Зимний рассвет

      Нелюди были угрозой. Будучи мутантом, Эсме знала, какого это, когда тебя боялись; когда за тобой гонялись, избивали, истребляли. Но даже она понимала: нелюди Посмертия настроены серьезно; Дзяйин Джонсон, мама Дейзи, после того, что с ней сделала Гидра… женщина изменилась настолько, что была готова убить всех тех, в ком не была кровь Крии, – остальных обратить. Эсме, непонаслышке зная, какого это не выбирать свои способности – для кого-то дар, а для кого-то проклятие – была готова убить главу Посмертия, чтобы остановить этот ужас, и потерять при этом лучшую подругу. Вместо этого Эсме оказалась в, сдерживающей Монолит, комнате с Коулсоном, Маком и Фитцем. Из-за Гордона им в подмогу нужен был тот, кто владел способностями и мог задержать нелюдя, пока Фитц не поставит свое устройство по его сдерживанию. Как же она тогда билась… Эсме по полной использовала телекинез, показывая Гордону на что способны мутанты, загнанные в угол. Стракер слышала крики друзей, говорящих придержать нелюдя возле вентиляционного отверстия, перед ящиком с кристаллами, чтобы видеть его в анфасе. Когда Фитц установил устройство, позволяющее задержать телепорта в одном помещении, никто и не думал, что вскоре мужчина сам нарвется на трубу, которой Фитц до этого орудовал. Эсме, невзирая на попытки остановить обезумевшего от планов Дзяйин нелюдя, совсем не хотела его убивать; он, все-таки, был одарённым. Но мутантка перестала думать о смертельном ранении Гордона, когда с его пальцев соскользнул кристалл Терригенезиса. Бросившись вперёд на скользящий по полу коленях, Эсме силой оттолкнула друзей настолько далеко, насколько могла, и создала вокруг себя непроницаемый шар чёрной пыльцы. Последнее, что слышала Эсме: дикие крики Фитца, ведь он знал, как Туман действует на мутантов.

