижину – Оливер примерил его на роль своего защитника: не полностью, но он доверился ему, что поразило Баки. Иногда он... иногда Зимний солдат выбивался наружу. Рассматривая костлявого Оливера, он внутри думал, как легко было бы сломать ему шею и позвоночник. Приходилось идти в ванную комнату и умываться ледяной водой. Такое уже случалось рядом с Эсме, – эта глупая девчонка просто игнорировала опасность. Баки был также благодарен Эсме. Возможно поэтому он не ушел, как только предоставился такой легкий шанс. Нет. Баки присел на стеклянный стол напротив дивана, решив, что от его веса он треснет, и ждал, когда Эсме очнется: ее грудь медленно вздымалась и опускалась. Грудь... Баки почувствовал, как горит лицо, – он слишком долго не отводил взгляда от ее груди. Сам себе начал нагло врать, что лишь смотрит, как девчонка размеренно дышит. Господи... было глупо отрицать, что агент не получила от природы красоту: светлые волосы и брови, зеленые глаза с коричневыми крапинками... Баки замечал, как сама Эсме вела носом возле него или задерживала внимание на его спине. Оливер встал рядом с головой Эсме и невесомо коснулся ее лба, покрытого испариной. — Столько боли... — мальчишка отдернул руку, как от раскаленной кочерги. — Она поэтому хотела, чтобы ты в нее выстрелил? Сомкнутые в замок пальцы скрывали половину лица Барнса, когда он посмотрел на тощего ребенка. «Столько боли». Оливер показал ей свое воспоминание с Вольфгангом... с ее отцом – и тогда Эсме ушла. Скорее всего в Щ.И.Т., ведь кто-то там мог знать о положении старшего фон Стракера в Гидре. Очевидно, этот кто-то знал и этот кто-то был близок к Эсме, иначе бы она не вернулась в хижину с мыслью о собственном убийстве. Ей не хватало сил оборвать свою жизнь? Вот же слабачка. Так еще заставила Барнса сделать грязную работу за нее! Баки хватало невинной крови на руках. — Я могу пробудить ее сознание, — тихо предложил Оливер. Барнс на мгновение задумался. — Не надо. — отказался он. — Иди, перекуси немного, ладно? Я справлюсь. Мальчик послушно кивнул и исчез из поля зрения. Только инстинктивно Барнс знал, где ребёнок, и слышал: сначала хлопнула дверца холодильника, потом топот ног: дверь в спальню Эсме закрылась. Оливер оккупировал ее комнату без разрешения и каких-либо сомнений в обратном. Его не стесняло то, что в постели до него спала Эсме, да и вообще, что это только ее личная спальня. Там был телевизор, туалет, окно и большая, уютная кровать. Баки не пытался переубедить Оливера в смене его локации. Тем более, что сама Эсме отдала хижину в их распоряжение. Просидев еще полчаса, подслушивая размеренное дыхание, Баки вскоре увидел, как Эсме открыла свои безжизненные глаза. Она разочарованно выдохнула. — Какая жалость, — прошептала девчонка, осознав, что за пистолет сунула в руки Барнса. А затем он увидел, как слезы скапливались в уголках её ореховых глаз. Протянув свою металлическую руку, Баки дотронулся до ее ладони и легонько сжал, пытаясь помочь, как она помогла ему. Всхлип сорвался с пухлых губ. Эсме закрыла лицо свободной рукой, чтобы не показывать слез Барнсу, и зарыдала. Все это время Баки молчал в ожидании, не отпускал ее руку на протяжении долгих минут. Немного успокоившись, Эсме стерла правой ладонью слезы с висков. Грудь болела. Вокруг сплошное вранье. Она на самом деле надеялась, что пистолет огнестрельный. — Прости меня, Джеймс, пожалуйста, прости, — прошептала она дрогнувшим голосом, — я не имела права заставлять тебя стрелять, я... я не... Новый поток слез заглушил ее слова. И Баки даже не обратил внимание, что она назвала его по имени, а не сержантом. Чуть подавшись вперед, он увереннее обхватил ее ладонь, поглаживая большим пальцем. Здоровая рука легла на ее бледный лоб. — Я не виню тебя, — в ответ надрывный всхлип, — все нормально, правда. Все в порядке. — Баки гладил