I can call you human

Утро встретило Томаса мигренью и раздирающей болью в горле. Он тихо чертыхнулся, вспомнив о том, что последняя пачка обезболивающих отправилась в мусорное ведро еще на прошлой неделе, и начал массировать переносицу пальцами, в надежде хотя бы частично ослабить приступ. Стенки слизистой драло так, будто ночью по нему скребли кошки, и Томас справедливо решил, что ночная прогулка под дождем не пошла на пользу даже ему. Приняв вертикальное положение, он вытянул руки вверх, разминая затекший позвоночник, и не сразу заметил льющийся сквозь жалюзи серый дневной свет, который заставил его насторожиться и взглянуть на часы. На электронном дисплее высвечивалось «8:45». В мгновение осознав, что это уже четвертое опоздание за текущий месяц, Томас кубарем скатился с кровати, больно ударившись локтем об пол, и кинулся собираться на работу, умудряясь по пути встречать конечностями все углы и выпирающие поверхности. Сейчас он самому себе напоминал маленький торнадо, вознамерившийся разнести квартиру на кусочки. Спустя одиннадцать минут Томас уже стоял на остановке, нервно поглядывая в сторону часов на интерактивной панели. Аэробус словно по закону подлости задерживался на маршруте, и брюнет буквально ощущал, как каждая потерянная минута приближает его к увольнению. Он непроизвольно проводил взглядом невысокую женщину, одетую в замысловатый дорогой костюм, — кажется, точно такой Томас совсем недавно видел на одном из рекламных экранов на Таймс Сквер — переминулся с ноги на ногу, проследив за тем, как богатая особа грациозно уселась в салон личной машины, и до сводящей в челюсти боли стиснул зубы, потому что порой такие несправедливые ситуации пробуждали в нем животную ненависть ко всему миру. До работы Томас добрался только полтора часа спустя: потоки машин с раннего утра создавали на нижних и верхних трассах плотные пробки, которые рассасывались лишь к окончанию рабочего дня. Насквозь промокший и запыхавшийся, он вихрем пересек проходную, едва не сбив с ног помощницу шерифа, от неожиданности чуть не пролившую на себя кофе, и успел юркнуть через дверь, прежде чем та успела закрыться с громким хлопком. Рабочий гул в помещении тут же стих, будто всех присутствующих здесь резко поставили на паузу, а Томас обнаружил себя посреди замершего штата под наблюдением двух десятков недовольных пар глаз — совсем не на такое появление он рассчитывал, когда надеялся незаметно проскользнуть мимо босса в свою каморку. Через несколько мгновений в дальнем углу хлопнула еще одна дверь, и вслед за ней пространство разрезал оглушительный мужской бас. — Ты испытываешь мое терпение, Эдисон! — мистер Лоусон, тучный шериф лет сорока пяти, сложил руки поверх выпирающего живота, на котором форменная рубаха натягивалась до такой степени, что в любой момент грозилась выстрелить пуговицами в разные стороны, и смерил парня грозным взглядом, шевельнув рыжими усами. Эта забавная привычка каждый раз сводила на нет любые угрозы мужчины, но сейчас Томас понимал, что простым выговором ему уже не отделаться. — Быстро тащи свою задницу в мой кабинет! Интерес офицеров к только что разыгравшейся сценке постепенно начал остывать, но до самого кабинета шерифа Томас не переставал чувствовать на себе осуждающие взгляды, один из которых, он был готов поспорить, принадлежал Дженсону. Его льдистые глаза с искусственным отблеском прожигали насквозь даже со спины, вынудив Томаса неосознанно втянуть голову в плечи от сильного дискомфорта, возникающего каждый раз, стоило этому неприятному типу замаячить на горизонте. Дженсон принадлежал к одной из первых моделей андроидов, которые «Синтек» — единственная в мире корпорация, занимающаяся производством человекоподобных роботов и синтетически выращенных андроидов, — еще в позапрошлом десятилетии начала выпускать для службы в правоохранительных и военных подразделениях. Представители этой модели отличались повышенной скоростью, силой и ловкостью, поразительным интеллектом, нередко превосходящим даже человеческий, железным хладнокровием, которое позволяло им убивать и пытать людей с пугающей эффективностью, а также исключительными юридическими правами. По закону в каждом округе на службе