Пантера

      Чонгук разливает суп на двоих и продолжает обдумывать вопросы. Ты сидишь сбоку от него за столом и молча берешь ложку. Осторожно двигаешься, будто спугнуть не хочешь, а потом пробуешь еду, медленно, с опаской на кончике языка ощущая вкус и, как бы ты не старалась быть спокойной, Чонгук замечает, как ты накидываешься на еду. — Так и знал, что ты голодная, — садится и вздыхает, он сам голоден, но если у него был хотя бы завтрак, то ты вообще неизвестно когда ела в последний раз. Перед вами ещё стоят закуски и рис в тарелочках, еды достаточно, чтобы устроить пир, но ты после супа ешь совсем немного, аккуратно и поглядываешь на парня, который собирается всё истребить съестное в этом доме, потому что силы ему ещё нужны на остаток дня. — Так за что ты сюда попала? — бубнит парень с набитыми щеками, смотрит на тебя и жуёт с закрытым ртом. Он похож на хомяка, его щёки мило шевелятся при движении челюстью, на что ты улыбаешься. — За хреновый танец, я думаю, — пожимаешь плечами и ковыряешь ложкой в своём рисе, лишь бы снова не улыбаться ему. — Ладно, я продавала наркотики в больших количествах, ходила с набитым рюкзаком по городу. Девушек редко останавливают для проверки, поэтому мне стали доверять крупных клиентов, но в последний раз я облажалась. Я хожу по безлюдным переулкам, чтобы меньше попадаться на камеру, и не смогла убежать от одних придурков, — твой голос хрипнет, еда точно в горло уже не полезет, потому что там чёртов ком и слёзы наворачиваются на глаза от своей никчёмности. — Они.. тебя избили? — Чонгук сам откладывает ложку и палочки на стол, отодвигается шумно на стуле и поворачивается к тебе очень близко, смотрит на профиль и прекрасно видит, как часто ты моргаешь. — Нет, Чонгук, они меня изнасиловали. Их было трое, представляешь? Хотя нет, ты и представить себе не можешь, — кривишься и всё же смаргиваешь крупные слёзы.       До сих пор на твоем теле мерещатся их руки, даже когда избивали люди Хосока, обещали оставить полуживой, чтобы умирала мучительно и долго, всё равно было не так больно и мерзко, как когда в тебя пихают мерзкие члены, говорят самые грязные слова какие только можно. Грязь, боль, чужие руки повсюду, потом кровь между ног, потому что два члена это слишком, тихое шипение «Ты её порвал, мудила», а потом тишина. Ты благодаришь свои низкий болевой порог за то, что отключилась, но очнулась ты уже без рюкзака, всё тело было липким, а каждое движение отдавало болью. Ты была словно деревянной; скульптурой, которую болью заморозили и теперь, чтобы пошевелиться, нужно пройти сквозь адские муки.       Грязная, липкая, измученная, ты пришла туда, где выдают товар, потому что бежать от них бесполезно. Единственное, что ты знала – так это то, что хуже уже точно не будет. — Я потеряла очень много товара, поэтому меня были готовы убить, показать всем, что бывает за неосмотрительность, а потом один из них сказал, что тело у меня неплохое, в борделе сгодится. Сослали туда, там ещё пару членов дали опробовать и выпустили на сцену, танцевать на потеху всем. После этого мне тут же сказали одеваться, я думала меня уже какой-то урод моральный заказал, но отвезли к тебе, сказали, что я твой подарок от Пантеры, — пожимаешь плечами, вытираешь быстро дорожки слёз тыльной стороной ладоней и поворачиваешься к парню. Чонгук