девушку по волосам. — Мое отношение к тебе не изменилось, агент фон Стракер. Их прервал топот детских ног, Оливер возник почти внезапно: у него были круглые глаза, и дрожащие губы. Баки понадеялся, чтобы хотя бы он не расплакался, потому что не знал, что тогда бы делал, кроме как просто сбежать. — Кажется, я сломал телевизор, — сказал он и прикрыл глаза, — я не хотел. Эсме высвободила руку из вибраниумных пальцев, и Барнс сразу же отстранился от нее на почтительное расстояние. Глаза Эсме опухли, губы покраснели; она провела ладонями по лицу и спокойно спросила: — Что с телевизором? — Я смотрел мультики... они смешили меня... — дрожащим голосом отвечал Оливер, смотря в пол. — А потом там появилась какая-то тетя. Баки посмотрел на Эсме и увидел ее: прежнюю девушку, только более уставшую и осунувшуюся, – она перестала бросаться своим равнодушием и холодом. Поднявшись на ноги, Эсме поспешила в свою спальню, она догадывалась, что за тетя там появилась. Стракер совсем не хотела говорить сейчас с Дейзи да с кем-либо из Щ.И.Т., любой агент напоминал о предательстве Ника и Фила. Эсме это приняла. Все. Она не обязана была терпеть всех остальных, даже если они не были связаны с этой мерзкой тайной. Эсме во всем была мерзкой, – зато теперь она понимала отношение Виктории Хэнд. В душе стало чуть легче. Эсме вошла в свою спальню, чуть не воскликнув: постель превратилась в замок из одеял и подушек, даже тех, что лежали в шкафу. Из ящика были высыпаны кнопки для бумаг и воткнуты в стену в виде детского представления фигуры уродливого слона. Эсме перестала рассматривать спальню и остановилась напротив телевизора. На всем экране светился бюст Дейзи, она выглядела растерянной. — Дейзи. — устало поздоровалась Эсме. — Послушай, я ничего не знала, ничего! — начала Дейзи, подняв руки. — Ты знаешь: я сразу бы сказала! Я вроде как знаю, какого это когда твой отец – психопат-убийца... Ой. Эсме равнодушно пожала плечами. Плевать. Это ведь правда. Она мельком взглянула в коридор: рядом с косяком стоял Барнс, скрестив на груди руки, – возле его ноги стоял Оливер, еле достигая макушкой пояса мужчины, и почти не дышал. У Эсме замерло сердце. Она рвано выдохнула, отворачиваясь обратно к Дейзи. — Я и не думала, что ты подобное знаешь, — честно ответила Эсме. Она подозревала только Фила, потому что точно была уверена: Ник знал. — Мне очень жаль. — Дейзи поджала губы, она вдруг посмотрела поверх камеры – потом быстро посмотрела на Эсме. — Правда жаль. — Кто там? — у Эсме не было сил уже даже снова сорваться в истерику. — Фил, да? Нику бы яиц не хватило. Эсме запоздало подумала о том, что ей не стоило такого говорить при Оливере: ребенок сразу засветился идеей использовать это словосочетание везде, где это возможно. Но когда Эсме посмотрела на Барнса... он смотрел на Оливера и улыбался. У Эсме сбилось дыхание. — Я не хочу говорить с ними. — собрав волю в кулак, Эсме продолжила, обращаясь к Дейзи, — рада, что Ник любит сбегать, так что от него проблем не будет. Но зная Фила... Я не хочу его видеть. Раскосые глаза Дейзи снова поднялись над камерой. — Ладно, — Дейзи поправила свои волосы, — я позвонила сказать насчет Псов. От этих слов Эсме неосознанно выпрямилась: она ожидала дальнейших указаний. — Мы проследили кое-что интересное до городка рядом с тобой. Псы соберутся там для... — Дейзи нахмурилась. — Я не совсем уверена, что они там подразумевали, но точно не для чего-то хорошего. Поэтому я вышлю тебе все данные. Эсме кивнула. Она уже собиралась отключиться, как услышала громкий крик Симмонс и Фитца: — Передавай ей привет! А от меня передавай, что я зол, потому что она не навестила нас! Невзирая на злость... Эсме не сдержала легкой улыбки: на Фитц-Симмонс невозможно было обижаться, да и не за что. — Я тоже по ним скучаю! — чуть прикрикнула Эсме, чтобы они ее услышали.

