Пекарь

Завтра наступило и залило солнечным светом часть кровати, где располагается моя безумно больная голова. Чувствуется запах кофе – значит, мама встала и уже пытается изображать деятельность… А вообще, что там – пытается? Скорее всего, трудится уже вовсю, чтобы прогнать неприятные мысли, которые так и лезут. Скорее всего. Вчера вспоминается постепенно и, как я и был уверен, сегодня подарило твердое убеждение, что деда нет… И ничего уже не будет так, как раньше. Так все быстро, так мгновенно, словно за два дня всю жизнь перевернули с ног на голову, и теперь финальным аккордом может стать только экстренное старение и мой горький и, разумеется, отвратительно глупый конец. Столько нерешенных вопросов и самый тривиальный – что делать? Не завтра, не через год… Что делать прямо сейчас, когда нет желания даже вставать с постели? Труба зазвонила дебильно-веселой мелодией, и меня шатануло поскорее вырубить неуместный, ненужный сейчас ритм. И моя собственная, непонятно откуда взращённая рука вместо того, чтобы скинуть звонок, принимает его, да ещё и на громкой связи. - Том? Том, че звук такой, как из… Том? Ты тут? - да где ж я ещё… - Герман, привет. Тут я, сейчас, секунду, - переключил оравшую трубу в нормальный режим и затекшими пальцами поднес её к уху. - Тут я,- гаркнул на товарища по кухне. - А че ты такой? Пил вчера, что ли? – пил я, ага. - Нет, не пил. Все в норме, - он что-то хотел сказать, но я его опередил. - Герман… это… скажи Свонгу что я сегодня не приду, заболел я… потом отработаю, будь человеком… - это я Герману? В те времена, когда он был человеком, Вселенная в обратном порядке двигалась. - А что случилось? Где болит? – ну говорил же… - В жопе болит, - резко рявкнул я и только потом понял, что… да… странная тишина. - Ты там? - это я ему. - Я тут. - Ты меня понял? - Пппооонял, - тянет придурок. - Вот и ладненько, вот и молодец… – говорю я и отключаюсь. Пусть думает, что хочет. Главное, чтобы Свонг потом меня не выпер. Да если и выпрет, то что? На каждого такого Тома есть свой такой Свонг, было бы желание, что называется. Если что, пойду учиться. Все. - Ты встал, сын? – мама сегодня бледная. Несет зажатую в ладони чашку кофе. Когда случается что-то плохое, она справляется с этим, стараясь облегчить жизнь другим. Не умеет она по - другому. - Спасибо, мам, - пожелание какого бы то ни было утра сейчас неуместно. - Ты на работу? – с тоской смотрит она на меня. - Не, мам, не пойду, - она не спрашивает, почему. Если я так решил, она это примет. - Ну, хорошо… - глядит с сомнением и потом добавляет, - а я пойду. - Хорошо. Спасибо за кофе, - она кивает, принимая благодарность, и уходит, а я ругаю себя за то, что все-таки не предложил ей остаться дома вместе. Через полчаса моего валяния в кровати звуки в других комнатах стихли. Я один, и я поднялся с постели. Выпил за один глоток остывший кофе, куда мама забыла положить сахар… Конечно, дома делать нехрен, но на работу я тоже пойти не могу, поскольку по моей мрачной роже можно читать запросто, а Свонг тот, кто это делает при помощи щипцов и клещей. После получасового мотания туда-сюда я так и не придумал, чем себя занять. Срочно захотелось отправиться куда-нибудь. Я сел на кухне и закурил. Что-то я курю часто, надо завязывать, это никому ещё пользы не приносило. А сам прусь, глядя, как сизые облачка взмывают ввысь и струйкой втягиваются в вытяжку. Хочется выпить. Не нажраться, а так, немного выпить чего-нибудь крепкого. С кем выпить? Вопрос, конечно… Томас, ты днем пить