Пекарь

В принципе, нет ничего удивительного в том, что мне приснился именно такой сон, ведь невозможно изматывать себя одними и теми же вопросами, чтобы суть приснившегося была не о том же, да? Вчера, наобщавшись с собой донельзя, я уже готовился отойти ко сну, как раздался звонок моей ненаглядной, моей прекрасной, сейчас ало-красной Лили. Смотрится, как красная шапочка, когда ходит со мной по улицам. Я, то бишь, волк, стандартно выряжаюсь во все серое и скалю умопомрачительно зубастую улыбку на миллион. Нет, на два миллиона. Так, не о том речь. Речь о том, что я нифига не врубился, как умудрился ей выложить все происходящее в моей бедной головушке. Чем дальше - тем больше знаков, что все неспроста это. Вот че, мне стоило засунуть язык в... куда поглубже. А началось все с того, что она спросила, как обычно: - Томас, у вас совесть есть? Где ты, засранец ушастый, весь вечер пропадал? Я приходила, между прочим. И вот ещё, твои соседи что, давно меня не видели? Чего они таращатся на меня, будто я грохнула кого? - Лили, хорош тараторить, ни черта не понятно, – стандартная ситуация, с болезнью ведь свыкаются? Так и я свыкся с Лили. - По порядку: первое - где ты был, засранец? - И чего сразу засранец? Имею я право на личную жизнь, хоть немного отдельную от тебя? – когда это вылетело помимо моей на то воли, я уже понял, что все. Пипец мне, вляпался я по самое не хочу. - Чего? Так, а теперь быстро и по существу, – требует эта зараза и продолжает: - И почему я не в курсе твоей личной жизни? - Лили, - поневоле повышаю голос, – не о том речь, личная жизнь ещё не подразумевает наличие другого человека в жизни, - не, ну молодец же, могу, когда надо! - Ага, щаз. Так я и прикинулась вислобрюхой вьетнамской свинкой. Быстро взял и выложил факты. - Щаз, разбежался, - мычу рассерженно в телефон. - Томас! Не заставляй меня будить весь твой дом. - Только посмей, - знаю я эту заразу, приедет на своем орущем на три квартала мопеде и разбудит. Сигналить под окнами будет, как больная. Ну е* твою... нахрена ж я взял трубку... - Лили, отвечаю, нет никого, - знаю, что эта девица быстро уловит в голосе интонации сомнения, до идиотизма не знаю, что выбрать - то ли отпираться, то ли сознаваться... - Чувак, мне обидно, – будь любезна, дай хоть минуту на размышление... - Том? Ты чего, в себя ушел? Возвращайся, ты мне срочно нужен! – откуда у неё этот странный немецкий акцент? - Лили, я думаю, что именно такой странно-легкомысленной, распущенной особе можно излагать, а что припрятать. - Ну и чего? Решил? – решишь с тобой… Ты же клещами вытянешь.... - Я спросить хотел, ты не замечала, чтоб я на кого-нибудь странно поглядывал? – пипец, как прозрачно. - Ты там не надрался случаем, а? - Хрен с ним, ты не видела конкретно, чтоб я это... парнями увлекался? – дикий ржач, ворвавшийся в ухо, заставил оттащить трубу на метр от себя, иначе просто невозможно. Кому я доверился? Как вообще можно было подумать, что она... - Томас, что за шум? Час ночи, мне вставать рано. Скажи Лили, чтобы звонила в более актуальное время, будь хорошим мальчиком. Ну е* твою за ногу. - Лили? Лили, заткнись! Слышишь? У меня мама из-за тебя, выдры, встала! Я ща трубу положу, - шиплю. - Лили?! Я кладу трубу, - надо было это сделать, все нормальные люди, если хотят – делают, только я топчусь и перетаптываюсь. - Том... Томааааас, – икающие, булькающие ноты в голосе моей красы заставляют чувствовать себя униженно. - Том, у тебя крыша едет? Какие парни? Ты, с*ка, всю жизнь с одними парнями, и подобной хрени не было. Ты ж сутками с полуголыми мужиками на ринге п*здился? И че? Не тянуло пообниматься в самый неподходящий момент? – так вот же, черт, точно! Не тянуло!!! Эх, Лили, какие ж ты умные вопросы-то задаешь! Но вот ещё момент... - Ну, а на баб? Ты не в счет. - На баб? Чтоб странно смотрел? Вот б*я... – сразу посерьезнела. Прогресс! - На баб, на самом деле, тоже особо не тянуло, я не в счет, это ты прав. Я же тогда сама тебя в койку уложила. Если б не я, ты бы до сих пор