I can call you human

В начале девятого вечера блокировочный механизм входной двери тихо щелкнул, и в коридоре послышалась приглушенная возня. Минхо показался в комнате через пару секунд: в обеих руках он держал пакеты с чем-то неопределенным, однако по запаху, исходившему от них, Томас — вернее, его нос — без сомнений установил природу содержимого. — Я вам тут немного еды подогнал, — довольно сообщил Минхо, скидывая рюкзак и сумки на пол возле входа на кухню. — Посетителей сегодня было мало, так что я попросил своего повара сварганить чего-нибудь по-быстрому. За счет заведения, — деловито добавил он. Томас сосредоточенно принюхался к яркому пряному аромату, который уже успел наполнить собой всю квартиру и раздразнить его аппетит до предела, и через силу сглотнул вязкую слюну. С Ньютом они ели во второй половине дня, но пресные пайки не шли ни в какое сравнение с едой, что подавалась в ресторанах, даже несмотря на то что практически все ингредиенты готовились из той же синтетической основы. Дело было в ароматизаторах. Натуральные же продукты могли себе позволить только самые престижные заведения. Заснувший пару часов назад Ньют завозился под тонким пледом, отворачиваясь от спинки дивана, в которую он уткнулся лицом, — очевидно, запах съестного вырвал его из глубокой дремоты, что навалилась тяжелым покрывалом после приема антибиотиков. Кое-как продрав глаза, он посмотрел сначала на Томаса, потом на Минхо, а затем с подозрением втянул в себя воздух, насквозь пропитанный чем-то явно очень вкусным. — Либо я все еще сплю, либо здесь пахнет китайской едой, — констатировал Ньют, рефлекторно облизывая губы, а Томас в очередной раз завороженно проследил за этим едва уловимым действием, которое у синта, кажется, было в привычке. — Лучше, — азиат расплылся в заговорщической улыбке. — Японской. Пока Минхо с благоговением опустошал сумки и сервировал стол, Томас нетерпеливо ерзал на стуле и пытался прикинуть, сколько еды ему можно в себя впихнуть, чтобы после столь неожиданного праздника живота все эти кулинарные изыски снова не оказались за пределами его желудка. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ел что-то кроме пайков, пищевая ценность которых была рассчитана лишь на то, чтобы пополнять необходимые для нормальной жизнедеятельности организма вещества — никакого физического насыщения они не приносили. По факту его желудок мог пустовать несколько дней к ряду, и потому не переборщить с сегодняшним ужином являлось первостепенной и, разумеется, весьма непростой задачей. Перебравшийся на кухню Ньют сидел напротив и с нескрываемым интересом рассматривал все, что появлялось на столе: странный бульон с лапшой, в котором плавали неизвестные ему ингредиенты, — кроме разве что желтых зерен кукурузы — треугольнички, обернутые в тонкие листы из водорослей, суши нескольких видов и, наконец, рисовые лепешки, чем-то напоминающие пироги. По озадаченно-заинтригованному виду становилось понятно, что Ньют никогда не пробовал ничего подобного, но был явно готов продегустировать все и сразу в самые кратчайшие сроки. — Ну-с, налетай, — торжественно объявил Минхо, закончив с сервировкой. Глаза Ньюта растерянно забегали по столу. Он покрутил в руке пластмассовые палочки, пытаясь повторить движения Томаса, который весьма уверенно орудовал столовым прибором, но одна из них неуклюже выпала из его пальцев и шлепнулась на пол. Вздохнув, Ньют отложил вторую палочку в сторону и смущенно убрал руки под стол. Наверное, для поедания японских блюд требовалось немного больше практики и сноровки. Заметив чужое замешательство, Минхо отыскал среди разнообразия упаковок небольшой треугольник, аккуратно завернутый в прозрачную пленку, и протянул его Ньюту. — Возьми онигири с угрем, — предложил он. — Их можно есть как обычные пайковые батончики. Высвободив спрессованный рис из упаковки, синт