собрался? Не, а че? Да ниче… ещё ты днем не пил. Не пил. Ну и не пей. Ну и не буду. Ну и пошел ты. Ну и пойду. Ну вот, встал, придурок, и пошел. А куда идти? Куда надо. Я потряс головой, чтобы голос в ней заглох, это неприятно… ты ещё не пил, а у тебя уже горячка. Но руководство к действию получено, и ты просто его выполняешь, и лицо умное строишь, будто знаешь, что делаешь. Тем временем, я оделся, взял денег и пошел. Вышел из подъезда, поглядел с неопределенной тоской на соседний дом и, отвернувшись, поплелся на набережную, кормить несуществующих уток. Я просто сидел на песчаной отмели и глядел, как мелкие волны проносятся мимо. А глубина речной зеленой мути всегда манит. Но надоедает быстро. И я лег на спину, забивая на тот факт, в каком виде мне предстоит возвращение обратно домой. Солнце светило, его тепло проходилось по скулам и уделяло особое внимание векам, припекая их к глазам. Че? Страшная картина нарисовалась? Да фигня… наоборот, все очень даже неплохо было, я и сам не особо горел желанием открывать глаза. Меня разморило, и нежные прикосновения лучей напомнили о других нежных прикосновениях. Внутри нет ощущения неправильности вчерашнего, все было… нормально. Вообще, я мало кому мог бы показать свои слезы, а уж тем более дал бы их стирать таким вот образом, но с Биллом все как-то иначе происходит. Говорю же, как будто все в норме, все в порядке вещей. И не будоражат ни слова, ни события. Тепло осталось запертым внутри, как и ощущение, что это вполне себе обоснованно. Просто захотелось увидеться. Да… я счел невозможным себе отказать в этом и покинул набережную. Думал о том, пока шел, вытряхивая песок из под ремня джинс, что надо купить что-то, ведь в незнакомый дом с пустыми руками не ходят? Так же? И надо же, счел возможным ничего не брать, отказываясь придумывать за Билла, что он мог захотеть на данный момент. Лично я ничего не хочу. Что, если он тоже ничего не хочет? Зачем я иду? Зачем? Он звал… Воткнул в уши Ipod - и идется легче. Порой кажется, что вот так, с полным звуковым разрывом с окружающей средой можно было бы идти или бежать, как этот… Том Хэнкс в… не помню название фильма. В общем, мог бы, если б захотел. Правда, далеко бы не убежал… Дома ждет мама, Билл живет на четвертом этаже, Свонг страдает от духоты в пекарне, Лили носится по залу… Нельзя мне. Я не то, что люблю музыку или придерживаюсь какого-либо определенного стиля, я просто люблю с помощью музыки отключаться от действительности, мне важен смысл слов. Иногда важна интонация, с которой надрывается тот или иной исполнитель. И сейчас, когда мне поют про прекрасную ложь, я думаю, когда и кому я врал, и кто врал мне. Вот дед не врал… Если я был идиотом – он звал меня идиотом. По-моему, такой честности я уже не встречу в жизни, в этом я уверен. У всех свои цели, у всех свои планы, и чаще всего ты являешься вспомогательным элементом для разрешения чьих-либо проблем. Таковы люди, практически все. Я подхожу к маленькому магазину и покупаю сигареты, которые видел мельком у Билла - для него же. Вот и купил что-нибудь. Интересно, а я Биллу зачем-нибудь вообще нужен? Он странный, вообще-то. Но не страннее меня… Поднимаюсь на его этаж. Звоню в дверь, а внутри как-то странно теплеет желудок, словно я туда сдуру налил кипящего шоколада. Неуютно. - Том? Привет, - ты удивлен, да я и сам как-то не планировал заходить сегодня к тебе... - Проходи, - о! ты не против. Конечно, ты не против, мы же, вроде как, договаривались. Но не сегодня и не в полдень. - Прости, у