в девственниках ходил, - и опять ржет, довольная невероятным открытием, дура. - Да нифига не ходил бы! А Джинни? – о, Боже, какие воспоминания, какие формы... Да, а какие были формы? Не айс. - Нашел, че вспомнить. Ей это... ну, короче, надо было тогда, - что-то меня пугают твои интонации, девушка. - На кой? - Томас, ну, че ты, как... как... Б*я, не важно, надо - и все, понял? – ага, понятно. - Нет, милая моя. - Ты один, она одна, время идет... часики тик-так, а девственность сама не проходит, а ты весь такой зашибись, - ага, в каком месте? - вот и легла она под тебя. - Че за хрень? – она в моем отражении видит вислоухое животное? - Я серьезно. Да хрен с ней, с Джиннифер, ты скажи лучше, ты что, на парня запал? – вкрадчивый такой голос. - Я? Да кто ж меня знает, не знаю... Может, и запал. - Трюмпер, мать твою, я же спрашиваю, да или нет. Что ты как первокурсница с первой травкой в руках? Ответить прямо можно? - Да не знаю, че ты прицепилась? Поэтому и спрашиваю, - я уже давно спать хочу! Лили, отвянь, будь человеком. Мой стон не был услышан. - Том, это ржачно, конечно, но если ты серьезно, то я «за». - За что именно ты «за»? – у неё проблемы с выражением мыслей бывают покруче моих. - Если с парнем, это прикольно? – и тут я не выдержал. - Че прикольного? А? Чтоб я этим… Геем стал? Че, б*я, тут прикольного? – я не готов ещё, наверное. Только день прошел... - Блин, Том, – а сколько романтики во взоре (труба с встроенным скайпом на подсознанку), - все лучше, чем ни с кем, правда же? – святая правда, Лили! - Я вообще думала, что ты никого не найдешь с твоим тупым характером, вот честно... - Лили, ты самое нелогичное существо на планете. То ты ржешь, как ослица, над подобными предположениями, то теперь счастлива меня сбагрить хоть кому-нибудь... - Том, Том, послушай, я перегнула палку с ржачем, но ты... Ты меня с ним познакомишь? - Ни за что, - ой, мама, нет, только не это. - Спрашивать, почему, не буду, не в этом дело, хочу просто убедиться, что ты не зря себе мозг зас*раешь предположениями, вроде: а он сам-то такой? Голубой? – здравый вопрос, глубокие суждения... я с тем человеком на проводе? - Лили, не пугай меня масштабами, я сам нихрена ещё не знаю. Как узнаю - расскажу. - Непременно, мой милый, непременно! – на радостной ноте она закругляется, чувствую по оборотам. Слава тебе! Ага... Щаз... Это после минуты молчания в память об утраченном мной покое. - А соседки че крысятся? – я, вообще-то, хотел проститься. - Они ставки делают, гей я или нет. А ты приходишь и портишь малину тем, кто ставит на то, что я гей, вот. Вот и крысятся. - Трюмпер, я от тебя никогда такого не ожидала. Значит, соседки твои уже в курсе, а мне из тебя по капле в час приходиться выцеживать? – этот идиотизм я не желаю слышать. - Лили, ну что за хрень, а? Ты меня бесишь, дура. Какие соседки, кто в курсе? Кто, кроме тебя, бестолковой, вообще что-то обо мне знает? Это они сами меж собой фантазируют, – устало закончил я. - А... понятно. - Что, Лили? Что понятно? - Людям видней, наверно. - Да ну? Тупым курицам-наседкам видней. Лили, я с тобой, как с другом, а ты? - А я что? – взвилась рыжая. - Я с тобой как? Я тебе точно говорю, людям видней. Особенно - женщинам. - А ты чего? Ты такого даже предположить не могла за все годы дружбы? - Скажу честно - ты со мной разговаривать не будешь, отвечаю... – сопит подозрительно. - Говори, не тяни кота за промежность. - Ты и секс для меня - раздельные понятия, я думала, ты... в общем... ммм, как бы сказать... - Как есть, если можно. - Что ты не любишь секс, – больная, что ли? - Проспись, иначе я тебя застрелю. - Просплюсь, милый, ты только не обижайся, я ведь не со зла... - С добра ты. Лили! Все, спать! С тобой я потом разберусь. - ОК, мой милый, сладких снов. После этих-то слов сладкие сны ко мне наконец–то пришли. В голове все ещё проносились события прошедшего дня. Краем мозга – крайняя извилина слева решала, причислять ей себя к каким-либо меньшинствам, или все ещё можно исправить. Я хоть и