Пекарь

Я не ставил эту дебильную мелодию на звонок. Б*яяя, да выключите же это д*рьмо, кричащее прямо в раздолбанной башке! Я шарю рукой по телу и рядом обнаруживаю ещё тело... Сознание возвращается толчками, память тоже, но кусками. Мы с Биллом переспали… чувствую зудящим пахом, что это не плод моей фантазии, что это правда. Правда, я не помню, с чего все это началось. Тело налила свинцовая тяжесть, веки тоже, а эта дрянь так и орет, наливая вены огнем. Билл пытается шевелиться, я хочу прижать его к себе, но в момент, когда моя рука сжала его бок, Билл заставил себя подвинуться и попытался встать, судя по звукам. Надо открыть глаза, надо… - Алло, - хрипло произнес он,- нет. Нет, - ещё пауза, и совсем тихое и обреченное: - Нет. И отбой - это судя по сигналу, так как мои глаза так и не открылись. Но когда я почувствовал всей шкурой его взгляд, силы откуда-то взялись. Он смотрел пустым пьяным взором, как оказалось и не на меня совсем, а куда-то внутрь, но при этом мимо. - Билл, что? - горло дерет. - Ничего, - отозвался уже немного отрезвевшим, холодным, как стекло, голосом. Меня его холодность коробит. - Как ты? – я сопроводил это тем, что поднял себя за шкирку и, подойдя к нему, хотел было прикоснуться к его плечу. Спина, с*ка... Он дернулся, и рука не достигла теплого голого белого плеча. Я снова в ушах прокрутил звук пощечины, которой не было. Я почему-то верю, что лучше было бы, если бы она была. Он не смотрит в глаза, а, как-то странно перемещаясь, движется, не куда-то, просто от меня. И, спустя вечность, а может, и не вечность: - Никак. Никак - это как? Это значит больно, грустно, обидно, не хотел, не хочу… Я и так знаю, что виноват в том, что было. Квартиры, можно считать, что нет. А может, ему просто плохо? Не знаю… и, придвигаясь, только делаю ему больней, я же вижу. Я натянул отброшенные в угол плавки и пошел в ванную, чтобы дать ему прийти в себя. Только не знаю, кому больше… мне тоже не айс, но ему… ему, наверное, все равно. Мысли поступают в ускоренном режиме, прихожу в себя, ледяные капли капают с подбородка, не хочется вытираться. С кухни тянет сигаретами, и я иду туда. Он сидит на подоконнике, привычно разместившись в незнакомом ему месте. - Поговорим? – я-то сегодня по-боевому настроен. - О чем? – жестко и как-то безразлично одновременно… настрой слетел моментально. - Тебе больно? – я вижу чуть неловкие движения спины. - Все в норме, - ухмыльнулся в никуда, я где-то это уже слышал. Достал его сигарету и прикурил, горько во рту. - Билл, я хотел тебе сказать, что… сегодня это… - ну че ты, придурок, мямлишь? Скажи, что это было клево… хотя, я не все помню, но знаю, как оно было, и внутри как-то разодрано стало от моментально нахлынувшего желания. - Не надо, ладно? Ничего не говори, у кого не бывало по пьяни, да? – что да? что да? У меня так никогда по пьяни не бывало. - Нет, у меня не бывало, - чуточку уверенности - и я уже сверхчеловек. - Тооом, все. Кончились каникулы, я уезжаю. Стена стала неистово белой. - Куда? – глупый вопрос, правда? - Туда, - рука его покачнулась, и пепел полетел с недокуренной сигареты вниз, на пол. Он глянул вниз, а потом, наконец, и мне в глаза. Я… потерялся. Что же ты, Билл, так-то… Пронизанное болью и одиночеством ожесточение, смешавшееся с хмелем, говорит о том, что ему сейчас плевать на все, а на мое «у меня не было так» - тем более. Я все равно потянулся к нему, знал, что не стоит, каким-то левым чутьем чувствовал, и все равно. - Не трогай меня, - рвано выдохнул он, и серое небо за окном моментально потемнело. - Билл, почему? Объясни, пожалуйста, - я сама вежливость, мать твою. - Что объяснить Том, что? Ты видишь меня тут? А меня тут уже нет. Я уже в поезде мчусь навстречу неприветливому Гамбургу. И, правда, как понятно-то. «Меня нет» - ну, и меня нет, поскольку пока он рвано дышал, я