***

      Кокон не согревал её изнутри, в нем не чувствовалась безопасность, это не шло ни в какое сравнение с утробой матери, как часто описывали нелюди. В коконе было тесно, холодно и больно. Густая пепельно-серая пена покрыла каждый миллиметр тела в беспощадной попытке поглотить: она застыла. Дышать стало невозможно: гул в ушах возрос до такой степени, что голова закружилась. Глаза закатились. Кокон был так плотен, что пропало это ощущение круговорота; только тело повторило и скопировало чувство падения с большой высоты, когда, в действительности, она ни разу не падала с такой высоты. Желудок ухнул вниз. Вокруг был мрак. Появилось ощущение невероятной легкости во всем теле, свобода в движениях, – вокруг ничего не стояло, не лежало, не чувствовалось. Никто не двигался. Воздух был плотным и густым: дышалось с таким трудом, будто пена все еще оставалась во рту и носу. Здесь было... ничего не было. В голове опустело, в желудке скопилась желчь, все конечности наполнились сухой ватой. Как бы она себя не чувствовала в этом коконе, она точно знала: здесь одиноко. Здесь холодно и противно. Пустота в ее душе отзывалась этой черной, мрачной пустоте кокона: ничего хорошего это не предвещало. И страх… страх, что она испытала, заставил нечто в пустоте – саму пустоту – рассмеяться ее собственным смехом, который она никогда не слышала таким ужасным со стороны. Таким равнодушным, яростным и... ледяным. Стало лишь страшнее,ведь ничего здесь не было нормальным. Крик ужаса и паники слился с заливистым смехом. Пустота по-особенному завибрировала на собственной частоте. В воздухе появились знакомые колебания, раскрывая то, чем являлась чернота: она была живой. Эта пустота вторила ее душе. Яростно, в сладком пении: пении самой Смерти, ее величеству, словно они с пустотой всегда были одним целым. Именно этой пустоты ей недоставало все годы существования. В груди всегда ощущалось место, которое никогда не заполнялось: ни хобби, ни друзьями, ни близкими, ни мужчина, ни количеством хороших миссий. Сейчас это пустота заполнилась. И снова: не было ничего хорошего в этом. По спине пробежался отвратительный холодок, морозящее дыхание коснулась ее скулы. Страшно, страшно, страшно. В коконе было до потери пульса кошмарно. Нечто вроде языка, что, казалось бы, должно быть влажным, сухо проехалось по ее мочке уха. В жизни она не испытывала подобной всепоглощающей паники. Тело окаменело. Кровь наполнилась животных страхом; яд наполнил легкие. Черные пальцы замуровали ее плечи в своей мертвой хватке: ни сдвинуться, ни отдалиться, ни исчезнуть. Пустота хотела ее поглотить, проникнуть, остаться глубоко внутри нее. Жестоко, навсегда. Не оставлять ни малейшего кусочка власти: ни ей, ни ее разуму, ни силе воли. Забрать, отнять, уничтожить, ничего не оставлять, ничем не подкармливать. Язык прошелся по щеке. Если бы здесь был свет, то ее щека бы побледнела. Но тьма поглотила свет давным давно. После этого мерзкого трюка пустота с болезненным для ушей шипением отскочила от нее, расцарапав до крови своими черными когтями плечи. Она почувствовала жидкость на плечах, перетекающую на ее локти: что-то в ее запахе и вкусе не понравилось отвратительной пустоте, что-то в ней не дало ей поглотить все тело и разум. Это что-то спасло ее жизнь. Не позволило сделать из нее рабыню, безвольный мешок, куклу, марионетку – она осталась собой. Способности не проявлялись в этой густой тьме. Будто им было трудно или противно. Или все вместе. Она знала, что хотя бы у них отсутствовало сознание, как у пустоты в этом ужасном коконе. И все же это казалось ей необъяснимо странным: способности шли рука об руку с ней с момента рождения, еще до рождения: всегда внутри, всегда защищали, никогда еще не подводили. Они были безопасным, теплым коконом, похожим на утробу матери. Ужасный кокон Тумана сводил ее с ума: медленно, равномерно и безвозвратно. Время здесь текло по-другому, как-то иначе. Не так, как она привыкла к его течению, несколько неприятно. Тело, немеющее все больше, постоянно билось током; она даже не чувствовала себя. Как она почувствовала бы день сейчас или ночь? Больше она не знала, чем они отличались. Это стало невозможным. Теперь она была лишена: всего. Выбора, в том числе; так же, как не могла выбрать, кем родиться и в какой семье. Из-за невозможности следить за временем, она стала забывать вещи, вполне простые: некоторые мелочи, иногда незначительные, вроде того, что она ела на завтрак... какого-то дня. Вскоре она уже не помнила, как она попала в кокон; забыла, кем была до кокона, как ее звали. Это больше не было важным, не чем-то из-за стоило по-настоящему переживать. Она в скором непостижимом времени осознала, что провела здесь слишком много… часов, дней, месяцев, когда начала говорить вслух, не только с собой. Когда перестала бояться темноты. Когда начала ждать ответа мерзкой пустоты, желающей ее уничтожить. Пустота никогда ей не отвечала. Кокон стал ее единственным настоящим домом. Кокон потеплел. Он превратился в ее безопасность, в нем было спокойно: никто не донимал, никто не просил помощи, никто не заставлял ее делать то, чего она не хотела, никто не заставлял ее жертвовать: собой, людьми, благополучием, несуществующей семьёй, никто ничего у нее не просил, никто ее не предавал и никто не пытался. Здесь важным человеком была только она. Она была эпицентром, приоритетом, лидером. Она могла обращаться к своему неустанному воображению. Представляла... она представляла совсем другое в подобной ситуации. Не то, как она выберется или победит пустоту, которая стала ее тихим наблюдателем. (Пустота так и не стала ее собеседником). Она представляла в этой темноте небольшой домик на окраине города. Рядом с лесной чащей, чтобы приятно пахло. Она не помнила, как пахли деревья, не помнила, как они выглядели, или должны были. В воображаемом домике пахло горячим домашним печеньем, звучал искренний смех и было спокойно. Умиротворяюще. То, чего она так всегда хотела. Воображение стало отдушиной. В нем было ее все. Воображение всегда оставалось рядом, как кокон; оно ничего не заставляло, только она им управляла. Не наоборот, ни в коем случае не наоборот. Для воображения не нужна была память; она не нуждалась в силах из-за него, в воображении она оставалась главной. Вне зависимости от обстоятельств. Она, наконец, обрела свой дом. И когда пустота это поняла; когда пустота догадалась, как ее можно сломить – она попыталась захватить ее потрясающее воображение. Лишить этой отдушины. Сопротивления почти не было: она ослабла, в физическом плане уж точно. Здесь противились даже её вечные по жизни спутники способности. Помнила бы она еще их... Власть была у ее воображения – пустота отняла воображение, отняла эту безграничную власть. Она осталась бессильной, чтобы по-настоящему противостоять пустоте, ей нечего было предложить взамен; она не настолько ослабла физически, чтобы отдать свое тело тьме. Если бы она ослабла морально... Это случится лишь без воображения, – она была готова рискнуть. Сколько бы это не понадобилось: она собиралась измотать себя во всех планах до такой степени, что пустоте бы не понадобилось ее тело. Этот сломленный и безвольный мешок с костями, без разума и какого-либо контроля. Тогда пустота кое-что предложила. Не совсем то понятие «предложения», которое, как казалось ей, она запомнила из старой жизни, – а сделка. Она могла попросить все, что ей угодно. Пустота бы выполнила это. А взамен... однажды живая пустота возьмет верх. На некоторое время – она не должна будет сопротивляться этому. Всего один раз. Иначе пустота станет просачиваться наружу, через ее кожу, чтобы уничтожить все, что она когда-либо любила и сможет полюбить. Пустота сказала на это: — Все имеет свою цену. По тьме вокруг нее пробежалась странная вибрация, которую она могла бы распознать, как... мимолетную улыбку. При этих словах пустота улыбалась. И эта улыбка явно не была доброй и искренней. Не оставалось никаких вариантов, кроме одного: согласиться. Чтобы впадать в раздумья времени не было, или было так много, что она бы сломалась и сдалась намного раньше. Они обе это понимали. А она не хотела позволять пустоте забрать ее тело, – которое она даже не помнила, – в ее власть навсегда. Это бы означало проиграть – нельзя сдаваться. Она точно помнила, что ненавидела проигрывать, хоть и не ощущала того, что понимает значение «ненавидеть». Здесь, в коконе, существовали свои правила. Она к ним уже успела привыкнуть. Поэтому она согласилась. В следующий момент или же через большое количество времени она почувствовала наполнение тела своей способностью. Своей старой способностью. Не ее новым воображением. Она попыталась заставить способность перекатиться по всему телу, чтобы ее ощутить. От чего-то, что имело тело – все вышло иначе: за это время она полностью разучилась пользоваться даже собственной способностью. Потому эта способность разорвала кокон изнутри, испепеляя каждую его частичку. Каждую ненавистную частичку. Разрушила комнату. Она почувствовала, как все вокруг изменилось, поменялось: от восприятия до запаха. Там, где она оказалась, был запах. Там появился жар. Нечто обхватило ее старое тело. Все безвозвратно трансформировалось.