должно было находиться не менее трех синтов в звании не ниже сержанта. Эта поправка вступила в силу почти четырнадцать лет назад из-за трагедии, которая потрясла всю Америку в канун Рождества: во время задержания вооруженных преступников, пытавшихся ограбить крупный торговый комплекс в центре Бостона, молодой офицер поддался на провокацию и потерял бдительность, что привело к кровавой бойне, унесшей жизни почти ста человек. Половиной из них были дети. Синты не шли на поводу эмоций или же чувств в силу того, что они у них попросту отсутствовали. Такое в некоторой степени превосходство наравне с физическим позволяло проводить все операции без непредвиденных происшествий и, самое главное, лишних потерь. Однако Дженсон не был бы столь омерзительным, если бы добросовестно выполнял работу обычного копа. Дженсон был инквизитором — уполномоченным лицом, осуществлявшим допросы всеми дозволенными и недозволенными способами, превращающимися в средневековую пытку, если допрашиваемый не шел на контакт. И эта работа отражала всю его жестокую и абсолютно бесчеловечную суть. Наконец войдя в кабинет и плотно прикрыв за собой дверь, Томас прошел к столу под пристальным взглядом шерифа и умостился на краю стула. Впервые за три года он не знал, чего ожидать от этого человека, а потому порядком потрепанные нервы вытянулись в тонкую струну, готовую лопнуть прямо в эту самую секунду. Мистер Лоусон выдержал короткую паузу, — Томасу она показалась настоящей вечностью — сложил сцепленные в замок руки перед собой и снова дернул усами. — Ну и что мне с тобой делать? — тяжело вздохнул он, качнув рыжей головой. Вопрос был явно риторическим. — Это уже четвертое опоздание, сынок. Еще одно — и я буду вынужден уволить тебя, ты ведь понимаешь? Если бы Томас мог, он бы приходил на работу даже за час до начала своей смены, но в последнее время организм подводил его с завидной частотой, все чаще и чаще игнорируя трезвонящий по утрам будильник. Хотелось верить, что собственная жизнь все еще находится под его контролем, однако жуткий недосып и хронический голод доказывали совершенно обратное, и Томас с сожалением понимал, что стремительно сдает позиции в этой неравной войне. — Такое больше не повторится, сэр, — дежурным тоном пообещал он, впрочем, уже и сам сомневаясь в своих словах. Кто знает, когда организм даст очередной сбой? Подавшись вперед, мужчина внимательно изучил лицо Томаса, словно тот был каким-то подопытным, а затем заглянул ему точно в глаза, будто бы пытаясь найти ответы даже на неозвученные вопросы — это как нельзя лучше выдавало в нем полицейского. — Если тебе нужна помощь, ты только скажи. Я ведь обещал твоему старику за тобой присмотреть. И в этот момент Томасу до зуда во всем теле захотелось выговориться, выплеснуть все свое отчаяние наружу, возможно, даже заручиться поддержкой, ведь в действительности мистер Лоусон был единственным человеком, которого он знал практически всю свою сознательную жизнь и которому был готов довериться, но… Что-то остановило Томаса в самый последний момент, заставив больно прикусить язык и отрицательно мотнуть головой в ответ на вопросительный взгляд мужчины. Быть может, мимолетно всплывшая мысль о том, что у того четверо детей и больная мать на плечах, а жалования шерифа едва ли хватало на двухкомнатную квартиру. Или же так некстати очнувшаяся бесполезная гордость, которая уже не первый раз вставляла ему палки в колеса. — Спасибо, сэр, я справляюсь, — Томас выдавил из себя замученную улыбку, догадываясь, что на такое жалкое зрелище вряд ли кто-нибудь повелся бы. Шериф еще раз с подозрением оглядел подчиненного, явно терзаемый недоверием, и все же утвердительно кивнул. — Можешь идти, — спокойно сообщил он, но, когда Томас уже взялся за ручку двери, добавил чуть более строго: — И помни про последний шанс. Я не смогу выгородить тебя перед начальством еще раз. Пробормотав тихое «есть, сэр», парень вышел из душного кабинета, обвел кипевший работой участок затуманенным взглядом и поплелся в подсобку, думая лишь об одном: в мире, где правительству было откровенно наплевать на благополучие своих граждан, такой тотальный контроль за простым уборщиком казался до абсурда смешным.