***

Закат растянулся по горизонту, небо порозовело, отбрасывая голубые, оранжевые и белые блики, солнечный шар закатывался за горизонт сильнее и сильнее. Эсме закрыла глаза, позволяя картинке отпечататься на ее веках, и наслаждалась моментом. В хижине Барнс объяснял Оливеру, почему тот должен есть немного, но часто. Желудок ребенка не привык к твердой пище, как и к пище вообще. Эсме прислушалась к вибрации сержанта: легкое покалывание прошлось по груди и спустилось к животу. Может, колебания Барнса отличались, потому что в нем сыворотка суперсолдата? Плюс его вибраниумная рука, – возможно это из-за его напускной мрачности. Эсме-то заметила мягкость мужчины, когда он возился с Оливером. Вот Эсме жила одна. Следующим днем в ее хижине появился мужчина и ребенок. Быстро же она. — Тебе тоже надо поесть. Эсме не вздрогнула, она не открыла глаз. — Я не голодна. — Я с тобой уже сутки. — Барнс подошел ближе. — Ты не ела все это время. Ты ранена и устала. Оглянувшись через плечо, Эсме подняла брови. Барнс пожал плечами. — Оливер сказал. — объяснил он сконфуженно. — Кажется, его забавляет проникать в твой разум. Эсме хмыкнула. Знал бы сержант всю правду... — Что будем делать с этим ублюдком-ученым? — она дернула подбородком в сторону связанного мужчины. — Как ты и сказала: я в разное время окатывал его ледяной водой, — Барнс стал с левой стороны от нее. — Прошу – заметь! – я раздел его. Смех разорвал Эсме легкие: она смеялась и смеялась, не заметив, что вызвала у солдата рядом улыбку. Не кривую и сдержанную, а настоящую улыбку. — И как часто раздеваешь взрослых мужчин? — успокоившись, со смешком спросила Эсме. — Только по просьбам привлекательных девушек, — у Барнса слова вырвались до того, как он сам понял, что сказал. Улыбка пропала с лица Эсме, – ее щеки покраснели. Барнс ощутил тяжесть в животе при виде смущенной Эсме. Она отвернулась от него, смотря на озеро. Перебрав в голове все варианты разговоров, Баки настоял: — Тебе нужно поесть. Эсме почесала затылок и уже не выглядела такой расслабленной, как всего минуту назад. Барнс старался не думать, что это из-за него. — Сначала я приму душ, — Эсме осмотрела себя. — Потом наложу повязку на плечо. И уже следом поем. Барнс только и смог, что кивнуть, вернувшись обратно в хижину, оставляя Эсме одну на террасе. Она зашла в дом почти за ним, сразу направляясь в ванную. Сидя за барной стойкой, Баки смотрел на Оливера: ребенок так быстро освоил все эти технологии, интернет и тому подобное, что он испытывал толику зависти. Спустя два года Баки так и не научился нормально всем этим пользоваться, а ведь он несколько раз пытался, и все на что его хватило – на телефон-раскладушку. Не больше. Сейчас Оливер держал небольшой экран в руках: то ли большой телефон, то ли маленький компьютер, – Баки не запоминал всех этих названий. На экране мелькали странные нарисованные животные, иногда и люди. Барнс прислушался к воде в ванной комнате: Эсме купалась уже сорок минут. — Оливер, — позвал он мальчишку. — Да, Баки? — не отрываясь от экрана, отозвался Оливер. — Ты в данный момент чувствуешь Эсме? Да, вопрос был ужасным. Тем более, что Эсме сейчас находилась в ванной, купалась там, голая, и водила руками по... Барнс тряхнул головой. Семь десятков лет воздержания давали о себе знать. — Это не так работает, — заявил Оливер, остановил свой донельзя странный мультфильм. — Мне нужно сосредоточиться. Причем довольно сильно, раз я не нападаю на ее разум. Барнс, внимательно слушая объяснение, кивал каждый раз: он помнил, как Эсме успокоила Оливера, рассказав, что нужно делать. Так, будто знала, о чем говорила. — Ты, что, хочешь подглядеть за ней? — с удивленными глазами спросил Оливер. — Что? Нет! — Барнс возмутился такому вопросу. — Нет, конечно же. Я просто хотел узнать, как она. Чуть помолчав, он добавил: — Эсме была не в лучшей форме после возвращения. Оливер кивнул, опустив голову так низко, что позвоночник изогнулся полукругом, – он вдруг закрыл глаза. В ожидании Барнс не заметил, как стал перебирать пальцы левой руки. — Она очень устала. Так, что еле держится на ногах. — Оливер забормотал. — Злится на себя за доверие к какому-то мужчине, он темнокожий и без глаза. У нее болит плечо. Синяки. Бледный лоб мальчишки покрылся испариной. Он открыл глаза, руки потянулись к технологии. — Дольше прощупывать не могу, она заметит. — сказал он и снова включил цветной экран. Барнс встал со стула, собираясь достать продукты из холодильника. Если бы он помнил какой-нибудь рецепт... он бы приготовил еду. Иногда