Пекарь

Едва войдя в квартиру, я обратил внимание на то, какую работу он проделал, или со мной все же шутит вечернее освещение? Нет, вроде. Все чисто, обои подклеены в тех местах, где ещё пару дней назад висели ошметки бумаги. И нет паутины. Все чисто. Подкрашенная дверь, и я чуть не влип. - Осторожно, я её покрасил, - за секунду до прикосновения предупредил Билл. - Вижу,- деловито изрек я, чуть не обляпавшись. Нет, кому это нужно? Я говорил уже, что когда он рядом, мне трудно быть… нормальным, даже в мелочах. - Ты так много сделал,- постарался исправиться я. - Лучше, да? – заинтересованный взгляд. - Определенно, - знаток, блин. - Я решил все же сделать по минимуму, поэтому, практически все готово к продаже, - опа-на… пролетаю я с ремонтом. Резкая мысль о том, что это значит. Да… он скоро уедет, а что мне делать? Груз надавил на поникшие плечи. Обидно, мать твою. Черт. Пройдя в комнату, он на ходу стянул футболку, брякнули цепочки, и часть из них осталась на теле. Он поверг меня в немое изумление, я наблюдаю, как двигаются лопатки под чуть смугловатой кожей. И грусть только обострилась. И не только грусть… Я не понимаю, почему раньше острые лопатки, которые я множественно наблюдал в душевых, не вызывали такого воодушевляющего восторга. Не удержавшись от кого-то щемящего чувства внутри, я подошел ближе, но Билл ворвался в мои запредельные мысли словами: - Вон. Видишь, наверху? Не могу это исправить, - что? где? О чем ты вообще? - Там на потолке, - тычет пальцем в нечто, налепленное неровными кусками теста, - там штукатурка обваливалась, - ага, я помню. Покачал головой, да… с такими художествами квартиру показывать не стоит. Или стоит… - Это не беда, - кого ты убеждаешь? - Ещё какая, - улыбается, - я вчера с этим целый день воевал. - И, чуть помолчав, добавил: - А мне вчера насчет квартиры звонили, я перенес визит, сказал, что перезвоню… - Я заделаю, - уж я постараюсь, сначала эта мысль порадовала, а потом наоборот… я же реально постараюсь. - Ты сможешь, - сколько радости… - Я ж пекарь, торты чуть не каждый день оформляю, думаешь, это проблема? – да ничего он не думает, - у меня есть опыт. Я вообще на все руки мастер. - Здорово… мне бы так, а я только на гитаре и могу играть. О, вот, я же хотел тебе показать. Через две минуты он приносит простую шестиструнную гитару, на которой выжжены чьи-то инициалы. - Правда, красавица? Моя первая, - интимно прозвучало. И ждет ответа. - Конечно, - мягко заверил я, тебе ж видней. - Она мне от дяди по материнской линии досталась, я впервые на ней стал учиться, первые аккорды учил. А когда уехали, так получилось, что мама просто забыла гитару тут. Я и не знал. Это было потерей, но мама по приезду купила новую, причем, с серебряными струнами, а там знаешь, какое звучание? – не представляю даже. - Гораздо круче, - заверил он и продолжил. - Но эта гитара - это реликвия, понимаешь? - Семейная ценность, - предположил я, пытаясь попасть в такт его размышлениям. - И это тоже, - ласково гладя изгиб гитары, прошептал он. Не, до меня уже дошло, конечно, что это и есть тот самый сюрприз. Нет… разочарования нет, когда по его лицу блуждает такая вот мечтательно-мягкая улыбка, и возникло желание послушать о чем он поет, и вообще, как поет. Его голос у меня почему-то не ассоциируется с пением. Вот не знаю, почему… - Споешь мне? - С радостью,- отвечает он, только давай сначала что-нибудь выпьем. Вот и я о том же давно пора. - Чай, кофе? Я кофе купил, – а… ты об этом. Тоже неплохо. Вспоминаю о том, что не пью. - Чаю, пожалуй, - встаем на путь исправлений. - Побудь тут, - и он мигом умчался, предоставив мне присесть на единственный