настороженно принюхался и, все же оставшись довольным запахом, аккуратно откусил край треугольника. Все это время две пары глаз с затаившимся ожиданием не сводили с него взглядов, и это делало ситуацию максимально неловкой, но затем Ньют, распробовав наконец блюдо, чуть не проглотил собственный язык и пораженно уставился на Минхо, на лице которого расплылась самодовольная улыбка. — То-то же, — протянул тот и принялся за свою порцию. — Мой повар свое дело знает. Не зря я его у Чана отбил. Как знал ведь, — говорить с набитым под завязку ртом было непросто, однако для Минхо это не было помехой. Следующие несколько минут они уплетали молча, пробуя все, до чего могли дотянуться. Вопреки словам друга, Томас никак не мог понять: то ли еда действительно была приготовлена настолько виртуозно, что хотелось запихнуть в себя все и смаковать разнообразие вкусов целую вечность, то ли его вкусовые рецепторы пребывали в абсолютном гастрономическом шоке после нескольких месяцев питания одними лишь безвкусными синтетическими пюре. Впрочем, взглянув на совершенно счастливое лицо Ньюта, который, кажется, был шокирован не менее, Томас решил, что это не имеет никакого значения. Доедать все они предусмотрительно не стали, отложив часть нетронутых блюд на завтрак, и оставили на столе только десерты. — Никогда не пробовал ничего подобного, — восторженно выдохнул Ньют, откидываясь на спинку стула и кладя ладони на живот. После четырех лет скитаний ощущать себя сытым было… непривычно. — Мои родители не были поклонниками азиатской кухни. — Они многое потеряли, — заявил Минхо, а Томас на мгновение напрягся, все еще прокручивая в голове чужой рассказ. Ньют молча кивнул головой, на секунду прикрывая глаза в знак согласия, но когда он снова открыл их, там не было той отчаянной горечи, что плескалась на дне его души несколькими часами ранее — и Томас облегченно вздохнул. — Давно ты управляешь рестораном? — поинтересовался Ньют спустя короткую паузу. Азиат неопределенно усмехнулся, приподняв уголки губ. — Официально я им не управляю, потому что юридическим владельцем является дядя, но в последнее время у него нехило шалит здоровье, так что почти все его обязанности легли на меня. — Да ладно, не выделывайся, — насмешливо встрял Томас. — Ты наверняка там уже все углы пометил. Минхо одарил товарища убийственным взглядом, поджав губы, — он делал так всегда, когда кто-то пытался выставить его слова на смех, особенно Томас — а потом неожиданно удрученно опустил глаза вниз и сгорбил плечи. — Моя семья держит этот ресторан уже больше ста пятидесяти лет, — от былого позитива в голосе не осталось и следа. — Дядя рассказывал, что когда-то от посетителей отбоя не было. Лет сорок назад индустрия общепита пошла в гору, и конкуренция, ясен пень, подскочила до небес. Тогда-то и стало ясно, что на одних лишь традициях не выедешь, а на рекламу бюджета не хватало, — Минхо вздохнул. — Доходы у нас сейчас падают с каждым месяцем, у дяди руки опускаются, а я… Я думаю, что на мне нашему семейному бизнесу таки придет крантец. Даже не представляя, какие слова поддержки можно найти, Ньют лишь сочувственно посмотрел Минхо в глаза и решил, что так даже лучше. — Ладно! — тот внезапно бодро хлопнул ладонями по бедрам, а лицо его снова приобрело беззаботно-непринужденное выражение. — У меня есть кое-какие сбережения — планирую открыть на них небольшую кофейню. Или чайхану, на худой конец. Уж с этим-то я справлюсь. Томас широко улыбнулся, подавшись вперед, и с издевательским смешком спросил: — Уборщиком возьмешь? — Чтобы я потом без персонала остался? — гоготнул Минхо. — Ага, разбежался, спаситель невинных. Кухню наполнил общий искренний смех, но чувство возившейся глубоко в груди тревоги у Томаса все равно не проходило. Он посмотрел на расслабленного улыбающегося Ньюта, затем на продолжившего что-то рассказывать Минхо