засыпал, но чувствовал пятой точкой, что решать, собственно, нечего, но сомнения остались и, наверно, они вполне нормальны для человека, который никогда свою эту пятую точку под такие жесткие повороты судьбы не подставлял. Да и не подставит! Вздрогнул – помню, было во сне, всеми фибрами души. В общем. Снится мне сон, бродит там он, Смотрит затравленно плавленым взглядом, Я не влюблен, говорит, не влюблен. Ну и не надо, ору, и не надо! Вниз мне по шкуре ползет рука, Сеет сомнения, сеет тревогу, Дарит желание... знать, но пока, Помню, свернул на другую дорогу. Кожу осколками сыплем и мнет, Я, между прочим, глаза закрываю, Чувствую сел я на стул, что-то жмет..., Стяжки ремней для помешанных... каюююююююсьььььь!!! Что я чувствовал, когда вся эта хрень мне приснилась? Даже описать не в состоянии. Причем, приснился этот бред именно в такой, мать его, высоко-поэтической форме. Правда, я б насчет высоты поспорил, ну да ладно... что спал, что не спал, после вчерашнего дня осталось ощущение, что я встал другим человеком, с пробитой чем-то башкой. Мама, увидев меня, без вопросов подсуетилась и сунула мне в ладони парочку гладеньких капсул, которые я мигом зажевал. Мама дурного не предложит. И, конечно же, она у меня очень тонкая натура, а потому добавила: - Если твоя выдра опять будет звонить ночью, я помогу её мопеду встретиться с витриной соседского магазина. И... - Передам, - «понял, не дурак», это выражение в глазах всегда останавливает мою суровую мать от дальнейшей полемики. Она открыла рот и благополучно закрыла, день задался! К деду пошли вместе, минуя злополучных соседок, с которых начался весь этот дурдом в моей жизни. Сегодня они тихие какие-то и скромные. А чего вы, собственно? Определились уже? Мне б вашу уверенность... Да... Все равно дуры, и нехрен таращиться. Мама тоже что-то просекла и покосилась, но обошлось без расспросов, размышлять ей некогда. Не то, что Лили, которой нечего делать от смены к смене в пиццерии. Я всю дорогу думаю о Билле - какие у него остались воспоминания о вчерашней встрече? Почему он все же пришел в кафе, встретив меня на улице? Просто так? У него глаза цвета черного шоколада. Такой получается, когда составляющая какао-бобов в строгой норме со стандартом. Не люблю черный, но у него смотрится симпатично. Да он и сам весь такой... кожа белая, как мороженое. Можно было бы сделать такой торт-мороженое с вишнями и шоколадом. Хотя, нахрен вишни? Сразу представляются совсем другие вишни, банана на твою голову не хватает. Том, твою налево! Где твои чертовы мозги были прос*аны? И как ты это не понял? Что все, аут... Иду к деду, мечтаю о торте… Я не знаю, как себя обозвать правильно, чтобы и не обидно совсем уж было и содержало только чистые факты. Или обождать? Чего ждать – вот, уже пришли, надо деду поднимать настроение. По крайней мере, пытаться... *** Я не помню последние несколько часов, только урывками. Помню маму бледно-зеленую, помню, что мне никогда в жизни не было так плохо, помню угол, в котором я плакал. Пусто. От души кусок отрезали и забрали. Я вчера ведь только ещё видел его, говорил с ним, объяснял, как он мне нужен. В пять утра его не стало, когда моя голова была забита не тем, не им... Деда нет. Нет его. Вот ещё... его лицо никогда не было таким чужим, я не поверил, увидев его в последний момент, что это именно он. Не ошиблись ли все эти врачи, снующие мимо нас потоком туда–сюда, туда-сюда? Мне больно отпускать тебя, знаешь? Маме больно, посмотри, она словно перестала дышать, ты же тоже для неё был всем. Мы теперь одни. Не будет воскресных шахмат, не будет улыбок по вечерам, ничего уже не будет. Что мы будем делать с телом усопшего? Что с ним делать? Модернистский обряд или традиционно? Кто устроитель? Что? О чем вы, чёрт возьми, у меня дед умер, о чем вы вообще? Смотрю, мама кивнула - модернистский, бросив на меня убитый взгляд, и, не получив ответа, отвернулась. Тело кремировали ближе к вечеру и отдали нам... прах. Мама прижала банку к груди. Банку поставили в общей