здесь маленький диванчик у стены, который, видимо, служит также Биллу постелью. Поскольку, кроме мебели в кухне, в квартире пусто. Вот я и тут, а что мне тут без него делать? И чего, спрашивается, меня с собой на кухню не взял? Вынужденный сам себя развлекать, думаю, как именно заделать то великолепие на потолке, что он налепил. Думать особенно не выходит, поскольку кроме как отодрать и замазать снова выхода нет. Значит, завтра и надо будет сделать. О, ну наконец-то, вот и Билл. Несет поднос, на нем один бокал с чаем и блюдце с моим же пирожным и конфетами - вот и вопрос, кто кого накормил. Он успел и отовариться, а я и не заметил. - Вот, держи, - приятно, когда за тобой ухаживают с такой улыбкой, я, честно говоря, даже занервничал от того, насколько тепло внутри стало. Чай пах лимоном и мятой. Обожаю такой, без мудреностей, без мелиссы и бергамота. - Ты пей чай, а я тебе играть буду. Рядом с диваном образовался стул, и Бил примостился на нем с гитарой в руках. И полилась мелодия, такая медленная и гармоничная, напомнившая тихий шелест дождя. Просто мелодия, но столько интонаций, я даже не думал, что меня так впечатлит простое соло на гитаре. Но это действительно чудесно. Одуряюще пахнет мятой. Его тонкие пальцы нежными и легкими касаниями перебирают струны, смещаясь практически к окончанию грифа, где так тонко звучат последние капли. Мне очень понравилось. Но уже кончилось и жалко. Я на миг прикрыл глаза, до этого неотрывно следящие за его пальцами, и моментально представился образ. Я знаю, что это - новая задача, новое решение, которого я ожидал с того самого момента, как увидел Билла вновь. И это видение оживает перед глазами. Полутемный зал, лишь свет впереди на маленькой сцене, где сидит на высоком стуле Билл и играет для гостей моего ресторана. Нет, не с целью развлечь, а с целью подарить им что-то. Так… на равных со мной, я бы так хотел иметь это кафе, и чтобы он иногда приходил и играл там. А я и гости зачарованно следили бы за его движениями, впитывали его свет и дарили ему чувство такой глобальной нужности, которое, возможно, не сумею дать я сам. Или сумею, но очень постараюсь, обещаю себе это. - Том, ты уснул? – тихо спросил он. И видение оборвалось в тот самый момент, когда гости дружно зааплодировали, а Билл мягко всем улыбнулся, но находя при этом мои глаза. И, распахнув свои глаза, я и встретился с этим взглядом. - Нет, что ты? Это было очень здорово, ты потрясающе играешь. Он поерзал, удобнее устраиваясь и чуть нахмурив лоб, решал, что же будет играть дальше. И через несколько мгновений полилась грустная мелодия, а спустя секунд пять к ней присоединился голос, очень мелодично вплетающийся в общую мелодию. Так что, я теперь не понимал, почему не представлял, как именно должен звучать его голос в песне, именно так и должен - слегка с натяжкой, слегка на высоте, но не далеко. А так… точно там, где надо. И, пропустив смысл первого куплета, я прислушался уже к следующему, после проигрыша, и мелодия стала жестче, но не сбиваясь общего ритма. Душу затопило ледяным касанием весны, Это были мы, и остаемся только мы, И в твоих глазах мне тень холодного рассвета, Там где нет и не было ответа. Все легко, что не касается теплом, Мы не будем, мы и не были вдвоем, Зарази меня волной своей печали Я разбил свои сомнения, что не отвечали. Я забыл, как это - быть внизу, с холодом. Проносись и разбивай мне душу молотом. Оставаясь моим отражением тоски, И сжимай меня в объятья, как тиски, И делай все что только не захочется. Затопи мое больное одиночество. И пусть холодом мне заливает душу Я тебе не нужен, я себе не нужен, Почерневшею страницею