это так его злило: воспоминание было так близко, крутилось вокруг, но размывалось. Баки никак не мог полностью его увидеть, и так вся чертова жизнь, – затем куски адской жизни. От разморозки до заморозки. Одни воспоминания хуже других. Достав несколько яиц, помидоры, хлеб и масло, Баки решил, что этого достаточно, – на дверце холодильника увидел острый кетчуп. Со временем даже вкусы такого создания, как кетчуп, изменились. Это и странно, и глупо. В мире было полно вещей, нуждающихся в обновлении, а люди занимались разными вкусами кетчупа. Поставив пластиковую бутылочку на столешницу, Баки услышал ойканье Оливера и обернулся. Из-за своих мультфильмов Оливер забыл о стоящем рядом стакане и опрокинул его, разлив воду по полу. — Все в порядке, — заверил его Баки, — я уберу. Уже не раз он замечал, как Оливер ежился и замирал, сделав что-то: плохое или нет; специально или случайно. В Гидре его за это наказывали и наказывали жестоко. В какой-то степени это раздражало Баки, точнее Зимнего солдата внутри него, но... Оливер не был виноват. Барнс потрепал его по кудрявым волосам и, вспомнив, что видел половые тряпки в ванной комнате, отправился туда. Прошло уже много времени с тех пор, как сержант в последний раз думал о Гидре. Именно в ключе: найти – обезвредить. Сутки он находился рядом с Эсме и теперь с Оливером, следя и думая за тем, чтобы ребенок чувствовал себя в безопасности: Баки знал, что чувствует Оливер, как он напуган и, как он дрожит иногда, вспоминая о всех ужасах в его короткой жизни. Баки, будучи взрослым мужчиной, еле справился с этим всем. А ребенок... Из-за него Барнс не ушел. По крайней мере так убеждал себя. Зайдя в ванную комнату, Баки резко замер от неожиданности: перед ним стояла Эсме в одном нижнем белье, пытаясь перевязать свое раненное плечо. — Я подумал, что ты… в другой ванной... я... — Баки отвернулся. Однако он запомнил тело Эсме – голое тело Эсме: несколько уродливых шрамов на предплечьях и бёдрах, ожогах на спине. Она не должна иметь такие ужасные шрамы на себе, не должна переносить их боль. У него поднялся комок злости на тех, кто это сделал с ней. — Ничего, — чуть прерывисто сказала она, — ты уже видел голых женщин. Да и я вроде как не полностью голая. Не поможешь? Баки повернулся, приказывая себе смотреть в лицо Эсме, но разум... У Эсме были узкие плечи и круглые бедра; ни единого места без крепких мышц: они плавно извивались под ее кожей, когда она двигалась. Живот при напряжении проявлял очертания пресса. Над пупком тянулся шрам от холодного оружия, всего три сантиметра, но достаточно широкий. Кто-то всадил ей нож прямо в живот. Барнс сжал металлические пальцы. Были шрамы хуже, но не они его встряхнули – синяки. Несколько кровоподтеков на лопатах, бедре и локте. Самые явные и темные на шее: вода смыла ту краску, которой она прятала отметины, и теперь они... — Сержант? — позвала Эсме, посмотрев на него. Он мотнул головой. — Это вышло машинально. — Баки тяжело вздохнул. Эсме нахмурилась, не понимая, о чем он говорит. — Тогда в твоем самолете. Эсме прекратила попытки дотянуться правой рукой до лопатки, опустила руки и чуть склонила голову. Барнс смотрел на лицо, все еще удерживаясь от наглого разглядывания ее чарующего тела. — Пройденный этап. — все же отозвалась она. — Сейчас ты хочешь меня придушить? «Только, если ты этого попросишь», – почти сорвалось с языка Баки. Он сжал кулак. — Я и тогда не хотел. — Отлично, — Эсме подошла ближе и вложила в его здоровую руку комок бинта, — тогда помоги мне. А то мышцы сильно тянут. Откинув копну светлых волос на правое плечо, Эсме встала спиной к Баки. Она встала спиной. К нему. Если до этого она никак не показывала, то сейчас... Эсме проявляла первые крупицы доверия. Он не мог их нарушить так скоро. У Барнса были такие мозолистые пальцы, что ему казалось преступлением трогать ее нежную кожу. Эсме не жаловалась. Она смирно ждала, пока он приглаживал бинт, слегка надавливал на ключицу. Всего несколько сантиметров и ее острые лопатки прижмутся к его груди. Баки сдерживал дыхание или дышал совсем тихо, чтобы не выдать себя. Входное отверстие было несколько раз разорвано: швы расходились. Барнс старался не касаться этой стороны, чтобы не травмировать Эсме, он уже достаточно причинил ей телесного вреда. Перебинтовав женское плечо, Баки коснулся пальцами ее затылка. Там, куда синяки не дотянулись, – точнее, не дотянулись его металлические пальцы. От прикосновения Эсме вздрогнула, Барнс сразу отодвинулся. Уже уходя, он услышал тихую благодарность Эсме.