уже все решил. Минус один в долях моей вины. Правда, синяки Биллу и ненужный наш контакт… контакт, и ничего более… я убрать не смогу ни с его тела, не из своей памяти. Да и к лучшему, наверное, все это. Не исключено, что могут привязаться копы, как там Сол после вчерашнего - вообще хрен его знает. Нет, точно, моя решимость со мной, особенно в моменты, когда я отчетливо вижу, как Билл шарахается от меня. Именно шарахается, брезгливо поглядывая на помятые простыни. Все же, первый вариант сработал, я его трахнул, и он исчезает. Я вот вижу его, но понимание, что это лишь на несколько часов… может, накрывает, и Билл на глазах прямо тает. Лучше уж до конца, чтобы не мучить его. Да и себя. Я ведь знал, что рано или поздно этот момент наступит, и я плелся в эти сети, плелся стремительно. Смешно, да? Плелся – стремительно. А так и получается. Лучше раньше, тогда будет шанс, что все это забудется когда-нибудь. Прошли эти странные дни, четко прорисовывается граница, я только чуть ступил за неё, и то… как, не один же? Ну, мне так казалось. Нет, Билл - он просто не… не люб… нет, это вообще глупость. Я бы, на самом деле, сказал ему о том, что сейчас для меня все кардинальное, но знание, что ему на*рать заставляет только быстрее одеваться и приводить себя в порядок. - Дождись меня, - он непонятливо глянул черными глазами, - главное - дождись, без меня не уходи, я вернусь как можно быстрее. Ровный голос, ровные шаги до двери и какой-то сгорбившийся, севший на покрывало Билл, сквозь закрывающуюся дверь. Я решителен, и это, видимо, для самоубеждения. Я все решил, я все решил. Надо же? Все оказалось значительно легче, но когда я шел, то прокручивал в голове разные варианты, думал о матери, что ей скажу… но не слишком, а потом и вовсе было не до этого. Я опоздал на работу, и звонок, прозвеневший в не слишком забитом сейчас банке, просто проигнорировал, решив решать проблемы по мере их поступления. Билл на первом месте, все остальное потом. Я понимаю, идти с дикого похмелья было не самым верным решением, но выбора-то нет. Знакомое лицо вчерашнего маминого знакомого и вопросы в течение получаса: зачем, почему и прочее. Я был убедителен, благо, мама вчера обрисовала ситуацию, как надо. И экстренный отъезд в Гамбург, и то, что это все же мои деньги, получить которые я могу и без поручителя. Мне вернули чек, добавив, что обсудят все с фрау Трюмпер… да хоть заобсуждайтесь. С видом победителя я, словив такси, подъехал прямо к подъезду. - Билл, Билл? – неужели ушел? Бл*… Ну, Билл, ну ты… бл*… Страх, что он уже ушел, хлестнулся в вены. - Да? - отозвался он из ванной. В прихожей стояла та самая маленькая сумка, спасенная из сгоревшей квартиры. Он вышел, а я стоял с протянутой рукой уже минут пять. Выглядит он в точности так, как приехал сюда, я помню, словно это вчера было… а ведь по сути это и было… практически вчера, а столько поменялось. Я протянул ему чек, стараясь держать правильное лицо. - Что это? – строго спросил он. - Деньги за квартиру. Я покупаю её. - Что? – с ошарашенным видом спросил он. - Я покупаю твою квартиру, если бы не я, ты бы продал сам, а так, у меня есть возможность хотя бы выкупить её у тебя. - Нет, - жестко оборвал он. - Что нет, Билл? Тебе нужны были деньги - бери, - я понимаю, что говорю совсем не то и совсем не так, но остановить себя не могу, поскольку ничего не соображаю. Думаю о том, как в случае чего незаметно пихнуть ему чек в сумку. - Ты чокнулся? А ты, типа, не знаешь. - Нет, Билл, я действительно покупаю твою квартиру, потом я её восстановлю и перепродам дороже. Мне вообще на*рать на квартиру. - Я не буду продавать тебе это… Он, кажется, ещё не до конца протрезвел. - Будешь, - отрезал и возгордился собственной непреклонностью. - Ты уже собрал сумки? – мне захотелось как можно быстрее выпроводить его из города, чтобы остаться