сгораю, я любил, люблю, и забываю. Когда это кончилось, я был настолько морально… подавлен, ощущая какую боль и тоску он вложил в эти строки, написанные о ком-то и для кого-то, к кому я, к сожалению, не имею никакого отношения. И знание, что это ушло, ничем не помогает. Когда он пел о том, как он кому-то не нужен, внутри что-то словно треснуло, и я понял - я бы убил ту сволочь, что сделала с ним это. Затопи мое одиночество. Я тебя понял, Билл. Я понял. Он сидит с низко опущенной головой, держа пальцы на уже отзвучавших струнах, и напряженно думает о том, о чем пел, видно, как тени проплетаются по его лицу. - Забудь, - прошептал я ему, он не ответил. А я опустился на колени перед ним, и погладил рукой его руку на чуть дрогнувших струнах. - Что ты? – растерянно спросил он. - Я? Ничего, все хорошо, Билл. Он отставил гитару, оперев её о диван, и положил мне руки на голову которая самопроизвольно опустилась на его колени. Мучимый его же болью и терзаемый своей, я и не хотел, чтобы он сейчас заглядывал в мои глаза и смотрел в душу. Пусть эта боль не для меня, зато моя вся для него одного. Руки нежно гладили по голове, и он склонился сам ниже. Нависая сверху, словно защищая. Смешно… кого и от кого? Потом нежные руки обхватили лицо и потянули вверх, впиваясь мне в губы страстным и требовательным поцелуем, который отчего-то отдавал сейчас горечью. Но и сладость была. Та, что топила жаркими волнами, вытесняя из сознания все, все придуманное и нет, прошлое и будущее, оставляя только нас и только сейчас. Я так давно хотел прикоснуться к нему так, провести всей ладонью по груди и ощутить покалывание кожи пальцев. Все такое, как я и думал - горячее, трепетное. Он опустился рядом со мной, и черный взгляд затянул меня в омут, кожа спины, такая… моя. Я дорвался, чувствую каждый позвонок, несильно надавливая и приникая всем телом к его. Меж моих разведенных коленей он помещается идеально. Он потянул вверх мою футболку и снял. Прохладный воздух облизал горячую кожу. Сжать бы его, сжать так, чтобы никогда не ушел. Никуда. Ни к кому. Я никогда не думал, что это такое - вжимать тело человека, мечтая растворить его в себе, чтобы не сбежал, и ищу крючки для этого. На сладкой коже шеи, на выпирающей ключице, спускаясь ниже к соску, который я воображал найти чем-то удивительным, а не просто пятнышком на мальчишеской груди. Но он что угодно, только не крючок, крючок под ним. Там, за грудной клеткой, но как проникнуть и туда - я не знаю. Его ладонь, до этого опаляющая мне частыми перемещениями спину, легла на мой пах, несильно сжав вставший орган. Меня словно стукнули, и я не удержался, перегнув Билла и расположившись сверху, нависая сверху с единственным желанием - смять. Краем далекого сейчас сознания я зацепил тень, пробежавшую по его лицу, но сразу растворился в его губах, которые открылись мне навстречу и, смело лизнув шарик штанги, я вновь проводил свою крышу. Оторвавшись, я пошел исследовать его тело, жарко целуя кожу живота и гладя его бедра. Черт. Это я растворился, давно растворился. И, кажется, совсем озверел в своем неудержимом желании помочь раствориться ему. До того обезумел, что даже не заметил, как его тело напряглось под моим, как он тихо позвал меня по имени, а потом снова, чуть громче, когда отрицать звуки его голоса я не смог. Я посмотрел на него. С разрывающейся грудной клеткой и с сердцем, стучащим с перебоями, я услышал то, чего и боялся: - Не надо, Том… не сейчас, - потухшим голосом сказал он, стараясь не смотреть мне в глаза. Мне нужно время, чтобы отдышаться… мне бы комнату, где можно было бы закрыть рот рукой и не выпускать ни за что то, что вырывается