***

      Лежа на полу под теплым одеялом, Баки старался не засыпать: он разглядывал потолок, похожий на медовые соты. Старая хижина снаружи – бункер внутри. Когда Эсме закрыла его здесь с Оливером, Баки не смог даже окно разбить, не то что выбить входную дверь. Огромная коробка. Хотя сейчас Барнс уже не чувствовал себя взаперти в этой хижине, несмотря на её схожесть с клеткой. Может, из-за Эсме, спящей на диване. Он никогда в последние годы не думал, что будет спорить с женщиной, где ляжет спать. После ужина Эсме собиралась вернуться в квинджет и спать там всю ночь, аргументируя это десятью годами в Щ.И.Т. и появившейся привычке спать в сверхтехнологичном истребителе, во всевозможных неудобных позах. Только вот если раньше Эсме спала там из-за телепатических нападений Оливера, то теперь в этом не было нужды: мальчишка не нападал и контролировал свою силу. Барнс сослался на кресло, в котором он мог бы поспать. Он скрыл то, что не мог спать: каждый раз, закрывая глаза слишком надолго, Баки вспоминал ужасы Гидры. Ужасы, которые он делал собственными руками: убийства, сломанные кости, подрывы. Это проявлялось и наяву – реже. Рядом с Эсме, с Оливером... Барнс пытался сдержать свои позывы. На предложенную идею Эсме всплеснула руками, и она отказалась. В итоге, Баки не смог противостоять хозяйке дома, получив место рядом с диваном на полу, совсем не хуже, чем на самом диване, на котором она поместилась. Эсме беспокойно спала (если спала вообще): постоянно ворочалась, вздрагивала от каждого шума. Хижина находилась в лесу. Лесу, полном животных и птиц, их вой, карканье – Эсме дергалась. В какой-то момент рука девушки упала с низкого дивана; она задела металлическое плечо Баки. Он еле сдержался, чтобы не отозваться на неожиданное прикосновение девушки: в голове пронеслись картинки, как Баки хватает Эсме за запястье, ломает его, стягивает девушку с дивана и... Эсме сжала пальцами металлический бицепс и вдруг выдохнула, словно почувствовать внизу Барнса вселяло в нее... безопасность. Вскоре Баки услышал тихое сопение – Эсме уснула, а ее рука все еще держала металлическое плечо. И это не дало Барнсу уснуть. Три дня Эсме, вынужденная, скрывала свои способности. Доверие к сержанту увеличилось, но его было недостаточно, чтобы она показала свою суть. Потому что... потому что она все еще была мерзостью и чадом двух миров. Мутант и нелюдь. Щ.И.Т. и Гидра. Эсме все еще была уродкой в обычном понимании нацистов и ненавистников, –Оливер не являлся ни тем, ни другим: способности вырастили, причём ее отец это сделал. Поэтому Оливер был другим. Эсме не знала, как отреагирует Барнс, если узнает, чем она являлась на самом деле. Эти три дня разрушали ее: силы пытались вырваться наружу так много раз. Не хватало быстрых и коротких использований телекинеза. Эсме чувствовала, как силы уперлись в барьер, словно вода в дамбу. Оникс трещал. Телекинез впивался в руки Эсме, превращая ее кровь в черную гущу; вены на пальцах и руках вздымались тёмным цветом, мучили ее болью. Эсме нашла старые перчатки Дейзи, подавляющее ее силы. На силы Эсме перчатки не влияли, – зато неплохо прятали всю длину предплечья, пальцы. Перчатки прятали последствия трехдневной пустоты. Когда плечо достаточно заросло, Эсме вернулась к своим утренним тренировкам: легкий бег по окрестностям, упражнения для всех групп мышц. Во время этих тренировок можно было использовать телекинез, чтобы как-то снять постоянное напряжение, в котором находилась Эсме. Напряжение наполняло кости, зуд и жжение под кожей могло... довести до ручки. Эсме знала это, потому что однажды прошла подобное: два с половиной года назад. Из-за терригенезиса. Эсме побежала быстрее, чтобы легкие начали гореть, как горят поленья в камине, – только бы не вспоминать Туман и его последствия. Мышцы бедер и живота, казалось, били Эсме током при каждом движении. Она вытянулась, опустилась, сделала быструю растяжку и продолжила бежать по лесу. Деревья возвышались над ней, кустарники мелькали по бокам. Картинка смазывалась в коричнево-зеленое пятно. Эсме закрыла глаза. Слабые очертания под веками завибрировали: она полностью отдала контроль телекинезу. Резко вправо – обогнула дерево; подпрыгнуть – прогнивший ствол остался позади; чуть замедлится – перед ней пронеслась стая диких птиц, принявших ее за очередное животное. Когда Эсме отдавалась силам... Мутант, нелюдь. Не человек. Те ощущения, что пробуждали в ней самое древнее, Эсме никогда их не забудет. Эти ощущения преследовали ее во тьме, при свете дня, всегда рядом, всегда шепчут на ухо собственным замогильным голосом: — Все имеет свою цену. Резко открыв глаза, Эсме перестала пользоваться телекинезом и налетела на нечто твердое. По первым ощущениям, она поняла: это не дерево и не кустарник. Она свалилась на спину, придавленная чужим весом. Несколько раз