Alptraum

      Первичная запись на колдопсихиатрическую консультацию происходит в анонимном порядке, по-видимому, чтобы дать потенциальному пациенту возможность незаметно сорваться с крючка. Я солгу, если скажу, что за недельное ожидание визита в госпиталь меня ни разу не посещала эта крамольная мысль. Тем не менее ровно в назначенный час я с обречённостью приговорённого к смертной казни выхожу из камина приёмной кабинета Куинни Голдштейн, смахивая с пальто крупицы сажи. Коротко постучав в массивную деревянную дверь, я слышу певучее «войдите» и мрачно думаю о том, что, возможно, мне следовало посоветовать Куинни заняться музыкальной карьерой. И тем самым избежать предстоящего нам крайне неприятного разговора.       — Мистер Грэйвс?       Глаза сидящей за письменным столом Куинни округляются до размеров магического доллара, а лицо столь стремительно теряет в краске, что я невольно оборачиваюсь назад, подозревая, что за мной увязался тролль.       — Доктор Голдштейн? — вопросительно вздымаю бровь я, рассчитывая на обозначение причины непонятного мне испуга.       — С Тиной что-то случилось, да? — вскакивает из-за стола Куинни, демонстрируя реактивное волнение, по масштабам близкое к истерике.       — Нет, — теперь уже удивляюсь я, ощущая непроизвольные попытки Куинни прощупать мой стерильный для посторонних разум. — С чего вы это взяли?       — Тина говорила, что вы согласны зайти в кабинет колдопсихиатра только под страхом смерти, — информирует меня Куинни. — И поскольку вы её начальник, вот я и подумала, что…       — Заверяю вас, что сорок минут назад Тина была в порядке и с вполне здоровым аппетитом поедала морковный кекс, — говорю я, отмечая про себя неуёмную страсть своей подопечной к цитированию, помимо патологического стремления жевать прямо на рабочем месте.       — Простите, — смущение возвращает пунцовость бледным щекам Куинни. — Просто это мой давний страх. Чем я могу вам помочь? Должна предупредить, что с минуты на минуту ко мне придёт пациент, поэтому свободным временем я сейчас не располагаю.       — Я не считаю, что вы можете мне помочь, — откровенно признаюсь я, взмахом руки прикрывая за собой дверь. — Но у вас есть целых полтора часа на то, чтобы поколебать мою твёрдую в этом убеждённость.       — Ой, — с присущей ей временами очаровательной, а временами раздражающей непосредственностью, восклицает Куинни Голдштейн, — так вы пришли ко мне на приём? Никогда бы не подумала, что такое случится!       — Аналогично, — полнясь самыми пессимистичными предчувствиями, вторю ей я.       — Вы точно мистер Грэйвс, а не кто-то под оборотным зельем?       Можно подумать, что скрывающийся под моей личиной чужак вот так вот просто в этом бы сознался. Можно подумать, кто-то стал бы ходить за меня к психотерапевту. Я ловлю себя на том, что всерьёз размышляю над способами адаптации заклинания временного клонирования к данной задаче и резко опускаю ментальный стоп-кран.       — Увы и ах.       Повесив на вешалку шарф и пальто, я занимаю указанное Куинни мягкое кресло, вероятно, призванное создавать у пациентов ложное ощущение домашнего уюта. Куинни садится в точно такое же кресло напротив, вооружаясь чистым пергаментом и пышным пером. Конечно же, розовым. Сцепив пальцы замком, я по старой аврорской привычке сканирую периметр, подмечая магическое поле, защищающее стены кабинета от посторонних глаз и ушей, и находя окно приемлемым вариантом эвакуационного выхода. Серебряная клетка с разноцветными певчими канарейками, а также пара мелочей вроде домашнего печенья в форме сердечек на большом фарфоровом блюде и весело пыхтящего пузатого чайника, придают казённому кабинету шарм, присущий его хозяйке.       — Может, желаете чашечку чая? Ах да, вы же больше любите кофе. Он у меня тоже есть.       — Нет, спасибо. Я просто желаю поскорее с этим покончить.       — Думаю, если бы вы были котом, у вас бы сейчас хвост ходил ходуном от злости, — отпускает Куинни шутливый комментарий в адрес моего напряжённого вида, надеясь немного разрядить атмосферу.       