hope

Убранство каменного храма не отличалось особым шиком. Каменные, массивные ступени, поросшие мхом, уводили куда-то далеко вверх. Полуразрушенные, но укреплённые стволами деревьев, проросших сквозь камень, колонны храма выглядели более-менее надёжными. В каменных чашах с хворостом и какими — то травами, горел огонь. Мысленно, я даже была рада тому, что в носу у меня вата с приятно пахнущим розовым маслом. Казалось, что если бы не вата, то пахло бы землёй и, совсем немного, сыростью. Весь путь я шла под конвоем, состоящим из двух крепких мужчин ракьят — телохранителей (да сколько же их у неё) Цитры. Она восседала на своём троне, словно деспотичная, но прекрасная царица. Царица джунглей. Когда — то царица моего сердца, а ныне в моих глазах — жестокая мачеха из «Белоснежки». Возможно, я простила бы ей всё, но не могла. Хотелось бежать куда глаза глядят, плакать и смеяться одновременно. Внутри меня словно жили две сущности, одна из которых принадлежала темнокожей жрице. Стоя перед ней и смело глядя в зелёные глаза, которые в свете факелов казались карими, я чувствовала себя зверем, загнанным в клетку: покорным, но не до конца прирученным. Словно я была достаточно надрессирована для того, чтобы не откусить руку хозяину, но при этом дрессировки было не достаточно, чтобы навсегда искоренить мысли об этом. И эти мысли, навязчивым и свистящим змеиным шепотом умоляющие:"убей, убеееей», не давали покоя. — Вас мёртв, не так ли? — вопрос был задан мне твёрдо и прямо в лоб, но я промолчала. Она властно поманила меня пальцем, после долгого молчания, но я не подчинилась и осталась стоять на месте. Несильный, но грубый толчок в спину от одного из мужчин, охранявшего личное пространство Талугмай, заставил меня сделать небольшой шаг вперед, повинуясь инерции. Я едва держалась на ногах, которые стали ватными. — Ты бросила меня, — словно подытоживая произнесла я злобно и, не выдержав строгого и пытливого взгляда женщины, опустила взгляд — Ты бросила меня подыхать там. — Это было испытание для тебя. Судя по тому, что ты жива, хоть и ранена, могу предположить, что прошла ты его с честью. А теперь докажи мне это. Поднимая взгляд, я встретилась с её яростным взглядом и не сдержала нервный смешок. Ладонь, словно чужая, неуверенно коснулась кармана штанов, и скользнув в него показалась вновь. В моей зажатой руке был тот самый зеленый кулон Вааса, но Цитра могла разглядеть лишь кожаный шнурок. Раскрыв ладонь, протягиваю ей кулон и наблюдаю за реакцией. — Я ожидала, что ты принесёшь его голову, — кажется, она разочарована, но руку протянула, чтобы забрать зелёный камешек с моей грязной ладони, испачканной засохшими кровавыми подтёками. — Это невозможно. Несколько дней таскаться с мешком, в котором валяется человеческая разлагающаяся голова, не по моим правилам. То же самое касается любых частей его тела. Тебе вряд ли понравилась бы удушающая вонь, — Одёргиваю ладонь прежде, чем жрица схватит кулон — Но носить это я буду в качестве трофея. Мне пришлось с ним, порядком, повозиться и будет обидно, если ты лишишь меня удовольствия вспоминать об этом каждый день. Шнурок касается моей шеи, прохладный камешек уютно утраивается в углублении между ключиц, а Цитра с недоверием разглядывает моё бесстрастное лицо. Не верит? — Что ж, надеюсь тебе хватило мозгов удостовериться в том, что он мёртв? — Ты думаешь, не будь это таковым, то я бы стояла сейчас здесь перед тобой? Хотелось добавить: «потрёпанная, но живая», однако, я промолчала. — Что ж, разумно, — Кажется, женщина поверила мне, но то что она произнесла следом, вызвало во мне целую бурю эмоций — Уведите её. Она не нужна мне больше. Сильные мужские руки ловко заломили мои собственные за спиной. Сильный удар по щиколоткам заставил колени согнуться. Позорно поверженная, я пыталась сопротивляться, кусалась, пиналась, вырывала свои руки, но меня тут же хватали вновь, затягивая узлы на запястьях, словно кандалы. Эффект неожиданности играл на стороне ракьят и момент был давно упущен. Я кричала, проклинала Цитру и всех ракьят, но сделать больше ничего не могла и, прежде чем меня ударили в висок чем-то тяжелым, успела взглянуть на усмехающуюся темнокожую предводительницу.