одному со своими проблемами и тараканами. Он кивнул, но потом чертыхнулся и каким-то невнятным голосом повторился: - Я не буду продавать тебе… - Билл, сколько можно? Я же сказал, я все сделаю, как надо. Давай, тебе ведь уже пора? Он, не отвечая, сел на кровать в комнате и повел плечами. Как отключился, блин. Билл, не время тормозить, время действовать. - Давай, Билл, вот чек, я его в сумку положу, нам пора на вокзал. Тебя же здесь нет. Худое, скрученное в узел тело покачнулось, призывая меня прижать к себе, но я помню, что нельзя. Он просил не трогать. - Том, я не могу. - Надо, Билл, надо, - жестко скомандовал я и запихнул чек в карман сумки. Меня откровенно за*бали эти споры: нет - да, нет, Том, - да, Билл. - Пошли, - сказал я и, взяв его за руку, которая, кстати сказать, была ледяной и не сопротивлялась, повел к выходу. Я, оказывается, совсем не хочу сейчас видеть его таким нерешительным и понимать, что это из-за денег, которые я ему навязал. Минус один, Билл, это всего лишь минус один, я ещё помню, что ты ничего не хотел. Такси, вокзал. Пошел дождь. Выключил мобилу - да будь, что будет уже. Шумно вокруг, люди спешат и словно проходят сквозь нас. Дождь шуршит рядом, скатываясь по его куртке. Билл смотрит в никуда, а я - на край его кепки. Полчаса ожидания. Мы стояли, молчали и не понимали что сказать. Я видел, как пару раз дернулись его плечи. Тяжело дышать, в ушах стучат секунды. Я запрограммировал себя на еще одно движение плечом, я ждал эту секунду, чтобы сказать, как он нужен мне… но только внутри и могу говорить это. Он дернул, а я так и не смог. Просто захотелось прижать его к себе. Вжаться лицом в шею. Не уезжай… Оказывается, он что-то сказал, а я пропустил. Пролетело наше время, затянувшаяся секунда. - Спасибо тебе, - хрипло сказал он, и я не выдержал. Обнял его жестко, но быстро, не почувствовав ответной хватки. Я вырву тебя изнутри, я попробую. Тоска внутри обвила все плющом, сердце, и так пропускающее удары, затихло. - Не за что, - загрохотали странные звуки. Я не понял, когда он ушел, когда все это… Прощай. Я хочу, чтобы ты был настоящим, у меня не было ничего настоящего до тебя, обернись, посмотри… пожалуйста, мать твою. Я… я люблю тебя. Он исчез за людьми, за мыслью, несущейся ему вдогонку, за моим желанием забыть и помнить. Мы не пообещали звонить. Оказывается, он сунул мне в руку ключи. Напоследок стукнув едва ощутимым электрическим разрядом. Я понял это, когда поезд, набирая скорость, скрыл из вида последние вагоны. Ключи… Уже лежа вечером, после не самого простого дня, я прокручивал все основные события и понимал, как много я упустил из происходящего, так много недопонял, так много проморгал за потребностью жалеть себя и происходящее. Да нет, не думайте, если б вас вот так накрыло, вы бы тоже, наверное, ничего не соображали. Но главное не в этом, а в том, что я упустил эти минуты. И кадры, летящие перед взором, из дешевого фильма про заурядную жизнь, оборвались… пленка кончилась, а режиссёру плевать. Пусто внутри, я не смогу забыть тебя сегодня. Спустя месяц. А думал я много все это время, ну, имею такую привычку, правда, не всегда размышления бывают веселыми и радужными. Думал - а точнее, все больше вопрошал у неизвестного, как так получилось, что в один прекрасный миг моя жизнь изменилась и превратилась в кошмар. Причем, доказательства я вижу каждый день, выходя из дома на работу, соседи уже несколько писем в администрацию писали с тем, чтобы хозяин сгоревшей квартиры привел жилье в порядок, а я не могу. Был интересный факт, что спустя два дня после отъезда Билл позвонил… как сейчас помню… перехватило дыхание. Наш первый и последний разговор. - Привет, - говорит. - Привет, - старался не сойти с ума от счастья. - Том, я… все так получилось… Как, Билл? Как и почему? - Да, Билл? - Я зря взял твои деньги, и… документы, мы