из горла. Но понимаю - его присутствие лучше всякой руки прикроет мне рот. Я все испортил? Билл? Я? Лучше бы, если бы я. - Я просто не могу, - рвано прошептал он и, осмелев, посмотрел мне в глаза с такой дикой болью… - Прости меня, это я виноват, - просто мне так легче, Билл. Не опровергай, пожалуйста. - Нет. Нет же. Ты ни в чем не виноват, это только моя вина… - и замолчал, как будто сломавшись, словно не в силах что-то говорить вообще. Нет, не я. - Все хорошо, Билл. Давай, вставай,- не знаю, как получается сказать это так спокойно, наверное потому, что я вижу - его отчаяние не меньше моего. Все мы кого-то любим и кого-то нет, да, Билл? Он поднялся вслед, потянувшись за моей рукой, и на автомате обнял меня. Я размеренными движениями глажу его спину и шепчу какой-то успокоительный бред в его волосы, зная, что чуткое ухо словит все, что надо. Я не знаю, плачет ли он, и боюсь проверять. Знаю только, что ему дико жаль, что он жалеет. Он чуть выправился в моих слабых объятиях поддержки и, спустя секунды, и само объятие растворилось в пустоте. Мы неловко молчим, я собираюсь и не спеша натягиваю футболку. Мне домой. На прощание так хотелось сделать что-то правильное и, стоя в коридоре, я слегка провел по его лицу ладонью, видя, что он с облегчением воспринял этот жест, который, может, его хоть чуть успокоил. Я не злюсь, Билл, не на тебя. - Все ровно, Билл, - прошептал я, уходя, и быстро вышел на улицу. Все ровно, Билл, все ровно, Билл… все ровно - топал ровной дорогой я домой и повторял это. А на входе в подъезд сменил репертуар на - холодный душ, и все, холодный душ, и все. Будто он изгонит пламя из груди, сжирающее меня. Я лег в постель каким-то заболевшим. Но провалился в сон легко. *** Утро было серым, осень добралась и до нас, я как знал это… То, что с приходом осени, что-то поменяется, а поначалу, задолго до всего этого кошмара, я чувствовал это радостными толчками под ребрами – признак грядущих перемен, но сейчас, оглядываясь на реальность прошедших дней этой недели, понимаю, хуже их просто не было, и лучше… в чем-то. Дед… Боже, как мне тебя не хватает, твой стойкой уверенности, что все будет, как надо. Не хватает твоих серьезных глаз. Я впервые с того дня, как он ушел, заплакал безудержно, как ребенок, как девочка… Съежившись на кровати от чувства пустоты, разлитой по внутренностям, и царапающими сердце осколками заострённого чувства ненормальности. Все ненормально и никогда прежним уже не станет. Мне тошно, и хочется вытолкнуть эту пустоту изнутри, и знаю, что не выйдет. Капли уныло застучали по подоконнику, на котором до этого, словно замерев, сидела маленькая серая птица. Она сидела, глядя куда-то в серое небо, равнодушно встречая серые капли, и словно раздумывая, куда же ей лететь дальше. Прямо как я. Я тоже не знаю. Детское скребнулось внутри – а забери меня с собой. Если надумаешь… Не надумала, вспорхнула мокрыми крыльями и полетела, совсем не вверх. За миг, что я наблюдал за ней, высохли слезы. Я включил плеер, откинувшись на кровать, желая заполнить пустоту хотя бы сторонними звуками, и надо же, песня с которой начался звук… Эта любовь не дожила до утра, и до зимы она не дожила. И, намотав немалый километраж, она ушла искать другой рай. Эта любовь не дожила до весны, и до грозы она не дожила, до места, где возможны я и ты, зато дождем холодным пролилась. Ну что за, мать твою… Со злостью выдернув наушники, закусив с обиды пирс на губе, я раскачивался на волнах своей невезучести. Все достало, встаю. Резко встаю, сдергивая себя чуть не вместе с постельным бельем. Подлетел к окну и задернул занавески. Задолбало. Мамы нет, она так и не