моргнув, Эсме увидела над собой сержанта Барнса с растерянным лицом. Оба тяжело дышали. — Сержант? Баки приподнялся на локтях, но не встал с нее. — Я позвал тебя, но не видел рядом с домом, — пояснил он, смотря на нее сверху, — решил обойти его, а затем ты налетела на меня. Грудь Эсме тяжело поднималась и опускалась, сталкиваясь с каменным туловищем Барнса над ней. Его бедра были прижаты к ее... Эсме резко вдохнула. Закрутившиеся в голове мысли поздно было прогонять. Она чуть прикрыла глаза. — Ты... ты, — неловко пробормотала мутантка, — лежишь на мне. Отросшие волосы Барнса касались ее щек. Эсме (не без сожаления) вздохнула, когда вес мускулистого тела исчез, а сержант отряхнул штаны; он протянул руку, поднимая Эсме с земли. Вся ее спина вымазалась в сухой грязи и листьях. Осень не щадила растительность. Эсме стала тоже отряхиваться. — Зачем тебе перчатки? — Барнс пытался разрядить обстановку, не понимая, что сделал только хуже: Эсме замерла. — Вроде не так холодно. Мысли о сержанте, прижимающего ее к какой-нибудь поверхности с горячим дыханием на лице, сразу пропали. Эсме посмотрела на руки. Ветровка и перчатки скрывали ужасное уродство телекинеза: наказание за то, что она не использует силы, данные ей богом, или же дьяволом. Да, определенно Дьяволом. — Они красивые, — первый бред сказала Эсме. По лицу Барнса она поняла, что он не купился. — Удобные. Все еще нет. — На улице холодно. Нет. — Мне стыдно, что ты или Оливер видите мои шрамы на предплечьях. Ложь, припудренная правдой. С одной стороны Эсме на самом деле было стыдно, что Барнс, тогда в ванной комнате, увидел ее шрамы. Не только на предплечьях... Больше всего Эсме стыдилась шрамов на руках: они достались ей за ее происхождение, как напоминание о том, чем она была. Мутантом-нелюдем и настоящей мерзостью. Эсме ради себя носила вещи с длинными рукавами, хотя и они стали своеобразным напоминанием. Каждое использование сил напоминало об этом; о том дне, когда ее вытащили на газон и избили группой. И никто – никто ей не помог. — Оливер – очередной эксперимент Гидры, не помнящий свою семью, а его тело – хрупкий скелет, обтянутый кожей, — Барнс наклонился, пытаясь поймать взгляд ореховых глаз. — Я – тот же эксперимент с взращенной второй личностью и металлической, пуленепробиваемой рукой. Эсме понимала, к чему клонит Барнс, но это произошло с ними из-за несправедливости. Шутки бога. Шрамы Эсме – наказание за ее мутацию. — Ты не понимаешь... — начала она и качнула головой. Отшатнувшись, как можно дальше, от сержанта, она быстрым шагом пошла к хижине, взбегая по ступенькам. — Эсме! Черная пыльца, въевшаяся в вены, поползла к плечам. Эсме вся сжалась, как при ударе током, собрав пальцы в кулак. Сила заставляла использовать ее снова. Снова, снова и снова. Она не собиралась ждать, она закрылась в ванной, прислонив ладони к двери: через перчатки телекинез оставил на ней черные следы, сжирая дерево и заставляя его трещать. Прижав руки к груди, Эсме оперлась спиной о стену – сила перестала разрушать все подряд, иначе бы стала разъедать грудь своего носителя. Радужка Эсме почернела. Веки потемнели. Стракер сделала глубокий вдох и выдох. Четыре, семь, одиннадцать. Один короткий вздох и длительный выдох, пока легкие не сожмутся. Эсме вдруг ощутила давление на свое сознание. Она пыталась не обращать внимание на то, как часто Оливер легонько касался ее и исчезал: учился. Но сейчас... Ребенок стоял где-то поблизости: за дверью, в коридоре или гостиной. Эсме позволила ему войти в сознание, ничего не показывая друг другу, а после этого... напряжении силы ушло, она успокоилась. Эсме облегченно выдохнула. Пару секунд и присутствие Оливера в ее голове тоже исчезло. Ребенок только что помог ей обуздать разрушительную силу, даже не подозревая о ее настоящем обличии. Оливер не побоялся ей помочь, как она помогла ему несколько дней назад. Эсме улыбнулась и послала эту улыбку Оливеру. Тепло толкнулось о нее в ответ.

***

Эсме была взвинчена больше обычного: не только из-за способностей, но и из-за того, что Дейзи оповестила ее о появлении Сторожевых Псов. Щ.И.Т. дал ей конкретное задание. Как и предыдущие миссии: выследить, обезвредить и арестовать. Ничего нового. Кроме того, что Эсме жила не одна, и, что Барнс в данный момент спорил с ней из-за миссии. — Я полечу с тобой! Эсме сжала пальцами уже красную переносицу. Оливер старался игнорировать их, исписывая листы ручкой, которые она ему дала вчера. — Я квалифицированный агент уже целых десять лет. — устало проговорила Эсме. — Я справлюсь сама. Барнс не уступал. — В прошлый раз тебя чуть не убили количеством. — В этот раз я готова. — Ты очень бледная, и я знаю, что это не связано с едой, усталостью или твоим сном. — Баки указал на ее плечо. — И рана все еще недостаточно затянулась. — Ты отправишь меня под трибунал. — Зато живую. Эсме всплеснула руками, она и не представляла, что сержант такой упрямый баран. Одно ее слово – два его поперек. Эсме не понимала его нежелания отпустить ее одну. Буквально больше десяти лет она в Щ.