же не оформили. А… ты об этом. А я хотел было узнать, как он добрался? А он продолжил каким-то чужим голосом, который я так хотел услышать однажды по телефону. Услышал, а лучше бы нет. Те первые пару дней без него были мозговыносящими, а после этого гребанного звонка стало только хуже. - Это нечестно, - прошептал он, - я не в себе был, все так навалилось, я… не знаю. Чего ты не знаешь? Почему воротит от человека, с которым переспал? Или, точнее, вот - почему воротит от человека, с которым ты переспал и, судя по моим скудным воспоминаниям, от человека, с которым ты так стонал. Я помню, черт тебя дери. Это нечестно, я хмыкнул. - Пришли документы по почте, - отключившись, я не разбил телефон, просто вынул сим-карту и кинул её на проезжую часть, это где-то в центре было. Это - безопасность не для него… для меня, чтобы в груди не подавало сигналы, что вот сейчас я тебе хочу позвонить… Как оно меня достало, кто бы знал. Документы пришли, пришли и деньги на ремонт, переводом. А что мне сказать… некому это все. Я не поленился и все оформил, кроме документов в большом конверте ничего не было, в смысле - записки там… или чего ещё. А на денежном переводе так и было написано: «на ремонт». Ничего для меня в том конверте не было. Да и вообще, ничего ведь не было, только почему-то тошнит, глядя на окна заколдованной квартиры. И постоянный запах гари преследует. Хреново было, честно. Я даже не понимал первую неделю, насколько, а потом пустота все ширилась и так разрослась, что сожрала меня с потрохами. А ведь, вообще-то, в жизненном укладе не слишком много поменялось, так… только жизнь, ну, и ещё моя сверкающая голубыми переливами ориентация. Я не могу смотреть на девчонок, на мальчишек могу, ищу сходство, хоть и не хочу. Да… все какое-то другое и такое же одновременно. Раньше мои отказы посидеть с ребятами принимались, но с неохотой, теперь принимаются иначе, словно привыкли уже. Или я подмечать стал… Лили такая же долбанутая. Когда я ей сказал, что Билл уехал, проплакала полчаса на моем плече, а почему - так и не объяснила. Она у меня… ну, в общем, и так понятно, что с большими странностями. Видеться тоже стали реже. У меня словно все реже, реже просыпаюсь, реже сплю, реже ем, реже гуляю, реже хочу. Я часто только о нем вспоминаю, о его улыбках, о его руках и о том, как он пел. И по ночам видения той злосчастной ночи, и в моменты снов вплетаются полосы огня и Вит с окровавленной рожей. Надо что-то менять, я нутром тянусь к этим изменением, думаю о том, что если через час ничего не поменяется, я просто сдохну. А по факту так тянутся дни за днями, недели летят. И ещё момент: матери так никто и не позвонил, она осторожно временами интересуется, что я решил делать с деньгами. И я, до этого готовый в случае чего отмазываться по крупному, сейчас вообще не знаю, что именно врать. Вплоть до того, что я поджег квартиру, и… но не хочется, а время идет. И копы не искали, вообще все стихло, говорю же, будто ничего и не было. Пусто. Тихо. Будто каждый слетевший с дерева лист не шуршит сухими краями на аллеях. И дождь не шумит по крышам… или я оглох настолько. Пусто. *** Звонок в 11 вечера. - Томас, привет, милый, - здорово, и даже не прет грызться с ней. - Привет, Лили. - Ну как ты, все хандришь? – новость дня, конечно. - С чего ты взяла? - Давай без этого, Том, я же не слепая, - почему же - вполне зрячая, и даже ярко-бирюзовая неделю назад была. Все меняется, а Лили впереди всех. Взять бы в пример. Я молчу, она сопит. - Я хочу тебя кое с кем познакомить, - осторожно так… - Лили! – надеюсь, поймет. - Нет, Том, ты пойдешь завтра со мной, и без отмазок, - давай поспорим? - Нет, я не хочу, - и врать тоже. - Пожалуйста, я не могу больше смотреть на тебя, Том. Надо что-то менять, я знаю что… ты никак не отпустишь все это, но ведь это давно кончилось, сделай