hope

— Скажи мне:"Я умру, ради тебя. Я убью, ради тебя. Я пойду, ради тебя, на всё», — шепчет на ухо Цитра, нежно поглаживая мой живот и касаясь прохладными пальчиками пупка. Вздрагиваю от прикосновения, выгибаясь ей навстречу, умоляя продолжить ласки. Господи, сколько я уже тут, рядом с ней? Три дня? Неделю? В перерывах между подготовками для воинов ракьят, я не замечаю, как проходит время. Всё реже замечаю за собой зависимость от царицы джунглей. Ради неё — буду убивать. Это- любовь? Все мои размышления прерывает нежный поцелуй в шею. Цитра медленно спускается к ключицам, почти посасывая кожу, легко покусывая и оставляя на ней едва заметные следы. Касаться себя она мне не дает, поэтому ничего не остается как сделать то, что жрица просит: — Я умру, ради тебя. Я убью, ради тебя. Я пойду, ради тебя, на всё. Я сделаю всё что угодно ради тебя, моя царица, — не узнаю свой голос, охрипший от страсти — Не останавливайся, прошу… Жрица целует мои губы, легко касаясь своим языком моего. Закрываю глаза, чувствуя блаженное тепло обнажённого тела и схожу с ума в её объятиях, вдыхая пряный, травяной аромат, который уже становится привычным и едва заметным. — Убей его, ради меня. Убей Вааса, тигрица… «Я уже говорил тебе, что такое безумие?» Вздрагиваю и резко вскакиваю на постели, отстраняясь от женщины. Ужас вытесняет из сознания все мысли о любви к женщине. В глазах всё двоится и плывёт, к горлу подступает тошнота, а в желудке словно скатывается жесткий комок, причиняя боль. Возле кровати сидит тигр и, оскалившись, смотрит прямо в мои глаза. Он готовится к прыжку и за секунду до того, как впивается зубами в мою плоть, я выхватываю из ножен кинжал, вонзая в загривок животного. Хищник рычит, прижимает меня всем своим весом к постели, но Цитры больше нет рядом со мной. Она исчезла, словно и не было, а на её месте лежит обезображенный труп экскурсовода. — Нет, нет, нет. Господи, нет! — кричу в ужасе, пытаясь скинуть с себя обмякшее тело зверя, но мои руки превращаются в тигриные лапы с огромными когтями и крик обрывается, сменяясь громогласным рычанием. — Безумие — это точное повторение одного и того же действия раз за разом, в надежде на изменения, — между телом экскурсовода и мной, придавленной мертвым, убитым хищником в его же обличии, полулежит главарь пиратов и втыкает свой охотничий нож в постель, в паре сантиметров от обезображенного трупа. Он тянет ко мне ладонь, поглаживая по голове и почёсывая между ушами — Вероника, ты еще не знаешь кто твой настоящий враг. Но скоро ты поймёшь, прежде чем пройдешь сложное испытание. Будет много боли и страданий, но если выдержишь, то получишь свободу. Хочу кричать о том, что я не Вероника, а Эймили, но вместо этого слышится тигриный рык и я резко вскакиваю на постели жрицы. Все происходящее было лишь наваждением, галлюцинацией, а женщины нет рядом со мной, но видны следы её пребывания: ожерелье на прикроватном столике, ее пряный запах, который смешивается с запахом трав. Двое охранников также исчезли, словно их и не было вовсе. Спускаю с постели босые ноги, чувствуя приятное тепло дерева и, в свете лишь одной свечи, пытаюсь найти свою одежду. Тошнота подступает к горлу от запаха благовоний, которые зажигала Цитра. Успеваю натянуть на себя уже давным-давно несвежее нижнее белье и штаны, когда боковым зрением замечаю чей-то силуэт в дверном проёме. — Вероника! Вот так приятный сюрприз, девочка. Ты так быстро унеслась в джунгли, что забыла попрощаться со своим другом, а ведь я уже, сука, запекал индейку для совместного ужина! — знакомый, издевательский голос приводит в чувство, и вместо ответа, я бросаюсь к кинжалу, лежавшему на полу, возле кровати, но щелчок затвора останавливает меня, прежде чем схвачусь за рукоять — Эй, это не вежливо, сука! Я разговариваю с тобой, тупая ты блядь! Поднимаю руки над головой. Что ж, видимо, это конец и сейчас он меня пристрелит. Но вместо этого пират подходит ко мне практически вплотную от чего в нос ударяет резкий запах алкоголя, на удивление проясняющий сознание. С усмешкой, размахнувшись, Монтенегро бьёт прикладом прямо в моё лицо.       