и с сожалением подумал, что при других, куда более благоприятных обстоятельствах, где не пришлось бы скрываться от полиции и бороться за жизнь, из них могла бы получиться весьма дружная троица. — А что насчет тебя, Томми? — Ньют с чутким интересом посмотрел на Томаса — вдобавок к своей «видовой» уникальности он оказался чрезвычайно любопытным слушателем. Томас, очевидно, не сразу догадался, о чем его спрашивают, но потом пришел к выводу, что Ньют не имел в виду ничего конкретного. Это было справедливо, ведь синт не знал ровным счетом ничего о своем освободителе, в то время как сам он выложил Томасу самую болезненную главу своей жизни. — Ну, — сначала парень смутился, не представляя, о чем рассказать, а затем разрозненные мысли сами собой обрели форму, превращаясь в слова. — Я родился в семье военного командира и учительницы. В четырнадцать пошел в Военную Академию, отучился там шесть лет, но на предпоследнем курсе отец погиб: его шаттл сбился с маршрута и угодил в пояс астероидов, — говорить о таком должно было быть тяжело или, по крайней мере, непросто, но Томас понимал, что ничего не чувствует. — За обучение платить стало некому, и меня отчислили. Так в двадцать я оказался на улице, без денег и законченного образования. Ньют тяжело вздохнул — совершенно очевидно, что жизнь потрепала не его одного. — На помощь пришел мистер Лоусон. Они с отцом дружили еще со времен Академии, потом, правда, уже не так часто общались, но связь поддерживали. Шериф устроил меня в участок и отдал квартиру своей матери, чтобы я не шарился по всяким приютам. Это, конечно, был далеко не предел моих мечтаний, да выбирать не приходилось, — Томас выдавил из себя улыбку. — А что твоя мама? — тихо спросил Ньют. — Мама устала от того, что отец пропадал месяцами в космосе, и ушла к другому, когда мне было двенадцать. Я ее за это не виню — сам его почти никогда не видел, — на этом моменте Томас все же сдался и позволил старой обиде взять над собой верх. — Только за все время она даже ни разу со мной не связалась. А я и не знаю, может, она умерла уже давно… Прежняя мрачность, что стала их спутником за последние несколько дней, неосязаемым покрывалом вновь опустилась на комнату. Ньют отвесил себе мысленную оплеуху за собственную бестактность: ему-то Томас дал выбор, а вот он об этом напрочь забыл и вынудил потревожить ту рану, которая, должно быть, приносила немало страданий, когда до нее дотрагивались. — Мне ты раньше об этом не рассказывал, — вдруг совершенно невпопад возмутился Минхо с набитым ртом. В его голосе абсолютно точно проскользнула какая-то детская ревность, граничащая с упреком. — Ты и не спрашивал, — Томас небрежно пожал плечами и закинул в рот дайфуку с такой ловкостью, будто орудовал палочками всю жизнь. Да, он понятия не имел, что стало с его матерью, и от этого ни на минуту не становилось легче, но, возможно, знай Томас, что у нее другая семья и куда более благополучная жизнь, чем прежде, — возможно, это знание лишило бы его всякого покоя, потому что он категорически не хотел мириться с тем, что женщина, которая родила, вырастила его и подарила столько любви, могла так просто забыть родного сына. Это звучало эгоистично, ведь так или иначе Томас понимал, что его мама тоже заслуживала счастья, но поделать с собой он ничего не мог. Куда проще было успокаивать себя мыслью о том, что ее просто больше не существует. — Давайте закругляться, — сухо предложил Минхо — хотя это больше походило на команду — и вышел из-за стола, предварительно сложив всю оставшуюся посуду в раковину. — Ляжете в моей комнате. Примерно через полчаса, завершив водные процедуры и постелив чистое белье, Томас улегся на кровать и уткнулся лицом в твердую подушку. Ньют плескался в душе, поэтому он позволил себе приступ минутной слабости, которая эгоистично требовала, чтобы кто-то мудрый и храбрый решил за