меня не прибрано,- сконфуженный ты мой, улыбаюсь про себя. А вчера, значит, было прибрано? Оглядываю местами отвалившуюся штукатурку и большие, раскидистые силки для мух, что колышутся от малейшего дуновения. Что я не преминул сделать, глядя, как обычно белый Билл становится бледно-красным с пятнышками. И отворачивается… Далась мне эта паутина. - Ничего, симпатично летает. - Симпатично… Ты знаешь, вечером её не так заметно, поэтому… В общем, я уберу сейчас. - Билл, да забей, ты что? Я к тебе пришел, мне безразлично, что вокруг с*ач! – пи*дец, успокоил. Нет, с ним рядом мозги отрубаются. - Проехали, - примирительно говорит он, - пошли на кухню, я там убрал уже. Идет и улыбается, спиной чувствую. Мне кажется, он один меня понимает. Он один всегда понимает, вот уже третий день. Или я ошибаюсь? Он отодвинул с окна занавеску и обернулся. Я никогда не видел таких лучистых глаз. Пыль кружится в солнечном луче. Меняешься в лице – то ли зовешь, то ли отрицаешь, то ли сомневаешься. Тяну твою пачку, берешь неловко. - Спасибо. Это мне? – ну, очевидно же. Хмыкнул. - Можно у тебя курить? - Можно, конечно. Давай покурим. - Давай, - тяну губами сигарету из мягкой пачки и присаживаюсь на чистый подоконник, а он забирается на него с ногами. Волосы сзади в хвост собраны, одет он во все черное, тонкое. Он - нечто хрупкое для меня. Такое, что и трогать-то побоишься. Понимаю, что это обманчиво, но я никак не могу отделаться от этих чувств, я бы его никогда не обидел. Вот, казалось бы, Лили девушка, а ей как дал бы… иногда… не сильно… - Как ты? – ступор. Как я? А хрен его знает. Пожимаю плечами и стряхиваю пепел в заботливо пододвинутую кружку. - Нормально… спасибо тебе за вчера… Он треплет мое плечо, но почему-то сегодня этот жест уже не греет. Не знаю, почему не прет. Он, видимо, что-то свое вычитал на моем лице и отвернулся. Жалко. - А чем ты целый день занимаешься здесь? – да, Билл, я все о том же, о чистоте, мать ее… - Документы ходил кое-какие оформлял, а теперь ремонт буду делать, хотя бы так… косметический. Вчера объявление дал в газете, выпуск только послезавтра. - В воскресенье? – забыл, что сегодня пятница. - Ну… А ты чем планируешь заниматься в выходные? – а есть предложения? - Я работаю завтра, в воскресенье отдыхаю. - Понятно, - что именно? - Хочешь, помогу с ремонтом? - У тебя же работа? – а я будто не знаю, что у меня работа? Я ж не просто предлагаю… Видать, моя улыбка ему всё-таки о чём-то сказала. - По вечерам могу. - Давай, - улыбается, - вдвоем веселее. - Чай будешь? – спрашиваешь. - А чего к чаю? - Просто чаю, - обиделся, что ли? - Продукты есть? – я, типа, мастер на все руки, разве что рукава не закатываю. Кто там что про желудок мужчины говорил? Да забил я, что нестандартный подход. - Продуктов нет, - облом. - Жалко, я бы чего-нибудь сделал… - Да? А что? - Что-нибудь… Ты чего хочешь? - Не знаю… Я сегодня вообще ничего не ел… - совсем не умеет готовить? - А вообще как питаешься? - Тут пиццерия рядом, пиццу заказываю, до другого фаст-фуда далеко идти. Ещё бы… А Лили уже видел? - И это всегда так? – бедолага. - В основном. А чего бы ты сделал, если бы было из чего? – заинтересовался? - Да уж что-нибудь придумал бы. - Давай купим. - Давай, - вот это дело, правильно. Если хочешь – говорить надо. Мы вышли в соседний двор, где расположился небольшой мини-маркет. Взяли всего понемногу. Пришли домой. О как! Домой… как быстро-то… Особо не мудрствуя, я быстро нажарил оладьи, благо, сироп мы взяли. За это время Билл заварил чай