***

— Шевелись, урод! Донесшийся из помещения изолятора резкий окрик ударил Томасу по ушам. Настенные часы показывали почти десять часов вечера — обычно к этому времени в участке уже никого не оставалось, так как дневная смена заканчивалась в восемь, а офицеры, дежурившие по ночам, заступали на службу только в главном отделении округа. Прислушавшись к временной тишине, Томас бесшумно приоткрыл дверь и выглянул наружу. — Как поступим с ним? — он был не уверен, но голос, кажется, принадлежал второму помощнику шерифа — молодому и чересчур борзому сержанту, окончившему Академию не больше двух лет назад. — Пусть пока тут сидит, — мрачно произнес мистер Лоусон. — Завтра утром занесу его в базу, а там, возможно, в центр переведем, если, конечно, Дженсон за него лично не возьмется. При упоминании имени инквизитора Томас непроизвольно скривился, представляя, что может сделать этот больной псих с беззащитным человеческим телом. В следующую секунду по участку разлетелся металлический лязг захлопывающейся камеры, а затем в коридоре, ведущем в приемную, послышался звук приближающихся шагов. Томас нырнул обратно в подсобку, не желая быть замеченным за подслушиванием, и принялся изображать бурную деятельность, зная, что шериф перед уходом имел привычку заглядывать в его каморку. В дверь тихо постучали, и пухлое лицо Лоусона показалось в проеме, как обычно не дождавшись разрешения войти. — Томас, питание в изоляторе сегодня не выключай. Обернувшись на голос, парень изобразил удивление, вопросительно приподняв левую бровь. — В центральном камеры переполнены, — пояснил мужчина. — Пришлось оставить задержанного у нас. Ты только это… — он низко прокашлялся и неопределенно махнул головой в сторону изолятора, — поаккуратней с ним. Этот синт чуть прохожего на улице не прирезал. Томасу потребовалось чуть больше усилий и примерно несколько секунд, чтобы сдержать свое изумление и в то же время не показаться слишком равнодушным. — Понял. Я оставлю на ночь минимальную мощность. Думаю, больше стандартной трети наесть не должно. Быстро подсчитав что-то лишь одними губами, шериф согласно хмыкнул. Наравне с товарами первой необходимости цены на электричество, воду и газ росли в геометрической прогрессии, поэтому даже малейшее превышение месячной нормы могло привести любую организацию — в том числе государственную — к неминуемому разорению. — Прорвемся, — мистер Лоусон ободряюще улыбнулся, хотя от Томаса не укрылось явное напряжение, сквозившее в его взгляде. — Доброй ночи, сынок. — И Вам, сэр. Когда входная дверь участка с тяжелым гулом закрылась, Томас выждал для верности еще несколько минут и наконец вышел из подсобки, медленно направившись к изолятору. По пути он не забыл заглянуть в щиток управления генератором, чтобы снизить мощность подачи электроэнергии — в таком режиме охранная система и камеры наблюдения во всем участке отключались. Необъяснимое любопытство точило его изнутри, и это было столь необычным для него состоянием, что Томас буквально ощущал его физически в виде усиливающегося покалывания в кончиках пальцев. Он и сам не знал, кого ожидает увидеть за решеткой: то ли здоровенного бугая с оголенными по всему телу биомеханизмами и устрашающим лицом, то ли неприметного рабочего с парой отсутствующих конечностей, которые зажевали какие-нибудь жуткие станки на заводе. Однако то, что в итоге увидел Томас, заглянув внутрь, не имело совершенно ничего общего ни с первым, ни со вторым вариантом. В камере, скорчившись на полу в позе, подобной эмбриону, сидел худой светловолосый парнишка. Хоть Томас и не мог разглядеть его лица, потому что тот спрятал его в коленях, на вид ему было не больше двадцати лет. Синт мелко дрожал, и до ушей Томаса долетали звуки тяжелого сиплого дыхания. Он подошел чуть ближе, уже не пытаясь скрыть своего присутствия, взялся руками за прутья и попытался привлечь внимание заключенного, который, впрочем, никак не