него все навалившиеся проблемы. Например, преподаватель по тактической стратегии со второго курса. Или даже мистер Лоусон. Или мама… При мысли о матери Томас порывисто сжал края подушки, а затем перевернулся на спину, бездумно уставившись в пожелтевший потолок с перегоревшей лампой. Вскоре из коридора послышались характерные звуки открывающейся двери и взволнованное «наконец-то» от Минхо, который вышел встречать припозднившегося с работы дядю. Выползать из комнаты для приветствия Томас категорически не хотел даже больше, чем подниматься с нагретой постели, а потому он лишь нащупал одеяло и натянул его до самого носа, вдыхая тонкий ненавязчивый аромат стирального средства. Незаметно для самого себя он провалился в чуткий сон, изредка прерываемый приглушенными фразами, доносившимися из большой комнаты. — Спишь? — Томас вздрогнул, окончательно выныривая из приятного забытья. Рядом с кроватью стоял Ньют. — М-м, — протерев затуманенные глаза, Томас приподнялся на локтях и отполз к стенке, освобождая место. — Немного. Синт улыбнулся, растрепал рукой влажные волосы, отчего несколько капель холодной воды прилетели Томасу на щеку, и опустился на свою половину. — У Минхо забавный дядя, — со смешком проговорил он. — Странный, но забавный. — Мистер Юн тот еще кадр, — согласился Томас. За всю свою жизнь он никогда не встречал столь открытых и общительных людей, от которых веяло такой легкостью, что любые трудности сразу переставали казаться чем-то непреодолимым. Если и Минхо будет таким же в старости, то Томас готов был стоически терпеть все его недостатки. — Хотел бы я остаться тут на несколько дней, — Ньют наконец улегся на кровать, после чего залез под свой плед. — Объедаться японской едой и слушать истории мистера Юна. В комнате было темно. Поудобнее устроившись на боку, Томас попытался разглядеть лицо блондина, частично освещаемое огнями с улицы, что просачивались через жалюзи. Наверное, все эти годы Ньюту остро не хватало человеческого общения и людей, которые просто могли бы быть рядом в любую минуту. — Думаю, Минхо не будет против, если мы зависнем у него, когда все наладится, — ободряюще ответил Томас, замечая, как с чужих губ стремительно уходит улыбка. — Если, — тихо поправил синт. — Если все наладится. Из-за гнетущей тишины, установившейся в комнате, тьма тут же начала расползаться объемной, физически неприятной массой. Томас замер, не представляя что сказать: плана у него до сих пор не было, а дурацкое «мы что нибудь-придумаем» уже затерлось до дыр. Единственным разумным действием в эту самую секунду казалась элементарная поддержка, а еще очень хотелось доказать, что Ньют не один. Вытащив руку из-под одеяла, Томас нащупал рядом прохладную ладонь и аккуратно сжал ее, внимательно следя за реакцией. От прикосновения в груди зашевелилось щемящее чувство: он так давно не обнимал другого человека, так давно не ощущал собственным телом чужое живое тепло, что это желание просто разрывало его на части, искрилось на поверхности кожи нетерпеливым покалыванием, но, даже несмотря на то что Ньют открылся ему, подпустил столь близко и поделился своим нелегким прошлым, Томас не мог позволить себе такую вопиющую наглость. — Просто доверься мне, — отбросив все неуместные в данный момент порывы, спокойно, но решительно произнес он. Ньют прикрыл глаза, однако руку не убрал. Ресницы его задрожали, грудная клетка приподнялась в медленном, глубоком вдохе. Затем он повернул голову к Томасу, который наблюдал за происходящим с невесть откуда взявшейся неуверенностью, и посмотрел ему в глаза с таким выражением, будто все сказанные в следующее мгновение слова были самой очевидной истиной в мире. — Я сделал это еще в участке, — в словах Ньюта не было эмоций. Только чистая констатация факта. Разорвав зрительный контакт и деликатно высвободив ладонь, он перевернулся на другой бок и пожелал Томасу спокойной ночи.