сидит поражённый, рот раскрыт, а круглые глаза, как две монетки, на тебя смотрят. Он такой открытый, эмоциональный и простой, что тебя это просто с ног сбивает, в груди что-то сжимается от него, но ты давишь эти чувства. — А ты там это.. в порядке? А то я тебя к гинекологу не водил… — водит на уровне твоих ног и глаза уводит в сторону. Ты опять смеёшься тихо и беззвучно, этот парень краснеет очаровательно и кусает кубы нервно, от чего у него линия подбородка становится еще острее, мужественнее и это совсем странно сочетается с его красными щеками. — Наверное, в порядке, но если ты собираешься со мной спать, то мне бы стоило сдать пару анализов. — Не буду я с тобой спать! Я не такой как брат, я не убиваю людей ради выгоды или веселья, я не распоряжаюсь жизнями, будто бы они мои! — Чонгук даже со стула вскакивает и тут же вздрагивает, смотря на что-то за тобой. Раздаются ленивые, сильные аплодисменты, они не звучат одобрительно, скорее иронично. — Браво, Чонгук, твой брат ужасный хищник, все это уже давно знают, — ты слышишь голос Хосока и леденеешь. Этот голос создала сама преисподняя, так должен звучать дьявол. Нити голосовых связок густые и низкие, ноты пробирают до костей и тут же их дробят, за твоей спиной слышно, как мужчина злится, и никто бы не хотел стать этому причиной. — Я подарил тебе игрушку, так пользуйся, — ты оборачиваешься и видишь, как Пантера на тебя указывает, кивает и будто действий ждёт от брата. — Обязательно, хён, — Чонгук пытается не уводить взгляда, но Хосок подходит ближе, кладёт на плечо брата ладонь и сжимает её безумно крепко. — Или я подарю её Тэхёну, знаешь, как он использует таких людей? Он на них учится ножи метать, живая цель намного лучше картонной, да? — вопрос он тебе адресует, опускает взгляд на твой стул и улыбается жутко, эта улыбка – жажды крови, так люди не улыбаются, только монстры, когда крови напьются. — Не хотела бы я пойти с ним в тир, — бубнишь в стол, а в ответ Хосок наклоняется и говорит в самое ухо низко, вкрадчиво, медленно, что даже мурашки струятся по твоему плечу. — С ним вообще иметь дело опасно, куколка. Этот пёс иногда даже меня пугает, — отстраняется и улыбается так по-отечески и голову гладит. Ты не шевелишься, просто замираешь, глядя в его тёмные глаза. Они не просто чёрные, там будто ночь вечная, нет ни тепла, ни света, там можно увидеть все страхи человечества, Хосоком пережёванные и растопленные на адском огне. Он в этой эмульсии всех варит, на кого посмотрит. — Я пришёл, чтобы тебе сказать, — поворачивается Пантера к брату, — что она должна долг большой отработать, так что если она будет недостаточно быстро это делать, то я её убью, понятно? Ты уж постарайся, чтобы она была максимально для тебя полезной, — напоследок Чон сжимает плечо младшего так, что тот немного даже приседает, держась всеми силами о стол позади. — Такое ощущение, что я вместе с ней тебе должен, — шипит Гук. — Ты мне с самого рождения своей жизнью должен за то, что я тебя не задушил ещё во младенчестве, — бросает злобно старший и широкими шагами уходит, позволяя вам расслабиться. — Почему мне кажется, что в этой ситуации ты наказан больше всех? — ты встаёшь, наконец, на ватных ногах, смотришь на поражённого парня, на лице которого вселенская усталость. Он стонет и выпрямляется. — Тебе не кажется.