Когда сознание, наконец, возвращается ко мне, я чувствую невыносимую головную боль. Поднимаю голову, чувствуя боль и в затёкших мышцах шеи. Руки крепко связаны за спиной, а я, кажется, сижу. С трудом разлепляя веки, слипшиеся от крови, пытаюсь понять, где нахожусь, но не узнаю место. Где Цитра? Кажется, я в какой-то хижине, но она не принадлежит племени ракьят, обставлена слишком по-спартански: один письменный стол с каким-то хламом на нём, парочка стульев, один из которых находится под моей задницей, одна железная кровать, пара шкафов для документов, лампочка над моей головой висит на одном проводе. В воздухе витают пылинки, их отчётливо видно в лучах солнца, струившихся из окна, расположенного возле входной двери. — Разбирайтесь с этими ублюдками сами, окей?! — доносится до меня трудноразличимый мужской голос. Затем звучит выстрел и распахивается входная дверь. На пороге стоит знакомый мужчина с ирокезом, в красной майке и с револьвером в руках. — Доброе утро, querida. Прости, что заставил ждать, да ещё и без завтрака в постель. Ах да, ты ведь спала сегодня на этом уютном стуле. Видишь, я могу быть дружелюбным. Пират садится на корточки прямо передо мной, приставив револьвер к подбородку. Ледяной металл оружия заставляет дернуться. Пытаюсь сглотнуть ком, вставший в горле и чувствую мерзкий привкус крови. Дышать было тяжело от кровяных сгустков, перекрывавших почти всю внутреннюю поверхность носа из которого когда-то ранее шла кровь. — А вот знаешь, иногда любимые, сука, почему-то причиняют нам боль. Не знаешь, почему? — отрицательно качаю головой, прежде чем он продолжает с истеричным смешком — А я знаю. Ты ведь уже в курсе, что за тебя так ничего и не внесли? И где твоя блядская семья?! ПРЕДАЛА?! Зрачки пирата расширены слишком сильно, для обычного состояния. Он уже не был пьян (сколько же времени прошло?), значит ли это, что он под кайфом? Неужели то, что он говорит — это правда? Тогда кто смог предать его так, что он свихнулся? Почему меня так это волнует, твою мать? Где Цитра? Где ракьят? Почему так невыносимо тошнит и кружится голова? » Убей его, ради меня. Убей Вааса, тигрица…» — в подсознании слышу голос жрицы. — А знаешь, мне знакомо это чувство предательства. Когда — то у меня была сестра. Звали эту суку Цитра, и знаешь что произошло…? Одна из сучек, которую я хотел приберечь для Хойта стала, мать вашу, её сучкой! Не знаешь, как так произошло?! Цитра? Слова Монтенегро заставили меня ужаснуться. Это ведь шутка, правда? Нет, серьезно, где камеры? Наверное, розыгрыш слишком затянулся и все эти убийства, произошедшие события не более чем постановка. Но разбили мне нос, видимо, очень реалистично и рассеченный лоб, конечно, тоже был реальным. Страховка же всё оплатит, правда? Смеюсь, чувствуя себя на грани истерики, пытаясь найти взглядом объектив скрытой камеры. Смех переходит в страшный, безумный хохот и лишь в подсознании мелькает мысль о наступающем безумии. Теперь я такая же ненормальная, как и он. Такая же безумная, только с одной оговорочкой — я еще никого не убивала, в отличии от пирата, руки которого были в крови по самые плечи. Левый глаз начал нервно дергаться, но мне было уже практически все-равно. Это конец. Я сдохну здесь в любом случае. Я понимала, что никакого выкупа не будет так как родители не достаточно обеспечены, но пытались ли они или послали меня к чёрту, заострив всё внимание на любимчике-сыне Мэтью? Конечно, если бы он попал в беду, то они бы почки свои продали или заняли бы его место. — Ну что ты сделаешь? Убьешь меня? Я не настолько тупая, чтобы надеяться на свободу. Ты ведь убьешь меня в любом случае, так чего ты