***

Томас проснулся от щекотного ощущения в районе ключиц. С трудом разлепив веки, он нашел расфокусированным взглядом окно, убеждаясь, что солнце еще не встало, — по крайней мере, сейчас было точно не позже восьми утра, потому что небо еще утопало в свинцово-алой дымке — и принялся переворачиваться на спину, но не успел осуществить задуманное: теплый нос уткнулся ему в шею, заставляя замереть на месте в неудобном положении и на мгновение задержать дыхание. Скосив взгляд вниз, Томас увидел белую растрепанную макушку. Ньют спал точно напротив него, притеревшись практически вплотную. Наверное, ночью он замерз и потому устроился там, где потеплее — а именно у Томаса под боком. Конечно, это не значило ровным счетом ничего, но внутри все снова затрепетало от необъяснимого желания, в точности как прошлым вечером. Впрочем, обнимать Ньюта сейчас казалось все так же неуместно, потому что при пробуждении тот мог обнаружить себя в неловкой ситуации, поэтому Томас устроился на боку настолько удобно, насколько смог, чтобы не потревожить чужой сон, после чего затих сам. Но чем дольше он лежал, чем сильнее концентрировался на размеренном дыхании, приятно ласкающим кожу, тем сильнее распалялось под ребрами назойливое чувство, которое плавно перетекало в низ живота и закручивалось там тугим томительным узлом. Осознав наконец, что с ним происходит, Томас моментально покраснел и попытался успокоить свои эмоции и тело простым мысленным счетом, однако, когда у него это почти получилось, Ньют слабо завозился и прижался лбом к его шее. Это действие — пусть даже полностью неосознанное — было настолько доверчивым, что все попытки Томаса восстановить внутреннее равновесие тут же разлетелись прахом, словно он был неопытным подростком, впервые познавшим чужое прикосновение. Он не помнил, когда в последний раз был с кем-то, а за минувшие три года лишений и трудностей мысли о чем-то подобном даже не закрадывались в его голову просто потому, что на это не хватило ни сил, ни времени, ни желания. Но сейчас тело позорно подводило своего хозяина, и Томас не находил никаких других причин, кроме одной — той, что щекотала его кожу теплым сопением. В конце концов он не мог не признаться самому себе, что Ньют ему неотвратимо нравится, и с каждым днем эта симпатия только набирала обороты, со временем угрожая превратиться во что-то более серьезное. Меньше всего желая оказаться в крайне нелепом положении, когда объект его нелегких размышлений проснется, парень предусмотрительно отодвинулся к стенке и аккуратно перебрался к краю кровати, стараясь не задеть спящего неосторожным движением. Спустив босые ноги на холодный пол, Томас со вздохом решил, что для устранения проблемы у него оставался один единственный выход — ледяной душ. Когда он вышел из ванной, дядя Минхо уже вовсю собирался на работу, копаясь в куче вещей, которые так и остались лежать бесформенной горой со вчерашнего дня. — А-а-а, Томас, доброе утро, — низкорослый седовласый мужчина с глубокими морщинами на лице, но необычайно живыми глазами, на секунду оторвался от своего занятия и приветливо улыбнулся гостю. — Хорошо спалось? — Доброе утро, мистер Юн, — Томас улыбнулся в ответ, подходя ближе. — У вас всегда отлично спится. Спасибо за гостеприимство. Мужчина еще шире растянул губы, а его сузившиеся глаза скрылись под густыми бровями. — Племянника благодари, — он махнул головой в сторону дрыхнувшего Минхо, чье туловище наполовину свисало с разобранного дивана. Томас спрятал тихий смешок в кулаке, разглядывая немыслимую позу товарища, и уже было хотел вернуться в спальню, но на плечо ему опустилась маленькая сморщенная рука в немой просьбе задержаться еще ненадолго. — Славный у тебя друг, — с лица мистера Юна сошла улыбка, отчего кожа его немного разгладилась и сделалась как-будто чуточку моложе. — Ты уж в