отреагировал на его шаги. — Эй, — осторожно позвал Томас, стараясь разглядеть еще какие-нибудь детали в полумраке камеры. Синт замер, перестав даже дышать. Его голова нервно дернулась и медленно поднялась с колен, но длинная, испачканная чем-то темным челка налипла на лоб, не позволяя полностью разглядеть лицо. Томас увидел только сжатые в тонкую линию губы, покрытые запекшейся кровью, и сверкающие в темноте глаза. — Пришел поглумиться? — хриплый, надломленный голос странно резанул слух. Не ожидавший ничего подобного, Томас не сразу нашелся что сказать. — Я… — сглотнув вязкий ком в горле, он опустил собственный взгляд и только тогда заметил на полу лужицу крови, растекшуюся рядом с заключенным, — я просто хотел узнать, все ли нормально. В ответ блондин лишь болезненно рассмеялся, но смех его неожиданно прервал нехороший булькающий кашель. — Я все равно не поверю, что тебе есть до этого дело, — отдышавшись, на грани слышимости проговорил синт, и было заметно, с каким трудом ему дается каждое слово, — но, как видишь, нет. Безрассудная мысль пришла в голову Томаса внезапно, но отделаться от нее у него уже не вышло. Разговаривать, а уж тем более контактировать с помещенными под стражу неуполномоченным лицам категорически запрещалось, это он знал не понаслышке, тем не менее внутренний голос не переставал напоминать о том, что ни одна камера не запишет того, что произойдет здесь этой ночью. — Пить хочешь? — Томас не очень хорошо разбирался в потребностях андроидов и не был уверен, все ли они питаются тем же, что и люди, но потерянный, несчастный вид парнишки пробуждал в нем только сочувствие. И каким же, интересно, местом это создание представляло опасность, когда даже любой неосторожный вдох причинял ему боль? Поколебавшись несколько секунд, синт слабо кивнул головой — не нужно было быть гением, чтобы понять, что паршивое самочувствие пересиливало страх и недоверие к незнакомому человеку. Забрав из подсобки свою кружку, в которой остался недопитый с обеда кофе, Томас быстро ее сполоснул и наполнил водой из-под крана. Когда блондин с кряхтением встал с пола и на нетвердых ногах приблизился к решетке, он немного занервничал, но, стоило тому выхватить кружку из чужих рук и с жадностью осушить ее почти залпом, сразу же откинул все сомнения прочь. — Как тебя зовут? — спросил Томас, разглядывая синта в полный рост: на нем была надета грязная, местами порванная одежда, светлые волосы спутались и больше напоминали птичье гнездо, — если, конечно, брюнет правильно представлял, как выглядят гнезда — а на левом боку бурело яркое пятно, сочившееся кровью. — SAI-21761453… — машинально, словно робот, заговорил синт, но Томас его остановил, так и не дослушав серийный номер. — Я имел в виду нормальное имя. Оно у тебя есть? Синт быстро облизал разбитую нижнюю губу, вернул пустую кружку и, подняв наконец голову, несмело ответил: — Ньют. — А я Томас, — улыбнулся парень. Теперь, в тусклом свете, лившемся из коридора, он мог рассмотреть лицо заключенного. Ньют выглядел даже моложе, чем Томасу показалось сначала. Мягкие тонкие черты, прямой нос, аккуратные светлые брови и напуганные темно-карие глаза не позволяли дать ему даже больше восемнадцати. Томас нахмурился, не понимая, по какому стечению обстоятельств этот мальчишка умудрился попасть в такую безвыходную ситуацию — в девяноста девяти процентов случаев синтов просто казнили или сдавали на переработку без судебных разбирательств. — Что ты сделал? — озвучил он давно крутившийся в голове вопрос, не в силах оторвать взгляд от глубокой царапины на щеке андроида. — Пытался не дать себя убить, — горько усмехнулся Ньют, после чего снова шагнул в тень, с тихим стоном опускаясь на лавку и прижимая руку к кровоточащему боку. Томаса этот ответ нисколько не удивил. Синты не имели права даже дать отпор обидчику, и в случае причинения телесных повреждений человеку в результате самообороны за решетку