и начал потихоньку таскать уже готовые оладьи, за что пару раз получил по рукам, но пять штук каким-то образом проглотил. Голодающий ты наш. Уплелось все приготовленное гораздо быстрее, чем приготовилось, как всегда и бывает. До чего же у него морда счастливая, я молодец. Стоило научиться готовить. - Том? Пошли, я тебе комнату свою бывшую покажу, - а чего там? - Веди. Да… комнатка, однако. Сверху донизу обклеена плакатами, я уже приготовился выслушать интересный экскурс в историю развития всех музыкальных направлений. - Это все содрать надо, – пронесло. Слава тебе, Господи! - Ну, давай, - поддеваю, чтоб не одумался. С такими художествами квартиру никто не купит, он тоже это понимает и сдирает самый близкий к нему плакат. - Помочь? - А давай, - он весело продолжает уничтожать все столь заботливо уклеенное. И ему явно не жаль. Может, он вообще любит разрушать? Ну… у всех свое. Берусь за ближайший ко мне постер и с удовольствием сдергиваю накрашенную рокерскую рожу. И понеслась. Мы, как чокнутые, скакали по всей комнате. Бросали плакаты на пол, бросали их друг в друга. Весело было. Пока он не оступился, поскользнувшись на очередном гладком художестве, и не угодил прямо мне в руки. И потянулись секунды... Я хочу обнимать тебя первым, первым всегда легче. Обнимаю немного, непросто. Он такой мягкий, смотрит мне в глаза, ищет что–то. И тишина. Желания прикоснуться к его губам не возникало, оно словно было всегда. Я не думал, я просто потянулся к ним, когда в его глазах стало чувствоваться напряжение, обычно свойственное притяжению. Я почти дотянулся, а он отвернулся. Мои губы коснулись его все такой же нежной щеки. Знакомое уже чувство, знакомый жест, откуда же это разочарование? Он выпрямляется и по тому, как нервно он это делает, я понимаю, что ошибся. Черт возьми, как же я ошибся. Как стыдно-то. Я отодвигаюсь сам. Спокойно, с океаном д*рьма на душе сообщаю: - Извини, мне пора идти, – получилось жестче, чем хотелось. А как ты хотел? Не исключено, что он что-то и сказал, но я что-то такого не помню. *** Ну, ошибся, с кем не бывает? Со мной не бывает. Что за идиотизм? Конечно, это значит, что я ошибся только в том, что именно Билл такой… А сам-то я? Откуда тогда взялось ощущение, что хоть я и правильно всё понял, но ошибка с Биллом с лёгкостью замещает смысл всех остальных откровений? Черт, я сам запутался… Почему-то ощущение, что он меня понимает, достается теперь с таким трудом. Да! Он теперь все понимает! Черт же! Хуже того. Пи*дец! И что дальше – дети неба, взгляды мимо? Я про себя все время повторяю - ты мне ничем не обязан. Что-то я слишком сильно разочарован для человека, который, в общем-то, ещё сомневается, так ведь? Я сомневаюсь теперь в каждой секунде. И спустя долгие изнурительные минуты бессильного гнева на себя, родного, остается только стыд за то, что я так бурно среагировал на его действия. Ну, ошибся. Ошиблись, вернее. И я, и он. И что? И что с этого? Он будет умнее и не станет попадаться мне на глаза. А не будет умнее, то чего уж, вправим ему мозги, если и с собой разберемся. Разберемся. Ууу, как оптимистично. Да что я так расстроился, мать его... И все же я хочу обнимать тебя… Если б не стыд, можно было бы вообще отпустить эту нелепость. Как камнем по водной глади - больше двух скачков все равно никогда не получалось. Я дома, дома тоскливо, и все перемалываемое как-то ещё больше разгорается ярким чувством вины от того, что потеря близкого человека - это не единственное, что поглощает сейчас мою бедовую