ждешь? Жми на блядский курок! Ты же получаешь удовольствие, так давай, жми! Ваас смотрит прямо в мои глаза. Замечаю его полубезумную усмешку, чувствую всепоглощающую ненависть к этому человеку, забравшему мою жизнь и дальнейшие на неё перспективы. Не дожидаясь следующего предложения об убийстве, он спускает курок с громким щелчком и одновременно с ним я зажмуриваюсь, надеясь перед смертью увидеть тьму или, хотя бы, лицо Цитры. Но как назло, вижу лишь лицо главаря пиратов и открываю глаза. То что вижу — мало похоже на рай. Я снова в том же месте, в том же положении. Никакой боли. Всё тот же пират и осознание блядской подставы приходит не сразу. — Ой, кажется я забыл зарядить револьвер? — жуткий смешок. Он умудрился забрать не только мою жизнь, но и чёртову смерть! — Ублюдок! Разум медленно укатывается прочь, словно резиновый мячик с горки. Я уже ничего не соображаю и мечусь в приступе сумасшествия. Заваливаюсь на бок вместе со стулом, раскачав его в порыве желания освободиться от веревок, больно ударяясь головой об твердый пол. Но даже боль больше не может привести меня в нормальное чувство. Сильный удар ногой в лицо заставляет сознание покинуть тело. Уже в который раз, я пытаюсь сообразить, где нахожусь. Открываю глаза, сидя на грязном полу. Они почти привыкли к темноте, поэтому предпринимаю попытку осмотреть помещение, по-видимому, без каких-либо следов окон. Понимаю, что связаны только руки и ноги, но выглядят они подозрительно чистыми (хотя трудно что-то разглядеть в почти абсолютной тьме). Вроде бы никаких следов крови на коже и даже одежде, из которой, кстати, была лишь смутно знакомая майка и трусы. Где, блять, моя одежда? Поднимая голову на скрип отворяющейся двери, замечаю две фигуры, одна из которых принадлежит уже знакомому парню с ирокезом, которого я ненавижу. Второй мужчина был мне не знаком, но это не отменяло того факта, что его я возненавидела тоже. Глаза больно режет свет яркого фонаря. — Ты уверен? — Да, она всегда помечала любимые игрушки, ебаная стерва! — Ты понимаешь, что это скажется на всех нас, если она узнает о ней? — Сомневаюсь, что эта сумасшедшая истеричка ей нужна. Иначе она бы не бросила её там, зная, что я приду. А она знала, что я приду, иначе не оставила бы деревню пустой, с этой шлюшкой внутри одной из хижин. Что? Нет, Цитра не могла меня бросить. Она любила меня — это абсолютно точно…или нет? Она учила меня сражаться, поила напитком воинов ракьят и сделала татао. Но при воспоминании о ночах, проведенных с ней, начинает сводить желудок. Постоянный запах чертовых благовоний сопровождал женщину всегда и я никогда не помнила, что мы делали. Каждое утро я просыпалась у себя с тошнотой и головной болью, но она говорила, что это потому, что я не привыкла к местной пище. Это что, была ложь? — Вас, у нее тату на руке! Это уже снизит цену вдвое! Какого хера ты позволил ей сбежать? Те две сучки, что я продал, стоили немалых денег, а эта уже порченая! Даже если мы ей руку отрежем — ценник это не поднимет, кретин! Никто её не возьмет! Из разговора я сделала вывод, что незнакомец — это тот самый Хойт, о котором говорил пират. Жесткие, цепкие пальцы сжали подбородок, заставляя высоко поднять голову. Наши глаза встретились прежде, чем он по-светил мне фонариком прямо в зрачки и я зашипела от, ставшей невыносимой, боли, резко зажмуриваясь. — Да она обдолбанная совсем. Надо было завалить её ещё там! — Я её не накачивал ничем. Нахера я буду тратить травку на эту шлюшку, подумай сам? — Посмотри на её! — меня тянут вперед, крепко сжимая шею — Я продаю качественный товар, а не эту шелупонь. Где мои бабки, Вас?! — Я взял кинжал, он стоит хуеву кучу бабок. — Тогда избавься от нее и реши вопрос с «возвратами». Где кинжал? — У меня. Топот массивных ботинок по полу вернул меня к реальности и я прокричала что-то нецензурное прежде, чем дверь закрылась с тяжёлыми хлопком.