что-нибудь со своей жизнью, - я хочу и не хочу. Не в этом. - Нет. Положил трубу, не прощаясь. Завтра на работу, а я хочу хотя бы немного поспать, хотя прекрасно знаю, что усну не раньше трех. Ведь это давно кончилось… если бы Лили, если бы. Да и твои мерки, для которой неделя - это шикарно, это вечность. На границе сна мысль… Я ненавижу твои белые плечи, ненавижу сжимать их, как простынь, не чувствуя тепла. *** Утро, еще одно. Идти, не разбирая дороги. Скашиваешь немного глаза - и на тебе другая реальность, другая жизнь. В воображении рисуется, что я никогда не видел этих улиц, этих домов, а яркие витрины представляешь всем чем угодно, только не тем, что на самом деле. Вечный дождь в чужом городе. Ещё иногда, когда совсем… хорошо, глядишь сквозь призму серого света, и все становится рисованным, и тогда ты, вроде как, собственноручно сдираешь слои. Это… как на листке бумаги, а потом ты берешь за краешек и отрываешь тонкую полоску с целью найти свет. Приглядываешься - и оказывается, что там ничего нет. И это не пугает, там, если придумать… просто залитое дождем стекло, через которое размытые силуэты ничего не объясняют, но и не раздражают. Так и хожу, срываю слой за слоем. Я давно перестал интересоваться тем, что творится на работе, угасло как-то все. И идиотизм в том, что я… который, вроде, тянусь к переменам, но ничего поделать с этим не могу, а сижу и жду волшебный пинок судьбы, чтобы подсказала - что делать дальше? А че… диагноз понятен: слишком много Билла за очень короткое время, вот и передоз. А дальше-то что? А дальше - поблекший какой-то Свонг, который не кричит на меня, не знаю даже, почему. Корзиночки с кремом, как предел моих возможностей. Герман с оторванной штаниной, это наши опять развлекаются. И я улыбаюсь для вида, правда, не говорю практически с ними, и они посматривают, но не лезут, а первые дни пытались. Я… блин, задолбался с этим чувством особенности внутри, насколько же проще было раньше. И, слава Богу, смены все же пролетают быстро за работой. Дома ужин и практически не ночующая дома мама, это напрягает до сих пор, но я молчу - сам-то хорош. Постоянные её вопросы «Как ты, ребенок?» Я вижу, что моим «Все в норме, мам» она не довольна, но что ей говорить, я не знаю. Дверь открывается навстречу мне, и на пороге этот ухажёр престарелый. Я его и не видел с того дня знакомства, не случалось, а сейчас меня словно ведром ледяной воды окатили: так вот ты кто?! А я-то гадал, блин! Ну, мама, ну ты вляпалась. Те же глаза. Те же губы. Тот же взгляд. Сквозь сжатые зубы: - Здрасьте. И принимаю его руку, отца этого г*вна, Вита. Ну вот что за хрень? Неужели настолько маленький этот долбанный город… Он поцеловал мать в щеку, а меня от этого простого жеста чуть не вывернуло. Мать покосилась на выражение моего лица и спросила глазами: «Что?». На что я отвернулся и пошел в комнату. Она осталась дома? Это даже интересно. Меня колотит от гнева, и я старательно обхожу углы, чтобы не прикладывать к ним руки. Такого не бывает, ну просто такого же не может быть? Скрип двери, и маман со странным взором призывает меня к ответу. - Что не так, Том? Что такое? – и вроде, даже, волнуется. - Да ничо, - гавкнул на неё и не мог сделать голос потише, не получилось. - Том, объяснись, пожалуйста. - Что ты хочешь сама? Давай с этого начнем? - Хочу знать, что, черт побери, происходит в моем доме? Почему ты так злобно смотришь? Почему дверью сейчас хлопнул так, что чуть штукатурка не обвалилась? – правда? Я хотел было ответить, но она перебила: - Ещё раз услышу твое «все в норме» - придушу. Что случилось, Том? Ты месяц в дикой депрессии, по-другому и не назовешь, а сейчас и злобствовать начал. Что ждать дальше? Я молчу, перевариваю. - Мне… мне так надо было поговорить с тобой, но я не представляю, как. Ты будто ничего не видишь и не слышишь. Ну… тут