обиду его не давай. Цепкие пальцы соскользнули с плеча, снова зарываясь в гору с одеждой, а Томас, пораженный неожиданным наставлением, на ватных ногах прошел в комнату, где по-прежнему спал Ньют, и упал в старое пыльное кресло, разглядывая в предрассветных сумерках хрупкую фигуру на постели. Так он просидел до тех самых пор, пока синт не завозился на кровати, постепенно выныривая из объятий лечебного сна. Вскоре они позавтракали остатками вчерашнего ужина, проводили мистера Юна на работу и не спеша собрали свои вещи, в то время как Минхо прибирал беспорядок в квартире, а потом, расслабленные относительно спокойным утром, разговорились на какие-то отвлеченные темы, и казалось, что даже хозяин квартиры оттягивал время до их неминуемого ухода. Однако безмятежность утра оказалась столь же призрачна, как и солнце за плотным слоем дождевых туч, оборвавшись в тот самый момент, когда Минхо, стоявший у окна и вещающий о своих грандиозных планах на собственный бизнес, в ужасе прогремел на всю квартиру: — Твою мать, копы! Томас подорвался с дивана, в три шага оказываясь рядом с окном, и посмотрел вниз с высоты третьего яруса. В животе у него все буквально перевернулось несколько раз, да сердце с бешеной скоростью ухнуло под ноги: рядом с подъездом припарковался полицейский кар, а из салона в этот самый момент показалось ненавистное лицо Дженсона. Но в следующую секунду, переборов беспрецедентный страх, Томас впал в недоумение. Почему Дженсон, а не любой другой офицер или шериф? В обязанности инквизитора никогда не входили обыски или патрулирование территории, особенно в чужом округе. Если только… В голове что-то резко щелкнуло. Томас оглянулся на побледневшего Ньюта, который с застывшим, почти осязаемым в глазах страхом не сводил с него обескураживающего взгляда, а затем снова посмотрел в окно, словно в замедленной съемке наблюдая за тем, как из машин вылезает помощник инквизитора. Почему Дженсон?.. Еще мгновение — и детали запутанного пазла, раскиданные по поверхности стола в сознании Томаса, наконец встали на свои законные места. — Помнишь, ты говорил, что ПОРОК уже много лет не работает на правительство? — Томас подскочил к окаменевшему на диване Ньюту и схватил его за плечи, потянув наверх. Тот машинально кивнул. — Зато полиция работает на ПОРОК. — Ты что вообще имеешь в виду? — ошарашенно вскрикнул Минхо. — Да это чушь какая-то! Томас выпустил Ньюта из своих рук, чтобы повернуться к товарищу. На его губах играла кривая усмешка. — Дженсон — синт-полицейский. И сейчас он идет прямо сюда. Лицо Минхо враз сделалось похожим на полотно, однако, вместо того чтобы ожидаемо запаниковать или высказать Томасу все, что о нем думает, он схватил горе-друзей за шкирки и потащил к выходу, едва позволив им захватить все свои вещи. — С другой стороны жилого блока есть запасная лестница на случай пожара и прочих аварийных ситуаций. Например, как сейчас, — азиат схватил с полки какой-то старый ключ и трясущейся рукой запихнул его в карман. — Знаете, — он заговорил чуть ровнее, но наигранно спокойный голос с лихвой выдавал всю нервозность и негодование его обладателя, — вам чертовски повезло, что я живу рядом с выходом на эту лестницу, а иначе нам всем... — разблокировав дверь чипом, Минхо оглянулся через плечо, набрал в легкие побольше воздуха и злобно прошипел: — настал бы пиздец! Удивленный до глубины души, — несмотря на импульсивность, Минхо никогда не бранился — Томас отшатнулся назад, едва сдерживая совсем неуместное в данной ситуации нервозное хихиканье. Внизу, на первом ярусе, вдруг грохнула входная дверь, после чего послышались мужские голоса, эхом пронесшиеся по всем этажам, поэтому азиат, шепотом выругавшись еще одним крепким словцом, вытолкнул гостей из квартиры и бросился к массивной железной двери в конце коридора. Стараясь действовать максимально быстро, он выудил