***

-…ну же, вставай. Эймили, ты пропустишь колледж, немедленно поднимайся! Когда мои глаза открылись, я лежала на мягкой кровати в своей комнате. ДОМА! Никаких грязных и кровавых разводов на загорелой коже, никаких кровоточащих ран и шрамов. На мне была любимая розовая пижама с Микки Маусом, а рядом стояла обеспокоенная мать. — Мам, где Цитра? ГДЕ ЭТА СУКА?! Я вскочила с постели, едва не задев маму, которая в испуге отшатнулась и взглянула на меня, словно на умственно отсталую. — Какая Цитра, Милл? С тобой всё в порядке? Может, вызвать врача? Моё собственное имя теперь казалось чужим, принадлежащим другому человеку, не тому, кем я стала. Я провела ладонью по волосам, недоверчиво разглядывая запястья, лишённые верёвки и белоснежных рубцов. Подбегая к зеркалу, стягиваю с себя маечку, ни капли не стесняясь матери и с недоумением рассматриваю своё тело, на котором нет ни одной раны или царапины. — Я вызову сегодня доктора Ричардсона? — Нет, мам, всё в порядке, — Я вымученно улыбаюсь и подбегаю к ней, не в силах заключить в объятия, потому что всё ещё ненавижу — Просто ужасный сон. Он был таким реальным. — Что ж, надеюсь на это, — Мать улыбается, всё ещё немного обеспокоенно — Тогда, надеюсь, тебе у нас понравится. Ведь ты останешься здесь НАВСЕГДА. — Что? Лицо матери искажается в ужасной безумной гримасе, она словно бы, отвратительно загримирована для какого-нибудь дешёвого фильма ужасов. На пороге появляется Ваас, его череп расколот надвое и из раны торчит мозг, сочится какая-то непонятная желтоватая субстанция. Всё лицо пирата, его шея и плечи — залиты кровью, на губах застыла та же безумная улыбка что и у матери, а ноги путаются в траве, прорастающей прямо через паркет. Трава оплетает его, мать и меня саму, но я не могу кричать, голос срывается на свистящий шепот и последнее, что я слышу это слова Вааса, отражающиеся от стен: — ТЫ УБИЛА МЕНЯ! УБИЛА МЕНЯ, СУКА! ГОРИ В АДУ, ЧЁРТОВА ТЫ МРАЗЬ И Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ, ЗАБЕРУ ТВОЮ ДУШУ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, СУКА?!