* * *

      Хосок смотрит на свои сверкающие аккуратные туфли, которые ему купил стилист, и думает, что по стоимости они ему вышли дороже, чем некоторые автомобили, но это его в тот момент не волновало.       Сейчас не самое лучшее для него время, появилось много утечки информации, клиенты стали платить меньше, и всё это далеко не радует. Он в последнее время устаёт слишком сильно, нет времени даже домой заскочить, чтобы принять нормально душ, но наплевать просто так на эти проблемы невозможно. Пока они не могут никому доверять, приходится всё делать только с Тэхёном на пару, это безумно утомляет, Хосок даже стал часто вспоминать студенческие годы, когда приходилось не очень легко управляться со всем одновременно, только тогда не было денег и Тэхёна под рукой.       Тот Хосок не одевался в брендовые костюмы, не убивал людей, а учился безбожно, чтобы сейчас сидеть в автомобиле с личным водителем и ехать в свой особняк. Хо из прошлого улыбался гораздо больше, у него были интересы, а сейчас всё надоело, девушки вокруг красивые, но не отличаются изо дня в день, наркотики не дарят того расслабленного состояния, алкоголь не влияет на разум, хотя у него даже на это нет времени.       Рядом на сидении загорается экран телефона, мужчина реагирует на это и берёт трубку. — Только не смей говорить о работе, — рычит Хосок в трубку. Он всё послал нахер ещё четверть часа назад, потому что заебался, потому что если ему не дадут хотя бы сменить костюм, он нахрен всем головы поотрывает голыми руками. — Я бы тогда показал пантомимой, но ты не поймёшь, — смеётся на том проводе Тэхён тихо, его голос всегда был бархатным, вяжущим, успокаивающим и внушающим. Таким голосом вводить в транс нужно. — Ты не отстанешь? — Хосок откидывает голову назад и прикрывает глаза. Он выдыхает долго, а потом снова набирает воздух, успокаивает своё собственное бушующее негодование, потому что никогда не думал, что тёмные времена всё же наступят. — Нет, — пропевает работник. Он чертовски весёлый и злит Хосока ещё сильнее. — Через два часа у нас встреча в клубе, я подумал, что ты мог забыть, так что решил напороться на твою немилость, — смеется Тэ, судя по всему, он уже немного пьян. — Я приеду, хотя ты мог справиться без меня, — рычит Хосок. — С этим мужчиной мне одному не справиться, — как мартовский кот мурчит Тэхён, и Хосок тут же сбрасывает трубку, откидывая рядом с собой. Он сегодня обязан расслабиться, определенно нужна выпивка и что-нибудь покрепче. Ещё желательно, чтобы кто-то скакал на его члене усердно и красиво.       Чон заходит в особняк и чувствует, что брата нет. Обычно это особенно ощущается, потому что с ним это место мёртвое, будто даже воздух замер на одном месте. Он отнекивается от надоедливой прислуги, которая предлагает помочь и сразу же направляется в свою комнату. У него нет времени проводить здесь даже пару лишних минут, но Хосок каждый раз, когда сюда возвращается, стремится побыстрее уйти. Неприятное место, оно в нем колышет самых тёмных демонов.       Он уверенно толкает свою дверь и даже вздрагивает от фигуры у окна. Это не прислуга, он узнаёт эту девушку, которую притащил для Чонгука. Хо застывает на мгновение и хмурится. Никому не разрешено входить в его спальню, ни одна живая душа не имеет права без разрешения проникать в спальню Пантеры, так что его гнев весьма оправдан. Он как раз в таком расположении духа, что готов конечности поочередно отрывать, смотреть на предсмертную агонию часами, а ты – последняя капля в море терпения.       Ты чувствуешь, что сделала что-то не так, когда хлопает дверь за спиной, ты совершила ошибку, и даже под кожей всё леденеет от понимая одного факта: сейчас будет больно. Не просто те воспоминания об унижении и избиении, эта боль будет душевная, моральная, физическая, потому что чего стоит только этот липкий страх и пара секунд, когда ты поворачиваешься от окна к этим глазам.       На лице Пантеры ни единого отголоска эмоций, но ты понимаешь, что он зол. Он это взглядом показывает, оглядывая тебя, слегка хмурится, а тебе от страха верещать хочется и с этого же окна спрыгнуть, лишь бы не испытывать уже этого сильного чувства.       Ты не знала, что это его спальня, но теперь чувствуется присутствие хозяина, ты будто маленький мотылёк, который попался в ловушку, такая глупая, смотришь, как он вздыхает, качает неодобрительно головой, снимая пиджак, и идёт к тебе.       