из кармана штанов тот самый ключ, — большой, покрывшийся ржавчиной в некоторых местах — сделал три полных оборота и дернул ручку. Дверь пронзительно заскрипела, заставляя троицу одновременно зажмуриться, — по всей видимости, ею никто не пользовался уже очень много лет. Когда в темный коридор просочился серый дневной свет, а в лицо ударил влажный воздух с каплями дождя, Минхо освободил проход и шепотом затараторил: — Сейчас вы очень аккуратненько спускаетесь по этой лестнице, а потом драпаете так, как еще никогда не драпали в своей жалкой жизни, понятно?! Ньют не смог даже моргнуть в знак согласия. Он протиснулся в открывшийся проем между дверью и стеной и лишь одними губами произнес беззвучное «спасибо». А Томас неожиданно понял, что не может сдвинуться с места. Глядя в такие же обезумевшие от отчаяния глаза верного друга, он понимал, что, скорее всего, видит его в последний раз. И это осознание причиняло ему такую невыносимую боль, что хотелось кричать, срывая горло, а еще сильнее — задушить голыми руками того, кто был ответственен за все происходившее сейчас. — Минхо… — сиплый вздох сорвался с губ Томаса, но тут же был заглушен гулом поднимающегося лифта. — Ты идиота кусок, запомни, — все с такой же злобой процедил азиат, но лед в его голосе наконец треснул, позволяя искренней тревоге пробиться на поверхность. — Берегите себя. Он протянул вперед руку, за которую тут же схватился Томас, сжав чужое предплечье своей дрожащей ладонью, а затем, не сдержав поток противоречивых эмоций, сгреб брюнета в охапку, крепко стискивая его в своих объятиях. — И постарайтесь не сдохнуть. — Обещаю, — после нескольких продолжительных секунд Томас отстранился первым, еще раз заглянул другу в глаза и, ободряюще улыбнувшись на прощание, растворился за дверью. Минхо влетел в свою квартиру, когда лифт остановился и любезно оповестил стражей правопорядка о прибытии на нужный ярус. На лестнице послышались первые тяжелые шаги, сопровождаемые неразборчивой беседой. В панике забегав по квартире, он рывком закрыл спальню, где ночевали Томас и Ньют, распахнул окно в большой комнате и, не зная, что еще сделать, чтобы полицейские не заподозрили ничего странного, просто застыл посреди прихожей, с замиранием сердца ожидая звонка в дверь. Казалось, шаги приближались целую вечность, — настолько долго, что перед глазами пролетела целая жизнь — но вот наконец по квартире разнесся электронный сигнал. Минхо сделал несколько глубоких вдохов, безуспешно успокаивая себя и вместе с тем имитируя неспешность обыкновенного жильца, занятого чрезвычайно важными хозяйскими делами. Затем он неосознанно оправил вниз свою домашнюю футболку и шагнул вперед. Как только дверь открылась, а за ней показалось лицо одного из полицейских, в Минхо проснулось необузданное желание немедленно захлопнуть ее обратно. Это был он. Дженсон. Томас немало рассказывал об инквизиторе и еще больше о том, какие бесчеловечные вещи он делал на службе, но Минхо даже не нужно было вспоминать обо всем этом, чтобы моментально понять, что перед ним стоит одно из самых жестоких существ, которое мог породить на свет этот загнивающий мир. Хищные глаза мужчины, вцепившиеся в лицо Минхо, горели леденящим душу огнем, с ног до головы окатив того густой волной холодного пота. Чуть грубые черты лица прекрасно передавали характер их обладателя, а зловещая улыбка на тонких бледных губах заставляла кожу покрываться мурашками. Без сомнений, дизайнеры «Синтек» постарались на славу, когда создавали эту машину для убийств. Беглым взглядом просканировав квартиру и ее хозяина, Дженсон приподнял руку, чтобы активировать чип в запястье, демонстрируя синеватое голоизображение своего полицейского удостоверения. — Инквизитор Дженсон, полиция Нью-Йорка, сорок седьмой участок, — на удивление приятным голосом представился синт. — Вы Юн Минхо? Разумеется, имея