И.Т. и справлялась на одиночных миссиях и похуже. Поэтому, чтобы оставить Барнса здесь, она бросила единственный ее козырь: — Кто-то должен остаться с Оливером в хижине и следить за ученым. — Эсме улыбнулась мужчине. Не найдя никаких слов, Баки махнул рукой. Ладно. Ладно, он будет здесь. Попросит Оливера научить его пользоваться интернетом, чтобы начать удаленно отслеживать головы Гидры, чтобы их срубить. Раньше для этого он использовал силу убеждения его железной руки. Эсме надела обмундирование и вооружились уже в квинджете, поставив его на автопилот. Ни Барнс, ни Оливер не стали ее провожать. Из-за этого она... почувствовала странный всплеск обиды. Почему ей вообще захотелось увидеть их перед отлетом? Эсме понимала, почему представляет сержанта в сексуальном плане... у нее давно никого не было, гормоны бьют в голову, все дела, но почему она думает в таком ключе – она не находила ответов. Подлетая к городку, где засели Сторожевые Псы, Эсме сняла со своих рук перчатки. Черные вены ползли даже под шрамами на предплечьях. Ничего, нужно подождать пару часов, тогда она позволит силе взорваться вокруг себя; оставалось просто немного подождать. Эсме пробралась на «закрытую вечеринку» Сторожевых Псов. На самом деле это была открытая встреча для людей... для нацистов, которые привлекали к себе еще больше нацистов, способных драться и стрелять по другим живым организмам. Эсме сомневалась, что эти Псы считали одаренных полноценными людьми (не считали вообще людьми). В зале для всяких клубов вроде анонимных алкоголиков, собралось человек сорок. Все они разговаривали друг с другом, ожидая гвоздь программы. Некого Носителя Чистоты. Эсме чуть не стошнило. Очередной белый мужчина-нацист средних лет, не имеющий представлений о реалиях нового мира. Носитель Чистоты, похоже что это человек без Терригена. А ведь Псы даже не подозревают о существовании мутантов, – от этого Эсме постоянно раздирал смех. В такие моменты она так хорошо понимала Магнето: мутанта, управляющего железом. Он во многом был прав насчёт обычных людей. Может, не в геноциде прав, но... Эсме его понимала. Поэтому у Магнето и было так много последователей, даже среди людей. Эсме слушала проповедь одного из Псов, поражаясь тому количеству людей, которые соглашались с их политикой. «Вырезать эту нечисть. Ведь если сорняк вырвать с корнем – он не прорастет снова»; «Америка для людей»; «Чистые тело и разум – чистая нация»; «Эта падаль не должна иметь никаких человеческих прав, они не американцы»; «Единственное, что они заслуживают: смерть». Эсме еле сдержалась до прихода Носителя Чистоты. Сила прыгала от живота к груди, жгла кости и вены, – не только сила била Эсме. Она с трудом сдерживала слезы. Потому что... потому что на пять процентов – на чертовы пять процентов – она была согласна и с ними. Всю жизнь ее ненавидели за Икс ген, а потом за Терриген. Часто сталкиваясь с ненавистью к своей сущности, Эсме стала задумываться, мол, а не правы ли они. Можно ли мне существовать? Имею ли я на это право? Разве стоит существовать мутанту-нелюдю? Поэтому, поднявшись со своего места, Эсме собиралась уйти: оставить все как есть. Пусть они делают то, что умеют делать. Потому что это их право; они боролись за то, чтобы все были равны. Эсме никогда не хотела этих сил. Если бы это было возможно – она бы отдала их достойному человеку: отдала мутацию, отдала Терриген. Все это не нужно было ей. Эсме ненавидела себя. — Вы не согласны с нами? Эсме оглянулась на величественный голос, искаженных маской. На импровизированной сцене стоял... Носитель Чистоты. Через щелки в маске было видно карие глаза, смотревшие прямо на уходящую Эсме. Она остановилась. — Вы уходите, потому что Вы за грязь среди нас или потому, что наши методы слишком... кардинальные? Эсме уходила, потому что хотела дать шанс нацистам совершить геноцид, в надежде, что попадет под их праведные руки. Заговорив, она не сдержала слез: — Я ухожу, потому что мне больно от того, что я осознаю: отчасти ваши слова правдивы. — она вытерла лицо, не скрывая уродливых рук. Пусть заметят, пусть поймут, пусть они нападут на нее прямо сейчас. — Мне больно от того, что я понимаю мотивы очередных фашистов. В зале держалась тишина. Никто не обратил внимание на ее черневшие ладони; Носитель Чистоты сошел со ступенек и легкой походкой приблизился к Эсме. Все взгляды были прикованы к мужчине, словно бог спустился на Землю. Отвратительно. — Для этого я здесь, — чуть тише сказал Носитель Чистоты, прикоснувшись пальцами к подбородку Эсме. — Для смены ваших мировоззрений. Для вашего прозрения. Игра на публику. Псы согласно закивали. Носитель Чистоты чуть наклонился вперед и сказал, чтобы услышала только она: — Останься. — он провел пальцами по ее влажной щеке, смахивая слезы. — И ты расскажешь свою историю. Эсме осталась, – не среди этих людей; она стояла на улице, вдыхая морозный ветер, хлещущий ее по лицу, он пытался привести в чувства. Она – агент Щ.