вернулась, и я один на один со своим холодом внутри. Вспоминаю обстоятельства знакомства с маминым… любовником. Че, надо говорить прямо, мне он – любовник, в смысле - все больше и больше не нравится. Не знаю… что-то в его роже кажется смутно знакомым мне. Но где я мог видеть его, ума не приложу. Так, за сторонними размышлениями я отправился на кухню, где быстро сварил себе кофе и обнаружил два пропущенных от Лили и смс от мамы – что не вернется, и чтобы не терял. А я и не теряю. Все ровно, мам. Блин, ну вот, опять. На часах 11, здорово это я отоспался. Не хочу звонить Лили, мне её жизнерадостность поперек горла встанет сейчас. Выпив едва сладкий кофе, я принял твердое решение не раскисать. Билл не виноват. Ну, никто же в таком не виноват, а я его друг, наверное, единственный в городе, и ему помощь нужна. Единственный свободный день сегодня, значит, и пойду сегодня. Опробую себя на выносливость. Оделся как обычно, лишь накинув легкую ветровку с капюшоном, и отправился в дорогу. И почему-то подумал о том, что мне важно, чтобы Биллу было хорошо сегодня со мной, спокойно и без напряга, он мне ведь ничем не обязан. А я, как смогу, скрашу его последние дни здесь. И действительно, зачем было так сгорать… Он же все равно уехал бы не сегодня - так завтра… Он бы уехал. А сердце тоскливо сжимается, все равно сжимается. Как подумаю, что уже и не встречу его где-нибудь… в пределах этой солнечной системы. Хотя, может, и встречу на постерах, когда он знаменитым станет. Боже… на что я рассчитывал? Для него это промежуток. Для меня одна маленькая перевернутая жизнь. Все. Стоп. Ты обещал. И решил, решил подарить ему его торт, тот, с которым он у меня ассоциировался поначалу, испечь его ему, но теперь есть небольшие дополнения в виде ромовой пропитки и вообще изменения… да… Не торт-мороженое определенно. А очень пропитанный бисквит с вишней и горьким шоколадом, но крем воздушный и приторный. Чтобы сочетались эти грани и мята. Мята, да. Зайдя в магазин, я приобрел все необходимое и направился к Биллу, мечтая только об одном, чтобы он не испарился. Главное, чтобы он был дома, все остальное потом. Почему мы до сих пор не обменялись телефонами? Весь нормальный мир пользуется, и ничего. Ну правильно… Мы ж ненормальные. Помявшись перед дверью, принял дружественно настроенный вид и позвонил. Б*яя… дома, отпустило. - Том? – заспанно припухшие глаза, шапка торчащих в стороны лохм, голый торс и низко опущенные домашние штаны. А вот этого я вчера не увидел. Не знаю, как пропустил, как такое вообще пропустить можно было? ЭТО – удар ниже пояса, знаете? Так друзья не поступают. Ну что за нах? Ну просто пи*дец какая тату у него практически на пахе заселилась. Пятигранная звезда, которая двумя концами низко уходит за резинку штанов, словно зовя своими лучами. Приманивая. Я не могу смотреть никуда помимо этого кусочка чернеющей бездны, которая меня засасывает. Твою мать как хочется пальцами проследить её очертания. Я шумно сглотнул, и Билл, словно получив знак к действию, кинулся ко мне на шею, сопя туда теплым носом. - Я так рад, что ты пришел, Том, - взволнованно проговорил он. А я-то как рад… блин. Да не прижимайся ты так, а то и так все болит. Неловко отстраняю его, улыбаясь и стараясь врать убедительно: - Ну что ты, как я мог не прийти? Я же обещал помочь… Он хлопотливо пропускает меня внутрь, закрывая наружную дверь. - Спасибо, Том, - с чувством говорит он моей спине. - Да чего там? Я друзей не бросаю. Я повернулся посмотреть реакцию на свои слова, и - да… обреченно словил легкую улыбку, отзеркаливая её в ответ, правда, не такую легкую, но он не понял. Продолжение следует...