Его рука сильная, она как огромный ковш охватывает твою шею и лицом со всей силы прижимает к холодному стеклу. Ударяет, ещё крепче давит, хотя у тебя всё равно нет воздуха. Ты не можешь держаться на ногах, скользишь и повисаешь, пытаешься встать, но безуспешно барахтаешься, скользя по полу. В его глазах играет живой огонь, чёрные волосы падают на лоб, а губы сжаты. Хосок зол. Эта злость животная, сильная, цепкая и убийственная. — Что ты здесь делаешь? — опять его голос забирает душу. Он выбивает каждой нотой дух из тебя, пугает до ужаса, посылая по телу холодный пот. Он расслабляет хватку на горле, но предварительно ударяет о стекло, что идут трещины. Он со злости думает разбить твоей головой окно нахрен и перерезать все вены, что есть на теле, а потом из твоей крови принять ванную, но пока он ждёт ответ. — Я в окно смотрела, — смаргиваешь слёзы, глаза будто сейчас лопнут, голова горит, а всё тело ледяное и рыдать хочется от этого несмываемого напряжения и страха. Хосок действительно пугает. — У тебя в спальне, насколько я знаю, тоже есть окна, — он снова бьёт о стекло, оно вот-вот раскрошится и вонзится тебе в затылок. Он видит кровь на стекле, а значит, тебя уже ранило. — Там не видно.. собак, — от удивления мужчина разжимает руку, сморит, как ты мешком валишься на пол, за горло держишься и наглотаться кислорода не можешь. — Собак? — если бы ты подняла голову, то увидела бы на его лице удивление. Хосок поднимает брови вверх и раскрывает рот, но не знает, что сказать. Он чувствует себя глупо, поэтому хмурое выражение быстро возвращается. — Да, во внутреннем дворе собаки игрались, я хотела выйти, но мне запретили, тогда я здесь смотрела, отсюда лучше видно, — смаргиваешь слёзы и поднимаешься на ноги. Смотришь ему в глаза специально, чтобы узнать, что будет дальше, чтобы не томиться в ожидании. — Ясно, — Хосок разворачивается и расстёгивает рубашку. — Скажи прислуге подобрать тебе одежду на выход поприличнее, ты едешь со мной.       Хосок решил, что это будет неплохим отдыхом, во всяком случае, так не будет скучно, а если ты ещё хорошо умеешь брать в рот, то, в принципе, вечер не так испорчен, поэтому он откидывает брюки и идёт в душ, разминая шею.

* * *

      Ты стоишь в коротком платье и смотришь на себя в зеркало. Не так ты себе представляла приличную одежду на выход, совсем не так, но прислуга уверяет, что Хосок будет доволен, что именно так ты должна нарядиться, да и к тому же, ничего иного здесь нет. Твои ноги немного прикрыты свисающей лёгкой прозрачной тканью, создавая подобие приличия. Корсет держится на честном слове, нет ни лямок, ни тесемок, ничего, что могло бы спасти тебя от позора. Помогает только то, что платье затянуто так, что дышать невозможно, наверное, за счёт этого оно никогда с тебя не снимется, но ощущение обнажённости всё равно есть.       Ты выходишь на каблуках, ненавидя себя, приходится быстро идти за Хосоком, который не оборачивается, не оглядывается, лишь смотрит на часы и даже матерится. — Чёрт бы побрал этого Тэхёна, — он сам садится за руль и заводит мотор, резко трогается с места, на что ты ойкаешь. — Твоя рана в порядке? — он смотрит на тебя всего секунду, прежде чем переключиться на дорогу, но всё равно пронзает током насквозь. Он просканировал тебя с ног до головы и остался доволен, даже облизывается, предвещая вкусное окончание вечера. Ты прикрываешь ноги прозрачной тканью, будто это поможет и убережёт от его голода, у тебя сердце колотится как бешеное, потому что ты сидишь рядом с Пантерой, непредсказуемой и жестокой. — Рана? — ты переодевалась и не нашла никаких ссадин. Всё уже давно прошло, Чонгук позаботился, чтобы ты вылечилась, так что ты удивляешься сильно. Смотришь на свои руки и хмуришься. — Я оставил тебе рану на голове, всё в порядке? — он снова смотрит на тебя, видит, как ты тянешь руки к затылку, смотришь на них и поражаешься. Там, как и ожидалось, кровь, ты смотришь на Хосока огромными глазами, такая удивлённая, что мужчина даже ухмыляется. — На заднем сидении есть сумка, в ней мокрые салфетки и расчёска, — он кивает назад и намекает, чтобы ты на полном ходу туда полезла.       Ты одёргиваешь юбку и гордо переваливаешься назад. Ты даже не знала о ране, потому что горло болит до сих пор и гораздо сильнее головы. Ты как можешь приводишь в порядок голову, это так неудобно, потому что ноги всё время смыкать близко нужно, пытаться не упасть и держаться. — Выходи, — Хо смотрит в зеркало заднего вида и усмехается. Между злой Пантерой и этим Хосоком кардинальная разница, ты поражаешься тому, как при минимальном использовании мимики этот человек умудряется настолько отдавать контрастами настроений.