голову. Я сел на софу в этой самой треклятой общей гостиной и стал размышлять о том, как дед отнесся бы к таким переворотам в осознании ориентации. Было бы для него это шоком или он бы просто промолчал? Или, того хуже, расстроился бы, что воспитал меня такого? Или пожалел бы, ведь очевидно, что так жить не становится проще. Помню, я прокручивал в голове диалоги в прямом и обратном порядке. И внезапно осознал, что говорю все это вслух. Удушливая волна смущения залила меня по самые волосы, я пропускаю, наверно, самое главное открытие. - Дед, я больной, прости. Я вышел из гостиной и решил, что горячая ванна не помешает, хоть и не поможет. Но больше делать нечего, а помыться - желание пусть и притупленное, но оно есть. Ещё одна правильная жизненная позиция: надо делать то, что хочешь. Как с Биллом? Что я хочу и могу? Ванну я могу принять, вот и пойду. Я отвратительно неловкий сегодня, а значит, буду пахнуть персиками ещё дня три. Расплата тоже отвратительна, мало того, что от меня народ шарахаться будет, так меня ещё и мама сотрет в порошок за её пену для ванны. Но не пропадать же добру, да? Полез, воды не видно, пена воняет приторной гадостью. Я думаю, это такой редкий вид отравы. Короче, передоз. Переборщил, значит, пенки. Эти тупые мысли невольно рождают у меня подобие улыбки. Улыбаться тоже надо. Забираюсь в самую гущу, будь что будет. Скольжу по слишком гладкой теперь стенке ванны и плюхаюсь в пену, сразу же основательно замочив свои косички, которые теперь впитают всю прелесть витающего аромата. Да и хрен с ним! Да, сегодня очередной не мой день. Стараюсь расслабиться, стараюсь забыться, отгоняя назойливые пенные шапки от носа. Закрываю глаза, но ничего умного в голову не приходит. Я уже, как и полагается, не травлю себя размышлениями, вроде: а что могло бы быть, если бы я… если бы он… А вот это уже интереснее. Вспоминается мягкость его губ, гладкость его кожи. Вспоминаю руки с тонкими мальчишескими пальцами. Те, что водили по моей спине. Мне горячо. Я хочу представить эти пальцы в другом месте. Получается практически без проблем. Мои мыльные и скользкие пальцы совершенно не беспокоят уже окрепшую плоть, а только лишь успокаивают, обещают лживый покой. Но пока лишь разгорается внутри незнакомое ранее мне желание. От того, насколько оно запретно, и, как оказалось, неосуществимо, становится ещё жарче. Пальцем исследую набухшую вену справа, там внутри бьется пульс. А я с закрытыми глазами вру себе, что это его пульс, возможно, он на той же частоте, бьётся с той же скоростью, что и мой. Трудно назвать все происходящее лаской, но мне это просто необходимо. Горячо, да, но не нежно. Дергаю себя уже изо всех сил, понимаю, что в расслабляющем кипятке закончить трудней. Нахрен ж ты мне вспомнился? А разве я забывал? Если бы… И снова его глаза впиваются и словно разговаривают со мной, топят меня. Я напрягся, слегка взвыв, когда все же липкая жидкость прыснула на пенные шапки, прожигая в них дыры. Я все ещё видел его глаза. Спустя минут десять ощущаю, что просто я пуст. Мне хорошо, но пусто. Оказывается, я давно не занимался этим. Я только сейчас вспомнил об этом. Давно надо было это сделать, потому что дышать становится легче. Прохладный душ помогает злосчастной пене просочиться в водосток, а мне - привести мысли в порядок. Лежа на кровати, я перебрал все, что помню за эти странные дни преображения меня в … Ну, этого. Так вот, по-моему, Билл все-таки такой же. Его взгляды, прикосновения - все говорит о том, что на самом деле, для