I
24 декабря 2018 г., 06:07
— С этим нужно что-то делать, — со вздохом произносит Серафина, возвращая на место тяжёлый хрустальный графин.
Вода, недавно доверху его наполняющая, сейчас насквозь пропитывает мою рубашку, неприятно липнущую к разгорячённой коже. Затравленно осмотревшись по сторонам, я понимаю, что опять отключился прямо в кабинете — гнилые плоды стратегии хронического избегания сна как способа не видеть ночные кошмары. Я приманиваю к себе лежащую на краю стола волшебную палочку, высушивая промокшую одежду. Затем накладываю на себя исцеляющее заклинание, убирающее ожоги верхних слоёв эпителия на плечах и грудной клетке.
— Персиваль, — с нажимом произносит Серафина, помимо бодрящего душа твёрдо вознамерившись устроить мне ещё и головомойку.
— Что ты хочешь услышать, Сина? — мрачно осведомляюсь я, поднимая на неё взгляд. — Тебе прекрасно известен единственный путь решения этой проблемы. Так что если ты наконец созрела меня убить, не ходи вокруг да около.
— Если ты хочешь меня обидеть, то ты очень к этому близок.
— Обойдёмся без пустых сантиментов, — морщусь я, зажимая сигариллу между зубами. — Ты — моя начальница. И ты знаешь, что я представляю угрозу для социума, забота о безопасности которого является твоим главным служебным приоритетом.
— Если бы я считала тебя опасным для общества, ты бы вылетел со своего поста в первый же день после моей инаугурации, — фыркает Серафина, ненадолго соскальзывая в обычный для себя коммуникативный режим высокомерного доминирования.
Он всегда меня подстёгивает, провоцируя на соразмерную ответную реакцию, но теперь я знаю, что он далеко не всегда перекликается с действиями, особенно когда эти действия непосредственно касаются меня. Насколько всё было бы проще, сдай меня Серафина двадцать пять лет назад? Намного. Ведь меня бы тогда уже не было.
— Да ну? — скептически хмыкаю я, позволяя небольшому языку пламени заплясать на кончике указательного пальца левой руки. На сей раз он поджигает только сигариллу, а не мою кожу.
— Боггарта гну, — огрызается Серафина, уязвлённая не столько моим недоверием, сколько подсознательным осознанием моей правоты. — Сейчас я говорю с тобой не как начальница. Я говорю с тобой как женщина, которая тебя любит. Я говорю с тобой как друг, который знает тебя уже тридцать лет. Тридцать лет, Персиваль. Неужели этого мало?
— Для чего?
— Для того чтобы меня послушать.
— Ты имела в виду послушаться?
— Даже если и так, — раздражённо поводит плечом Серафина, скрестив руки на груди. — Есть другой путь решения твоей проблемы. Лечение.
— Я что, проспал какое-то великое открытие в колдомедицине? — удивлённо приподнимаю брови я, выдыхая закручивающийся спиралью сизоватый дым. — Смерть — безальтернативное в своей эффективности лекарство для стихийных магов.
Сертифицированное государством почти двести лет назад, в четвёртом подпункте параграфа о мерах противодействия волшебным существам, чьи магические способности плохо поддаются контролю и обладают потенциалом оружия массового поражения. В этом подпункте стихийные маги, также называемые элементалами, ютятся в гордом одиночестве.
— Я говорю про психотерапию. Ты ведь не будешь спорить с тем, что твоё состояние напрямую связано с тем, что происходит у тебя в голове?
— Соматическое состояние любого человека напрямую связано с тем, что происходит у него в голове, — невозмутимо соглашаюсь я, стряхивая пепел. — Потому что головной мозг является органом нашего тела.
— Ты же знаешь, что я не об этом.
Я знаю, но в качестве ответа выбираю молчание. Серафина пронзает меня осуждающим взглядом, однако, как и в школе, она первой прерывает ставший обременительным прямой зрительный контакт.
— Ты горишь во сне уже семнадцатый раз за последние три месяца, Персиваль. Такое случалось и раньше, но гораздо реже. И раньше это не причиняло тебе боль. Физически.
— До смерти заживёт, — меланхолично заключаю я.
— Такими темпами ждать её тебе осталось недолго, — сердито упрекает меня Серафина. — Но смиренное ожидание всегда было тебе глубоко ненавистно. Ты ведь всегда сражаешься.
Я думаю о том, что концепция сражения с самим собой сродни змею Уроборосу: ты по кускам пожираешь самого себя, усиленно делая вид, что это самосовершенствование, а не обычный каннибализм. Однако Серафина права: голословное осуждение не в моей природе. Я предпочитаю иметь дело с прямыми уликами. Раз уж я хочу и дальше клеймить психотерапию бесполезной болтовнёй, мне стоит экспериментальным путём доказать её неэффективность.
— Допустим, я соглашусь. Как мне выбрать врача? Просто наугад ткнуть пальцем в справочник?
— Куинни Голдштейн, — Серафина произносит это имя таким тоном, словно оно — прописная истина в последней инстанции. — Разве это не очевидно?
— Ни в коем случае, — отрезаю я, ожесточённо давя окурок об днище пепельницы.
— Мне казалось, что она тебе нравится, — удивляется Серафина, бросая на меня недоумевающий взгляд. — Мисс Голдштейн же именно по твоей протекции получила работу в госпитале. Самое время вернуть должок.
— Она мне ничего не должна, — жестко протестую я, выходя из-за стола. — Это была моя сугубо личная инициатива.
Я встаю у незашторенного окна, наблюдая за лихорадочным мерцанием неоновых огней с высоты двадцать второго этажа. Нью-Йорк почти никогда не спит, предпочитая бессонницу здоровому образу жизни, что меня с ним роднит. Несколько лет назад я порекомендовал Куинни Голдштейн знакомому профессору колдомедицины, специализирующемуся на ментальной магии, как перспективную ученицу. Врождённая легилименция — слишком ценный ресурс, потенциально применимый во многих полезных сферах; более полезных, нежели простая подача напитков и перьев офисным клеркам, чтобы растрачивать его попусту.
— Личное знакомство в данной ситуации будет только мешать, — говорю я молча вставшей рядом со мной Серафине.
— В данной ситуации тебе мешают только твои предубеждения, — положив голову на моё плечо, увещивающе замечает она с мягкостью, несвойственной ей в общении с другими людьми. — Однако важнее всего то, что сейчас твои магические способности мешают тебе жить. Приоритет вполне ясен, нет?
— Да, мэм, — насмешливо отзываюсь я, целуя её в висок.