И.Т. Этот Носитель Чистоты – её очередное задание. Щ.И.Т. обязал его арестовать, а не выслушивать и... вставать на его сторону. Эсме тошнило. Дейзи была ее подругой, и хоть Эсме могла ненавидеть себя за мутацию и Терриген – Дейзи подобного отношения не заслуживала. Точно не заслужила подруги, которая придавала только что все свое происхождение. Дейзи бы согласилась с тем, что она – мерзость. Прошло больше часа, когда Псы разошлись. Стало тихо. Из здания не доносились резкие выкрики согласия, никто не шумел. Эсме смотрела на двери. Еще было время уйти. Она почти развернулась, – двери раскрылись, оттуда вышел Носитель Чистоты с одним Псом, самым верным, вероятно, все с той же маской на лице. Заметив Эсме, он приказал Псу остаться позади, а сам приблизился к ней. — Ты осталась. — Это было ошибкой. — быстро отчеканила Эсме. Носитель Чистоты, выше ее на полторы головы, вздохнул. — Идем со мной. Не ожидая от нее ответа, он направился обратно в здание, не позволяя Псу идти следом. Эсме, не осознавая своих действий и последствий, направилась за Носителем Чистоты. Они оказались одни в зале. — Приношу свои извинения за мою маску, — его голос звонко отражался от стен, — это для безопасности. Эсме было все равно, поэтому она никак не ответила. — За годы я научился различать в рядах своих предшественников вас… нелюдей. Сердце Эсме затрепетало от этих слов. Силы внутри запела: битва, наконец-то! Эсме сжала кулаки. — Я не нелюдь. — сказала она правду. Носитель Чистоты хмыкнул и уселся на один из стульев. Он закинул ногу на ногу, рукой указав Эсме место напротив. — Твои руки, поведение... Я же говорю: я научился распознавать вас, — Носитель Чистоты говорил так спокойно, запутывая этим Эсме. — Я не нелюдь. — снова повторила она с раздражением. — Лишь наполовину, может, даже меньше. — Конечно, — мужчина ей кивнул, она села напротив, — все-таки вы наполовину люди. Эсме покачала головой. Глупец. — Нет. Я не человек. Я никогда им не была. — она не знала, какие эмоции показывало лицо мужчины. Чертова маска. — Я родилась мутантом. Пережила терригенезис. Дура. Она не понимала, почему это рассказывала своему потенциальному врагу. Носитель издал странный звук, искаженных маской. — Я думал, что эти… мутанты – всего лишь миф, — задумчиво проговорил собеседник вслух. — Так это называется? Терригенезис? Эсме отмахнулась от его вопроса. — Почему я все еще жива? Карие глаза Носителя Чистоты скользнули по ее лицу вниз, к шее и синякам, к рукам. Эсме поежилась от этого взгляда: она почувствовала себя голой. Даже с Барнсом, заставшим ее в белье после купания, было не так неловко. — Ты не представляешь, как много... вас... — Эсме поняла эти заминки. Он старался не говорить «мерзость», «падаль» ей в лицо, как произносил на встрече, — приходят на собрания. Их сразу видно. Злые, бешеные. Они кидаются на нас. Некоторые успевают просто уйти. Чего только не бывало... Носитель Чистоты на минуту замолчал. Эсме сжала кулаки. — Ты первая из мутантов или нелюдей, кто признал нашу правоту. — наконец сказал он. — Это не так, — возразила Эсме, почувствовав злость. Мужчина под маской вдруг резко коснулся ее руками и снял. Эсме отвернулась. Носитель Чистоты снял перед ней маску. Почему? — Если это не так, зачем ты отвернулась? — насмешливо спросил он. — Раз ты нацист, то почему не убьешь меня? — прошипела Эсме и зажмурила глаза. — Я вдвойне мерзость. Схватив Эсме за руку, Носитель Чистоты насильно всунул в ее ладонь свою маску: серебряная, ни на что ранее не похожая, два разреза для глаз, выемка для носа, разрез для рта. Эсме еле сдержала черные щупальца пыльцы, которые попытались захватить маску и смять до сантиметрового шарика. — Ты мерзость, все еще слушающая меня и считающая, что я в какой-то степени прав. Пальцы с черными венами крепко сжали серебряную маску, сдавливая металл. Эсме держала в горле крик. Слезы потекли по ее лицу: она предавала себя, она предавала Дейзи, всех мутантов и нелюдей. Она предавала свою природу. Маска в ее руках начала уродливо мяться. Сила сжирала металл. Резко и быстро. Мутант-нелюдь. Но так же агент Щ.И.Т. Эсме выхватила пистолет «Споки-ночи» из кобуры и выстрелила в Носителя Чистоты, даже не смотря на него. Спящее тело свалилось со стула. Эсме бросила разорванные куски маски себе под ноги. Вбежавший на выстрел Пес, остановился: ноги в армейских ботинках оторвались от пола, вытянутая рука Эсме сжалась в кулак. Она продолжала плакать. Предавала ли она сейчас свою природу? Или она предавала свою личность?