доступ к центральной базе данных, мужчина всегда знал, как выглядит его собеседник, однако вопрос был всего лишь наигранным проявлением вежливости, от которой Минхо чуть не рассмеялся в голос. — Это я, — удерживая на лице невинное недоумение, подтвердил он и тут же задал встречный вопрос, одаривая участливым взглядом полицейского, стоящего позади: — Чем могу Вам помочь? — Мистер Юн, нам поступила информация, что в этом районе могут скрываться опасные преступники, — льдистые глаза Дженсона продолжили ощупывать интерьер квартиры, а затем он внезапно переключился на Минхо, отчего тот бесшумно сглотнул липкий комок волнения. — Можем мы с коллегой пройти? — М-м-м… — азиат изобразил смятение, — б-боюсь, Вам потребуется ордер, если вы хотите осмотреть мою квартиру, хотя я не совсем понимаю, какое отношение имею к беглецам. — Насколько мне известно, с одним из них Вы знакомы лично. Его имя — Томас Эдисон, — мужчина навалился на дверной косяк и подозрительно сузил глаза. — Так что ради Вашей же безопасности я настаиваю на обыске. — Чтобы наставить на обыске, Вам все еще нужен ордер, инквизитор, — Минхо вежливо улыбнулся, пятясь чуть назад, и невзначай скрипнул дверью. — А если бы в моей квартире прятались «опасные преступники», я бы сейчас здесь с Вами, очевидно, не разговаривал. Несколько секунд между собеседниками висела тяжелая, напряженная тишина. Минхо не знал, чего ожидать от синта-полицейского, потому что от него, на самом деле, можно было ожидать чего угодно — наверняка даже убийства мирного гражданина в его собственной квартире, однако думать об этом сейчас хотелось меньше всего. Лицо Дженсона все это время не выражало ни единой эмоции, отчего полицейский сделался похожим на примитивного андроида-вышибалу. Приподняв голову вверх, он шумно втянул носом воздух, и от внимания Минхо не укрылось то, как его рука потянулась к кобуре на поясе форменных брюк. — Сэр, — взволнованный странным поведением инквизитора, азиат не придумал ничего лучше, чем надавить на его «профессиональные инстинкты» и приправить этот прием тем, что он умел лучше всего — надоедливой болтовней, которая могла сбить с толку любого, — я видел Томаса три дня назад, мы вместе ехали с работы. Сегодня я взял долгожданный выходной, который планировал провести в одиночестве, так что уверяю Вас — в моей квартире нет никого, кроме меня самого. Знаете, я правда не люблю гостей, а мой дядя — иногда он превращается в такого жуткого брюзгу, что никакой здравомыслящий человек не захочет проводить время в нашей компании. А что касается Томаса, то он ко мне вообще редко заглядывал, мы чаще общались по пути домой. Поэтому вы уж простите за негостеприимство, но сегодняшний день я планировал провести без… — Мистер Юн, — Дженсон, явно перегруженный сплошным потоком слов, выставил перед собой ладонь в останавливающем жесте, обрывая Минхо примерно на половине его монолога. — Я Вас понял, — он сделал еще один глубокий вдох, но на этот раз уже для того чтобы очистить сознание от только что полученной ненужной информации. — Благодарю за сотрудничество. Минхо не смог сдержать искренней улыбки, довольный тем, что смог провернуть свою маленькую уловку: все боевые синты, несущие службу, обладали способностью идентифицировать даже самую умелую ложь с помощью фиксации и обработки большого количества показателей в поведении допрашиваемого. А Минхо сказал только чистейшую правду, опустив несколько совсем незначительных моментов, что, впрочем, ложью не являлось. Когда дверь за полицейскими закрылась, парень привалился к ней спиной, выдохнув с таким облегчением, будто только что спас не свою шкуру, а целый мир, и устало сполз на пол, раскидывая руки и ноги в абсолютном бессилии от пережитого стресса. — Гребаный Томас, — пробормотал он себе под нос, прикрывая подрагивающие веки. — Чтоб у тебя задница от приключений отвалилась.