него это…. Как бы правильнее сказать… Приемлемо, что ли? Он слишком мягок, слишком понятлив, терпелив даже, слишком ухожен, красив и чувствителен. По крайней мере, это я так его воспринимаю. Просто я не для него. Человек же имеет право не отвечать всем твоим ожиданиям. Просто я не в его вкусе. Где-то так, да… Жалко, че. А самое главное, он не виноват в своих естественных проявлениях, будь то искреннее сочувствие или вот - нежелание ответить мне. Понятно, в общем. А у меня… Да пройдет это все, куда денется. Тащусь на кухню, чтобы приготовить ужин и маму лишний раз не дергать. Жарю мясо большими кусками, дабы потом потушить их в вине со специями. Кухня всегда дает возможность переждать, передумать, переделать даже – но это реже. Он там голодный, наверно? Наверно. А я ещё хотел ему помочь с ремонтом. Обещал, точнее. А сам не пойду, все ещё стремно. Не люблю, когда меня подставляют с моими же обещаниями. Не судьба, Билл. Буду давиться сочным куском телятины в одиночку, нарезая его полосками и окуная в соус. Нежный, терпкий вкус и вправду дарит наслаждение. Я наелся так, что майка топорщится в районе живота. Стареешь, брат, ничего не поделаешь. Липкий страх стать пузатым чудовищем помимо воли прошелся мелким топотом по шкуре. От греха подальше валю из кухни, намереваясь замуровать себя в комнате от аппетитных запахов, доносящихся с кухни, которые все ещё будоражат... Звонок в дверь - и уже через секунду моя зараза висит у меня на шее и что-то абсолютно неразборчивое шепчет, обильно хлюпая носом. Она теплая, живая такая, прекрасная моя Лили. Кстати, лимонно-желтая. Но я уже не удивляюсь. - Мне так жаль, Тооом, - хоть что-то внятное. Обнимать её приятно, самое искреннее существо, самое теплое и прямое. Самый верный мне человек. - Ничего, Лили. - Почему не сказал? – глаза кислые от косметики, она ещё смотреть на меня пытается. Как ей глаза не разъедает? - Да вот, как-то так, не успел. Все так быстро случилось... - Он был замечательный, - снова хлюпает, черные слезы катятся по бледным щекам. Господи, кошмар-то какой. Достаю салфетку из ближайшего кармана. Вытираю черную жижу, как могу. - Замечательный. Мы молча протопали на кухню. - Дай пить, - требует. - Сок, чай, кофе? - Сок… вишневый, - где я тебе рожу вишневый? - Апельсиновый. - Апельсиновый, - ещё плечами пожимает. Судорожно выпивает содержимое пол-литрового стакана, с размахом ставит стакан на гладкую поверхность моего уже и так не самого крепкого кухонного стола. Скрипеть зубами никогда не помогало. Всё по принципу «против лома нет приема». - Напиться хочешь? – а сама? - Нет, - сказал достаточно твердо, чтобы и ей не захотелось. - Пошли хоть прошвырнемся по улице. Пойдём на пандус? Интересно, и что мы там будем делать? Я буду любоваться, как ты развлекаешься, а сам перевариваю в это время все недавно проглоченное? Не катит, Лили. - Я не буду кататься, давай просто воздухом подышим, а? Ты все равно сидишь и тухнешь тут. Давай, собирайся! Да не хочу я. А она меня пихает в сторону комнаты, толкает мое почему-то безвольное тело на кровать и подходит к моему шкафу. Вытягивает её любимые футболки и спортивного типа штаны. У меня нет выбора. Почему я не могу ей сопротивляться? Потому что не всегда понимаю, как лучше сделать сейчас, а эту девицу интуиция редко подводит. И иногда даже против моего желания ей удается сделать все хорошо. Поэтому, молча собираюсь. Оставил матери записку в пару строк, и мы пошли. На улице Лили вцепилась в мою руку и повела, будто собака поводырь. Ну