я не выдержал. - А оно тебе надо? Тебе же есть чем занять свое свободное время? Вот я и не мешаю. - Том… почему ты так? - я знаю, что ты волновалась, я знаю… блин, мам, отстань, а? Ну что тебе стоит? - Прости, мам… Я не хотел тебя обидеть. - А если бы я была свободна, как ты выражаешься, ты бы поговорил со мной? Рассказал бы? Нет, конечно, нет. - То-то, - продолжила она, - а вот мне в отличие от тебя не плевать на мнение близкого и родного человека, поэтому я и хотела поговорить. - О чем, мам? Давай… поговорим. - Это не просто, - она плюхнулась рядом со мной на мою кровать, - я… долго думала, и Марк… он тоже, мы решили пожениться, узаконить отношения. Мама, я знаю что такое «пожениться»… Значит, решили… С этим… породниться с этим? Да щас! В общем, я решил посвятить её в часть истории наших взаимоотношений с Витом. А потом пусть сама все решает. Точнее, нет, я не позволю ей. - Помнишь, год назад я валялся в больнице с сотрясением и травмой спины? Я думаю, тебе будет интересно узнать, что ты собралась замуж за отца этого… этого недоноска. - Витус? - Витус?! – я заржал. Боже, как же ты живешь с этим именем? А я и не знал полного имени. Ну блин, родители у него с фантазией, однако! Так тебе и надо, м*дак. - Что? – мама смотрит ошарашенно, ещё бы. - Да ничего, просто не знал, что его Витусом зовут, в школе он как Вит представлялся. Она едва заметно приподняла уголки губ. - Я… я знала, Том. Прости, поэтому долго не решалась поговорить с тобой, да и вообще знакомить тебя с его отцом именно из-за этого. В комнате стало тихо. Значит, знала? Я глянул обвиняюще и с вызовом. - Мы и познакомились в больнице, он приходил один раз, но в палату не заходил, со мной разговаривал. Витус, на самом деле, боялся, что с тобой… - Что со мной? И поэтому рассказал отцу? – я в состоянии дикого шока. - Ну… да. Марк предложил оплатить твое лечение… Я не взяла денег тогда, да и вообще переругалась с ним и послала. Это потом он снова нашел способ увидеться, а потом и работать вместе стали. Я потом поняла, что он хороший человек, Том. На самом деле хороший. - Мам… его сын – козел. Она молчит, и я продолжаю: - Яблоко от яблони, как известно. - Вот! Именно этого я и боялась. Что ты так и подумаешь. Поэтому и не говорила. - Это бред, ты ошибаешься. - Том, вот ответь мне, ты совершал дурные поступки? По-настоящему дурные, о которых я не знаю? - я подумал о Билле, я всегда о нем думаю. И чувство вины, смутное, тревожащее, и обоснованное, и нет, так и не покинувшее меня, и за этот ненужный контакт, да и за все произошедшее, вновь волной прокатилось по позвоночнику. И о маме подумал… и даже о сломанном носе Вита… вот будет весело, если узнают… - Ну что молчишь? – а что сказать? А главное - как? - Вот и вопрос тебе? Как ты думаешь, есть моя вина, если ты это что-то делал? – ты-то причем? Я опустил голову, я не знаю, что говорить. - Ты поймешь, что Марк хороший человек. Ты поймешь, Том. Вряд ли. Но, правда, даже если не брать в расчет проступки и прочее, мама не воспитывала меня таким, какой я сейчас, я сам таким стал. Но это ничего не меняет. - А он знает? – вдруг спросил я, интересно стало. - Кто? – да Витус же этот гребанный. - Вит? - Хм… нет, Марк не говорил ему. Мы и хотели организовать семейный ужин у них дома, чтобы… так сказать, поставить вас перед фактом, но я, как видишь, рассказала раньше. - Я туда не пойду, - ещё чего не хватало. - Ради меня, Том. Пожалуйста, для меня это важно. В голове роились тысячи мыслей и ответов, среди которых не было ни одного положительного, но мама встала, провела теплой рукой по голове и вышла. А я промолчал, глубоко задумавшись. Она всегда все без меня решала, что же теперь так удивляться. Все-таки, Томас, ты, как любит выражаться незабвенная Лили, вислобрюхая вьетнамская свинка. Но это не значит, что я пойду. Не значит, мама.