гостиной, а я подумал, что теперь общей она уже не будет, я не хочу видеть это ежедневное доказательство того, что деда больше нет. Хочу помнить его живым, но это не сегодня. Сегодня не получается, когда мама заливается слезами, не может говорить и есть не может. За окном уже темно, мы дома, мама. Обнял её и качаю в колыбели из рук, все ещё чувствуя бьющую её дрожь, а хочется повыть, поскулить так... Только чтобы она не знала, не думала сейчас обо мне. Лучше бы ни о чем не думала, но это несбыточно. Она отклонилась как-то резко, не специально вырвавшись из моих рук, и опустила уставшую голову на спинку кресла, на подлокотнике которого я сидел. Я пошел, налил ей снотворного и успокоительного, она молча приняла его и глазами дала понять, что теперь ей лучше лечь. Я проводил её до спальни. Укрыл её и сел рядом, держа её холодные пальцы. Она уснула минут через двадцать. Как-то не решив, что сейчас делать, на автомате снял ветровку с крючка, надел её и вышел. На улице прохладно, никого нет, луна светит, но подвывать ей отпало всякое желание. Само собой отпало, а не почему-то. Холодные дорожки слез сменяются теплыми, я курю. Не чувствую, не знаю и не жду. И даже не помню, не говоря уже о том, что не верю. Не было этого и не знаю, сколько пройдет времени перед тем, как я пойму, что да... было. И с ужасом осознаю, что пойму уже завтра, когда не опоздаю на работу. Не хочу на работу, никуда не хочу. - Том, это ты? – тихий голос из темного пространства впереди. Том - это я? - Том? – приближается звук чьих-то шагов. Я им киваю, знаю, что киваю. Поднимаю глаза, потому что так надо, хоть и ничего не вижу. Нет поблизости фонаря, и это хорошо. Рядом со мной опускается что-то теплое, я чувствую - потоки воздуха вокруг меняются, приносят с собой запахи сигарет и ментола. Я уже знаю, что это за запах. Я бы на его торт положил сверху ещё листки мяты, тогда будет верно. Что??? Какой торт? Ненавижу себя... ненавижу. Мою руку сжимает его ладонь, он - а я уже знаю, кто он - разворачивает меня, каменно-застывшего, к себе, аккуратно тянет на себя и молчит. Мое лицо укрывают его волосы, его плечо давит мне на скулу и хочется надавить ещё сильней, чтобы стало больно щеке, но не хочется делать больно ему. Я не знаю, что делать, а он знает. Поворачивается как-то так, чтобы обнять меня, и я обнимаю его. Мну его куртку деревянными пальцами. И внезапно на меня обрушивается покой, стало просто тепло и горько. Но спокойно. Я бы просидел так год или два, пока вся чернота не сползет с души. Одновременно с примерным осмыслением происходящего приходит и уверенность, что ему, тому, кто разделил сейчас боль со мной, так вот просто, по-человечески, уже довольно давно неудобно. И отлепляюсь. Не смотрю на него, не хочу слышать вопросы, не хочу не чувственной жалости слов. Он пальцами обеих рук неловко вытирает слезы с моих щек, от этого жеста становиться душно и больно, хочется зарыдать только сильней, но нет. Я не должен. Смиряюсь и свыкаюсь с его непонятной, но до боли близкой опекой. Он все сделал сам, осушил мои щеки и ничего не сказал, проведя в ободряющем жесте рукой по плечу. Я бы хотел сейчас что-то сказать и не могу. Просто тянусь к нему, чтобы выразить благодарность. Странную благодарность. Поцелуем в щеку, которая пахнет мятой. И под губами тепло и ... нежно, наверно. Хочется укусить эту мягкость, чтобы она осталась со мной, чтоб моей стала. Но я этого не делаю. Прикосновение сдувает с губ порывом ветра. И я обязан что-то сказать. Обязан. - Прости, - шепчу, - я не пришел, я только что вспомнил. - Ничего, Том, ничего, – шепчет хрипло он в ответ. - У меня дед умер, я... расклеился. - Ничего, - произносит он через минуту и, твердо уверенный в своей правоте, продолжает, - склеим. Я чуть кривлю губы. Склеим. - Завтра, - говорю уже громче. Он кивает. Я встаю, зачем-то глажу его по голове в прощальном жесте и ухожу. Уже перед подъездом говорю, не оборачиваясь: - Спасибо тебе. Он молчит, а я не жду и просто поднимаюсь к себе, у меня там мама.