чего, веди… Она как-то странно машет головой, я уже хотел спросить, но она меня опередила: - Ты прости, но… чем от тебя прет? – ааа… учуяла? - Про персиковую мастурбацию слышала? – останови глаза, не вставим же обратно. - Что за хрень? - Маленькая ещё, вырастешь - расскажу, это удовольствие не для слабонервных. - Трюмпер! Загадочный ты мой, сам выложишь или помочь? - Я уже себе помог. Успокойся и побереги руки, вдруг для чего-нибудь полезного понадобятся… - Б*я, ну что за человек? – это она мне… - Да нормальный, как все, - или почти все, вспоминаю детей неба. - Хрен с тобой, главное, что разрядку ты уже получил, так ведь? - это важно сейчас? - Ну и славно, мне меньше проблем будет, чтоб спаривать тебя с кем-нибудь экстренно. Охренеть. - Меня спаривать? Я че, собака что ли? - Трюмпер, да угомонись ты, в самом деле… Я просто помочь хотела, да заодно проверить твои догадки относительно этого… - И чего придумала? – перед глазами нарисовалось что-то невообразимое, как раз в духе Лили, нечто бородатое, все в наколках, обязательно неординарное. Тошнота сама подкатывает к глотке. - Лили, не сходи с ума, какие теории? Я ничего проверять не собираюсь. Особенно, учитывая твою избирательность. Она ржет, сама знает, что все странное всегда загребает обеими руками. Взять же хотя бы меня, ведь не отлипает, и так уже много лет. - Да просто на пацанов посмотришь, там как раз все такие. - Это на пандусе? - А где еще? Там, конечно. Ага, малолетние неформалы как раз подойдут. Лили, ты чокнутая. Хотя, реально, уже спустя минут десять я понял, что зря так пер на любимую подругу, поскольку худощавые, но развитые мальчишки, пролетающие мимо меня на скейтах, определенно находят отклик где-то внутри. Раньше это, разумеется, не определялось так, тем более, я не рассматривал все под таким углом. Вот и ещё одно подтверждение. - Ну че? Вставляет? – что и кому? Слегка киваю. Даже тошнит от собственной серьезности. - Ясно. А этот твой Билл чего? - Ничего, не тот вариант. - Так ты выяснил уже? - Выяснил. Со мной ему не светит, – даже гордость мимолетная от такой милой зарисовки. - А в обратном порядке? – ну кто так вопросы ставит? - Тем более, - вышло грустнее, чем хотелось. - Захочешь - расскажи,- какие мы деликатные! Ты ли это? - Нечего рассказывать. - Я проедусь пару раз. Не обидишься? Разрыдаюсь, ага. - Иди уже. И действительно, хорошо так дышалось вечерней прохладой, глядя, как наряду с мальчишескими головами раз эдак двадцать подлетала ввысь лимонная шевелюра моей подруги. Запыхавшаяся и повеселевшая, она вернулась ко мне. Я пошел её проводить, ведь мало ли, во что она без своего мопеда вляпается, всё-таки без своего транспортного средства она представляет опасность для населения. Разошлись, ещё раз обнявшись. Я даже, помнится, поблагодарил её за то, что она вытащила меня на улицу. Потом выслушал какие-то странные и неловкие слова благодарности от мамы по поводу ужина. Да нет, все в порядке, но что-то маман темнит, что-то не так, нутром прямо чую. Она, оказывается, собралась уходить к подруге ночевать… Зачем? И чего дома не спится? Грустно ей, это понятно, но все же… Одевшись, на мой взгляд, слишком тщательно, моя обаятельная маман скользнула в дверь, напоследок обняв меня. И уже за дверью, развернувшись, сказала: - Том, тебя парень какой-то искал. Вроде, Биллом представился… Не помню точно. - Билл, – подтвердил я, скорее, для себя. - Что он хотел, мам? - А я откуда знаю? – черт, точно, вот олух. - Ладно, мам, пока. - Пока, ребёнок. Ребенок, блин.