сажали их, а не нападавшего. Именно так был устроен этот мир — безжалостный и чудовищно несправедливый. — Я принесу аптечку, чтобы перевязать рану, — предложил Томас, потому что Ньюту явно становилось совсем нехорошо. — Там есть бинты и кое-какие болеутоляющие, если тебе… — Подойдут любые, — перебил тот и, зажмурившись, попытался приподнять кофту вверх. Не желая медлить, Томас сорвался с места и рванул в кабинет шерифа — благо мистер Лоусон не блокировал дверь перед уходом, потому что единственная на весь участок аптечка с обезболивающим находилась в его столе. Пошарив по выдвижным ящикам, он отрыл небольшую металлическую коробку — такие, наверное, выпускали еще лет тридцать назад — и кинулся обратно, не забыв положить все так, как лежало до его поисков. Ньют сидел в той же позе с чуть задранной кофтой и прижатой к поврежденному месту рукой. Насколько Томас мог судить издалека, рана не была слишком серьезной, но кровь остановить было необходимо, иначе к утру синт рисковал превратиться в овощ. — Я не смогу открыть камеру, — с сожалением сказал брюнет. — Тебе придется подойти. Подавив очередной стон, Ньют доковылял к решетке и опустился на пол. — Если ты не возражаешь… — с мрачной иронией в голосе пробормотал он, сдвигая съехавший край кофты. Томас присел на корточки и внимательно осмотрел рану внизу живота, окончательно убедившись, что она ножевая и никакие важные органы не задеты. Лишь через несколько мгновений до него дошло, что синт, в общем-то, не совсем синт в том смысле, в котором это слово было принято понимать. У Ньюта шла настоящая кровь, не плазматическая, как у обычных андроидов, — плазма была светлее и отличалась более жидкой структурой — а в рассеченных тканях отсутствовали соединительные волокна или какие-либо другие признаки синтетически созданного тела. Заметив вполне неоднозначную реакцию на такое открытие, Ньют тихо фыркнул. — Не ожидал, да? Все это значило только одно — Ньют был суррогатом. В большей степени человеком, чем андроидом, выращенным со стадии зародыша в искусственной утробе. Такие особи появились на рынке около двадцати лет назад и стоили баснословных денег, поэтому «Синтек» ограничила серию этой модели до ста экземпляров, а потом и вовсе остановила производство из-за отсутствия спроса. Суррогаты были рассчитаны на пары, которые по разным причинам не могли самостоятельно зачать ребенка, но в то же время хотели, чтобы у малыша имелись гены обоих родителей. — Ни разу не видел таких, как ты, — признался Томас, решив, что скрывать свое удивление глупо и по меньшей мере бессмысленно. — Таких, как я, — едко выделил Ньют, — по пальцам можно пересчитать. Томас не сразу понял причину раздражения в его голосе, но когда чужие слова наконец обрели смысл, он справедливо решил, что извинения наверняка прозвучат еще более жалко. Вместо этого Томас достал из аптечки специальный плотный бинт, отделил небольшой кусок размером примерно десять на десять сантиметров и, получив безмолвное разрешение Ньюта, прижал марлю к ране, задержав ладонь на несколько секунд, чтобы она надежно зафиксировалась. Заключенный тут же зашипел, почувствовав, как крошечные волокна бинта проникают в рану, словно острые иголки. — Это остановит кровотечение, — убрав руку, пояснил Томас, после чего принялся рыться в коробке в поисках обезболивающего. Прерывистое дыхание Ньюта неестественно громко отражалось от голых стен, отчего Томасу вдруг показалось, что происходящее — лишь плод его больного воображения или пугающе реалистичная галлюцинация в результате голодного обморока. Когда нужная упаковка оказалась в его руке, он резко мотнул головой, отгоняя от себя ненормальные предположения, и вытряхнул на ладонь сразу две капсулы в тонкой пленочной оболочке. Оставалось надеяться, что шериф не заметит пропажи. — Пей обе, — Томас протянул Ньюту лекарство сквозь решетку. — Оно не слишком сильное. Синт послушно закинул капсулы в рот, поморщился