Стоит сказать, что сама она нервничает куда больше моего.       — Не все представители семейства кошачьих внешне демонстрируют своё недовольство. Вампусы, к примеру, нападают без какого-либо предупреждения.       — О, я знаю.       — Тина рассказывала? — понимающе хмыкаю я.       Однажды я был вынужден напоить её горячим кофе вприкуску с противопростудным зельем, ибо занося мне важные документы, по дороге Тина умудрилась провалиться в сугроб и от холода зубами не просто стучала, а отбивала чечётку. Когда она попыталась погладить Цезаря, он опрокинул её на лопатки, прижав передними лапами её руки к полу.       — Ага.       — Это было не нападение, — невозмутимо проясняю я. — Это был акт самообороны от несанкционированного посягательства на личное пространство. Мне бы тоже не понравилось, если бы меня без спроса начали трогать.       — Правду говорят, что домашние питомцы перенимают характерные черты своих хозяев, — фыркает Куинни, разумеется, принимая сторону сестры.       — Несомненно, — соглашаюсь я, наблюдая за купающейся в миниатюрном фонтане золотистой канарейкой. — Я подобрал Цезаря ещё котёнком. Тогда мне самому было всего восемь лет. Фактически он единственное живое существо, которое так долго и так близко водит со мной знакомство.       — Я слышала, что вампуса невозможно приручить, — задумчиво тянет Куинни. — Как вам это удалось?       — Нет ничего невозможного, — сдержанно улыбаюсь ей я. — Есть только недостаток интереса или усердия. Главная проблема дрессировки вампусов заключается в том, что они подавляют человеческий разум гипнозом, однако со мной этот фокус не срабатывает.       Не знаю, врождённая это особенность или результат систематического насилия над моей психикой, называемого дедом ментальной закалкой.       — Давайте перейдём уже к делу, доктор Голдштейн, — предлагаю я, поскольку не отношусь к тому типу людей, что любят постепенно отлеплять пластырь с больного места.       — Да, конечно, — подбирается в кресле Куинни, принимая комично сосредоточенный вид. — Если хотите, вы можете называть меня просто Куинни. И если позволите, я буду называть вас Персивалем. Отсутствие формальностей существенно облегчает взаимодействие между врачом и пациентом.       Я полагаю, что этот процесс не облегчит даже ящик моего любимого огнебурбона, но, поразмыслив, выдаю благосклонный кивок.       — К слову, о формальностях. Вынужден уточнить, будет ли содержание наших бесед являться предметом врачебной тайны?       — Всё, что вы скажете, не покинет пределов моей головы, — торжественно обещает Куинни. — Итак, что вас беспокоит?       — Ночные кошмары. Вернее, сами по себе они меня не беспокоят, только их непосредственное следствие.       — Какое же?       — Непроизвольное самовозгорание.       — А так бывает? — с таким искренним изумлением интересуется Куинни, что мне хочется рассмеяться.       Но всё же не до такой степени, чтобы действительно это сделать.       — Бывает, — подтверждаю я. — Если ты стихийный маг со специализацией на огне и с багажом из кучи паршивых воспоминаний.       — Разве стихийные маги не подлежат уничтожению? — недоверчиво уточняет Куинни.       — Если бы уничтожению подлежали стихийные легилименты, вы бы добровольно сдались властям?       Похожий вопрос я задаю своим студентам, на парах по Защите от Тёмных Искусств. Звучит он так: если бы вы (или ваш родственник) были стихийным магом, хватило бы вам гражданской сознательности сдаться, чтобы не подвергать общество угрозе? Почти все отвечают положительно. Искренне. Потому что у абстрактных рассуждений своя правда. Куинни не задумывается ни на секунду.       — Нет.       — Вот именно.       Последовавшую за этим просьбу я легко предугадываю, не прибегая к чтению мыслей — любопытство явственно читается на её лице.       — Вы не могли бы продемонстрировать мне, как это происходит?       — На случай, если я сошёл с ума и галлюцинирую? — криво усмехаюсь я, аккуратно закатывая правый рукав рубашки.       — Вовсе нет, — вздёрнув подбородок, возмущённо возражает мне Куинни, с вызовом встречая мой взгляд.       — Ваша должность обязывает вас допускать возможность сумасшествия у любого встречного человека, — спокойно замечаю я. — Равно как моя должность обязывает меня допускать возможность совершения преступления любым встречным человеком. Своего рода профессиональная деформация, оправдывающая себя примерно в семидесяти процентах случаев. Что в данном контексте я нахожу весьма и весьма ироничным.       — Почему?       — Потому что само моё существование юридически квалифицируется как преступление. Потому что очень может быть, что этот факт понемногу сводит меня с ума. И подавление этого понимания закономерно привело к соответствующей симптоматике.       — Позвольте мне судить о вашем душевном здравии, мистер Грэйвс, — немного сердито журит меня Куинни.       — Персиваль, — поправляю её я.       — Персиваль.       Всполох ровного жёлтого пламени, вспыхнувшего посреди моей рассечённой старым шрамом правой ладони, извлекает из Куинни новое «ой» — на сей раз скорее восхищённое, нежели удивлённое. Придав огню очертания сокола, я отправляю его в полёт через весь кабинет, заставляя рассыпаться искрами в потухшем камине. Немного помолчав, Куинни задаёт правильный вопрос:       — Это больно?       — Когда как, — отвечаю я, раскатывая рукав рубашки. — Если я делаю это осознанно — нет. Если это происходит спонтанно — да. До недавних пор мне удавалось более-менее держать ситуацию под контролем, в противном случае меня бы здесь сейчас не было. Но во сне, который я, надо сказать, считаю крайне неприятной необходимостью, я иногда теряю самообладание, что оборачивается ожогами разной степени тяжести, и, что куда важнее — угрозой для моего близкого окружения.       Наш дальнейший диалог принимает форму стандартного диагностического опросника.       — Когда это всё началось?       — Единичные эпизоды имели место быть ранее. Хроническая стадия длится четвёртый месяц.       — Подобную реакцию провоцирует какой-то определённый дурной сон?       — Скорее кошмарное ассорти, — мысленно пробежавшись по списку преследующих меня дерьмосновидений, резюмирую я. — Однако я вижу все эти сны уже много лет.       — Четыре месяца назад в вашей жизни происходило что-то плохое? Какое-то эмоционально травмирующее событие, способное спровоцировать ухудшение вашего состояния?       — Я похоронил своего отца.       — Мне очень жаль.       Сочувствие, выказываемое Куинни — неподдельное, но я всегда считал нелепостью отвечать благодарностью на подобного рода дежурные фразы, не нуждаясь в оных, и потому пропускаю её реплику мимо ушей.       — Смерть вашего отца вас сильно расстроила?       — Гораздо сильнее, чем мне бы того хотелось, — нехотя признаю я, испытывая острое желание просмолить свои лёгкие.       — Это не первая в вашей жизни потеря близкого человека? — делает очевидное логическое допущение Куинни, поглядывая на меня поверх истории болезни.       Любого копни поглубже — наткнёшься на землю, перемешанную с прахом.       — Для того, чтобы быть человеком, который никого никогда не терял, нужно никого никогда не находить, — ограничиваюсь философской ремаркой я, не желая устраивать сейчас, — да и в любой другой момент, — переучёт своих мёртвых душ.       Осознание конечности любого блага порой слишком сильно мешает получать от него удовольствие, заранее отравляя настоящее фантомной горечью будущей скорби.       — Когда вы приходили к нам на ужин в честь выпускного Тины, вы сказали, что не любите говорить о войне.       — О войне любят говорить только террористы вроде Геллерта Гриндевальда.       — И тем не менее вы производите впечатление человека, который в принципе не любит говорить о том, что его беспокоит.       — Не люблю, — лаконично отзываюсь я, удерживаясь от язвительного комментария насчёт банальности этого вывода.       — Почему?       — Последствия авторитарного воспитания и личное убеждение в том, что разговоры о наболевшем сродни купанию в сточной канаве — чище от них не становишься.       — Однако говорить вам придётся, и говорить придётся много. Вы же это понимаете?       — Именно ясное представление о методах работы колдопсихиатров долго удерживало меня от визита к ним.       — Рада, что вы всё же до меня дошли, — посылает мне ободряющую улыбку Куинни, нисколько не обижаясь на мою прямоту. — Первым делом я попрошу вас завести дневник сновидений, чтобы после каждого сна конспектировать его краткое содержание и описывать своё самочувствие.       Я жестом призываю к себе копию компактного ежедневника в тёмно-коричневом кожаном переплёте, покоящегося во внутреннем кармане моего пальто.       — Здесь собраны данные за три с половиной месяца.       — Чудесно, — слегка обескуражено отзывается Куинни, забирая повисший перед ней в воздухе ежедневник.       — Текст написан невидимыми чернилами. Чтобы его проявить, вам следует написать на титульном листе «epistula non erubescit».       — Вы всегда зашифровываете свои записи?       — Преимущественно да. Не сочтите эту привычку за проявление паранойи. Просто служебная необходимость, перекочевавшая в личную жизнь.       — Мы с Тиной в детстве переписывались на выдуманном языке.       — Полагаю, у вас была богатая фантазия, — коротко улыбаюсь я предающейся ностальгии Куинни. — Но главное, что вы были друг у друга.       — Верно, — с оттенком грусти, вероятно, вызванной неприятными воспоминаниями, эхом откликается она.       — Какие у вас планы на мою голову? — осведомляюсь я, возвращая разговор в рабочее русло.       — Ну, стандартный метод в клинических случаях вроде вашего — гипнотерапия, но раз этот вариант мы исключаем…       — Безоговорочно. Я бы не согласился на него, даже если бы был достаточно внушаем. Кроме того, гипноз противопоказан мне служебной инструкцией.       — Значит, нам остаётся только ретроспекция.       Она представляет собой подробный анализ негативных воспоминаний при помощи Омута Памяти с целью психокоррекции восприятия травмирующих ситуаций. Перспектива встрянуть в магическое подобие учения Зигмунда Фрейда вызывает у меня ментальную тошноту, поэтому я выдвигаю разумную альтернативу:       — Как насчёт сомнотического моделирования?       Как следует из названия, этот метод позволяет перекраивать сценарий снов, в основном кошмаров, чтобы нейтрализовать их отрицательный эффект. Редактирование происходит не в режиме реального сна, а непосредственно в его исходнике, и таит в себе немало опасностей. Будь то застревание в зацикленном кошмаре или его распространение за пределы конкретного участка мозга.       — Я не уверена, что у меня уже достаточно опыта для проведения таких тонких манипуляций, — мнётся Куинни, нервно накручивая на палец волнистую прядь светло-медовых волос.       — Опыт приобретается в ходе практики, — резонно отмечаю я. — Пару лет назад вы сомневались в том, что сможете стать колдопсихиатром. Однако на двери этого кабинета висит табличка с надписью «доктор Куинни Голдштейн».       Она продолжает колебаться, и я не имею потребности на неё давить.       — Давайте начнём с просмотра снов через Омут Памяти, чтобы вы ясно представляли, с чем вам предстоит иметь дело. И на основании увиденного уже оценивали целесообразность согласия на эту авантюру.       — Договорились, — вновь обретает безмятежный вид Куинни, когда необходимость принятия важного решения отступает на второй план. — Знаете, я всегда чувствую себя рядом с вами немного неполноценной. Я не слышу ваших мыслей. С одной стороны, меня это расслабляет, а с другой стороны, я будто бы глохну. И мне, если честно, всегда было интересно узнать, что скрывается за извечной тишиной вашего разума.       — Боюсь, вы будете разочарованы, — с тяжёлым вздохом заключаю я. — Или даже шокированы.