***

Звук капающей воды привлёк моё внимание. Кажется, я вновь вернулась в реальный мир, но открыв глаза, снова наткнулась на тьму. Голова безумно раскалывалась и тошнило, но с этим я уже почти свыклась — не впервой. Кожа вокруг запястий, туго стянутых грубой бечёвкой, была стёрта настолько, что обагрилась свежими кровавыми разводами. Пошевелить руками было трудно из-за ужасной боли, к которой можно было бы уже и привыкнуть. Во рту было ужасно сухо, но кислый привкус не давал покоя. Это не было похоже на сок фрукта или привкус крови. — Эй! — я закричала, срывающимся, хриплым голосом. Понимала, что никто не ответит, но нужно это было для того, чтобы просто услышать саму себя, не сойти с ума. Оказавшись один на один со своими страхами и сомнениями, я в темноте пыталась нащупать хоть что-то, за что можно было бы ухватиться. С громким грохотом звякнуло ведро, затем я нащупала нечто вроде керамического горшка для цветов, запустила внутрь руки и наткнулась на влагу. Рывком вытащив из носа кусочки ваты, принюхалась. По запаху содержимое горшка было похоже на тот самый напиток война, которым меня поила Талугмай. Едва уловимый запах трав, от которого нестерпимо хотелось блевать, манил и вместе с этим отторгал. Очень хотелось пить, но сама мысль о том что последует после — пугала. Жить не хотелось, но и умирать — тоже. Всё о чём говорил Монтенегро — было правдой. Цитра действительно была отвратительной мразью, стервой и сукой, пускающей в расход всех, кто был ей неугоден или выполнил свою задачу. Она была диктатором, жестокой правительницей и кто знает, столько душ она уже загубила? А может, она куда опаснее мужика в пиджаке? Тот, хотя бы, не скрывал своих намерений и не пытался казаться кем-то другим, нарочито подчёркивая что деньги для него — это главное. Деньги и бизнес. Но что было важно для Талугмай? Просто убийства? Убийства чужими руками? Бессмысленная жестокость. Но ведь своих родителей она отравила сама, своими руками. Господи, насколько Ваас был глуп, когда простил ей это и убивал ради неё. Но теперь, границы моего собственного разума постепенно начинали стираться до основания. А вдруг Монтенегро тоже лгал? Ведь яблочко от яблони… «Ну и что ты будешь делать теперь, Вероника? Ты так отчаянно пыталась вырваться, но что теперь, сука? Что теперь, а? Я уже говорил тебе, что такое безумие, говорил, а? Безумие — это…» — в голове всё ещё сидел насмешливый голос пирата и я, сама того не замечая, на ощупь нашла угол своей темницы, вжалась в ледяной камень, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Верёвка, сковывающая запястья, натянулась, причиняя боль, когда я просунула колени в образовавшееся кольцо из моих собственных рук. — Безумие…безумие — это повторение…безумие — это повторение…повторение… это точное повторение…повторение одного и того же действия раз за разом, в надежде на изменения…безумие…безумие — это… Кап, кап — где-то в отдалении капала вода. Моя темница напоминала казематы в каком-нибудь средневековом замке. Запах сырости, человеческих испражнений и безнадёжности, ни капли не был отрезвляющим, а скорее наоборот — всё больше и больше погружал меня в безумие, в саму себя, в единственное место, где меня не тронут и всё будет так, как я захочу. Но даже воспоминания о своей «прошлой жизни» не помогали успокоиться. Словно пациент психиатрической клиники, я раскачивалась из стороны в сторону: — Безумие — это…безумие… повторение…одного и того же действия раз за разом…в надежде…в надежде на изменения…безумие… Если бы я могла плакать, то заплакала бы. Если бы оставался голос, то кричала бы. Но нахлынувшая апатия напрочь перерубала все более-менее адекватные мысли и я металась из стороны в сторону, в бреду. Даже немного успокоившись, я продолжала метаться, но на ощупь, продвигаясь от стены к стене, пока не запомнила траекторию пути и уже передвигалась от без помощи рук. Привыкшие к темноте глаза по-немногу могли разглядеть очертания ведра (в которое, по всей видимости нужно было справлять нужду), очертания горшка с напитком, который почти моментально полетел в ближайшую стену, расколовшись на осколки с гулким звоном толстой керамики. Вскоре, когда силы покинули меня, я просто опустилась на пол где-то в углу, нащупав тонкую циновку из травы и забылась на ней. Сном это назвать было невозможно. Скорее просто — забытье. Темнота в бесконечной, плотной, беспросветной тьме. Кажется, протяни руку и ощутишь её твёрдость. Пальцы не утонут в пространстве, наполненном воздухом, а наткнутся на барьер. Ничто. Меня больше нет. Я не выберусь отсюда. Меня некому спасти и некому вытащить. Меня больше ни для кого нет. Я не существую. Кто такая «я»? Темнота сгустилась вокруг меня. Она, словно плотный туман, проникала сквозь приоткрытые глаза, ноздри, уши — внутрь меня. Скручивалась в жёсткий жгут внутри, словно змея. Это и есть разложение? Моё тело уже разлагается и меня жрут изнутри черви? Если да, то почему я это чувствую? Почему я всё ещё могу дышать? Кто я такая? Пальцы сами собой тянутся к коже на животе, к рёбрам и я пытаюсь расчесать их, пытаюсь содрать с себя куски плоти, причиняя боль, чтобы добраться до червей, копошащихся внутри меня. Я хочу вытащить их. Хочу чтобы это, наконец, закончилось. Пожалуйста, смерть, прими меня в свои объятия. Обними меня, словно заботливая мать. Укутай во тьме своей шалью. Смерть, ты меня слышишь? Я прошу тебя, забери меня отсюда. Помоги мне вытащить кишащих червей внутри. Скоро, совсем скоро они вылезут из раны на моей ноге, из разодранного плеча. Они вылезут из моих глаз и ушей, они вылезут через рот и я уже чувствую из противный земляной привкус, смешанный с привкусом крови. Подари. Мне. Покой. Забери. Меня. Отсюда. Я. Прошу. Тебя.