от разлившейся по языку горечи, с трудом сглатывая содержимое, и устало откинул голову на пол. Услышав звонкий стук черепа о бетон, Томас смог подумать только о том, чтобы к ножевой ране не прибавилось еще и сотрясение. — Спасибо, — шепотом поблагодарил блондин, прикрыв веки. Так они молчали минут пять: Ньют лежал почти не двигаясь, а Томасу пришлось опуститься на колени, потому что ноги нестерпимо затекли. И каждый размышлял о чем-то своем. — И как тебя только угораздило? — решился нарушить тишину Томас, когда молчать уже совсем не осталось сил. Глаза Ньюта распахнулись, уставившись в серый облупившийся потолок. Его дыхание почти пришло в норму, став спокойным и размеренным, и Томас поначалу решил, что тот ушел в себя. Но Ньют ответил не сразу. Он продолжал смотреть наверх, кажется, даже не моргая, а затем облизал пересохшие губы, прежде чем заговорить. — Я шел с работы, когда какой-то тип приставил к моему горлу нож. Томас, до этого разглядывающий лицо Ньюта, спустился взглядом чуть ниже и заметил под его челюстью еле заметный порез. — Он хотел, чтобы я перевел на его чип все свои деньги, но я его послал. А потом он меня ударил, — в голосе синта послышалась легкая усмешка. — Только вот мужик не ожидал, что у меня есть некоторые навыки самообороны. — Шериф сказал, что ты его чуть не зарезал, — осмелился вклиниться Томас. — Ага, — Ньют наконец повернул голову в сторону собеседника. — Исхитрился и всадил его же нож ему в шею, — он поднял руку и дотронулся до того места, где шея плавно переходит в плечо. — Жить будет, но здесь куча нервных сплетений, так что встать он уже не смог. Томас едва заметно поморщился, вообразив перед глазами не очень приятную картину. Вряд ли Ньют получил от этого много удовольствия — инстинкты самосохранения обычно срабатывали быстрее, чем мозг успевал обработать какую-либо информацию, поэтому обвинить его в излишней жестокости не было никаких оснований. — Что случилось дальше? — О, это мой любимый момент, — на лице Ньюта промелькнула натянутая полуулыбка. — В переулке было слишком темно, поэтому я не волновался, что ему удалось разглядеть мое лицо. Думал по-быстрому свалить, пока кто-нибудь копов не вызвал, — сделав короткую паузу, он заговорил совсем насмешливо, — а они уже выписывали штраф какому-то лихачу за углом, и я налетел прямо на них. Когда поняли, что я — синт, повязали сразу. Мужика в неотложку, меня даже лишний раз не осмотрели. Дослушав рассказ, Томас понял, что злится. И злость эта усиливалась, разгоралась уничтожающим все на своем пути пожаром, который стремительно расползался по телу и требовал немедленного выхода наружу. — Ты ведь знаешь, что… — сипло начал парень, но Ньют не дал ему договорить. — Знаю, Томми, — просто сказал он, и от того, как прозвучало собственное имя, в груди у Томаса что-то болезненно сжалось. — Меня, скорее всего, просто усыпят и отправят в яму, потому что на переработку сдают только промышленные модели, у которых скелет карбоновый. Мою тушку разбирать не на что. И опекунов у меня нет. Томас не совсем понимал, что с ним происходит в этот момент. Сердце отбивало бешеный ритм, будто он улепетывал от чего-то крайне опасного, а горло сжало стальными тисками, и через несколько мгновений опустошенные легкие вспыхнули от недостатка кислорода. Брюнет никогда не относил с себя к тому типу людей, которые умели сопереживать, — у него и самого проблем было выше крыши — но сейчас буквально все его существо выло от боли и невыносимой жалости. Нужно было жить глубоко под землей, чтобы не знать, что такие подонки, как Дженсон, делают с такими как Ньют перед исполнением казни. И Томасу совсем не хотелось отмывать «комнату пыток» от крови этого невинного светловолосого существа, с которым судьба сыграла по истине злую шутку. Чтобы принять сумасшедшее, но, возможно, единственное верное решение в своей жизни, Томасу потребовалась всего секунда. — Я вытащу тебя.