The Show Must Go On

Между Ким и Сокджин есть разница — разница в несколько дюймов, чтобы поместилась голова, чтобы отрубить ее навеки и чтобы ни одно больше слово из этого обрубка, кем-то названного ртом, больше не вышло. Между Ким и Сокджин было расстояние в сотни световых лет, в каждом из которых — разрушенные звезды. Словно буквенное есть не что иное, как показатель силы воли, ведь Юнги не мог произносить это имя спокойно, без сучка и задоринки — хоть единожды, хоть дважды — он заикался и умирал, плакал и кричал. И хотелось бы, чтобы эта гильотина уже опустилась и сделала свой смертельный трюк, но она застряла в шее без возможности опуститься вниз или подняться вверх, потому что больше не было пространства. Между Ким и Сокджин не было воздуха — Юнги терял сознание и ловил бэд трип, основанный на страшных детских снах, в которых еще присутствовала сказка. И Ким Сокджин — это сказка, рассказанная бездомным Луне, Ким Сокджин — проклятие, насланное королем за предательство, а Мин Юнги — жертва насилия, сгоревшая церковь и предатель, не произносивший и слова плохого. Юнги ненавидел эти моменты. Он ненавидел сидеть вот так вот близко, ненавидел, когда они смотрят друг на друга, когда его сердце так предательски бьется. Подросток смотрел на своего палача и пытался не думать о том, как же сильно он хочет его поцеловать, пытался не думать, потому что в этом мире есть вещи, которые никогда не будут принадлежать ему. И Сокджин, смотрящий на него стеклянными глазами, — самая главная вещь в этом списке. Юнги чувствовал его горячее дыхание, его прикосновения, но знал, что они ничего не значат, поэтому в душе все гнило, хотелось плакать так сильно, что глаза юноши — мелиорация, глаза его — пустыни. Его руки дрожали от желания задушить себя, а Сокджин продолжал сидеть и смотреть своими холодными, своими горячими руками трогать и так улыбаться. Улыбаться, чтобы внутри Юнги все переворачивалось и рвалось, чтобы все воспоминания гнилью падали куда-то под мертвое сердце. Они оказались в этом мусорном баке, потому что на них снова вызвали наряд крайне ленивых полицейских, которые уже даже и бежать за ними не стали. Юнги подчинялся любым действиям этого человека, поэтому и пошел туда снова, поэтому и стал разрисовывать стены фирменного магазина, рискнувшего открыться в самом неблагополучном районе. Джин всегда был бунтарем, а Юнги — ребенком без особой цели в жизни, поэтому и взявшего в моду возвращаться домой поздно и поздно начинать делать уроки, не делать их вообще и любоваться на своего смелого и сильного соседа. Этот ребенок всегда думал о себе как о ничтожестве, послевоенном мусоре и раздавленной ягоде. — Юнги, почему ты так смотришь? — вдруг спросил Джин с глупой улыбкой. — Не выспался? Подростку хотелось впиться в эти губы с поцелуем, потрогать эти шелковые волосы так, как это всегда делает кто-то другой, иметь хоть какую-то власть над этим человеком, но Сокджин — ветер, который в один момент позволяет себя целовать, в другой — навсегда исчезает и целует уже других, а тебя оставляет в абсолютном одиночестве. Тишина это всегда спорно и никто не ответит: полное молчание по приходе домой — свобода или отчаяние? Юнги знал, что такое свобода: это быть с тем, кого любишь, быть тем, кто ты есть, жить так, как ты хочешь. Но еще подросток знал, что такое отчаяние и безысходность: это глаза его матери, это его собственные наполненные минералами радужки, его дрожащие руки, пытающиеся не дотянуться до любимого лица. Это глупая улыбка Сокджина, который прекрасно все понимал. Понимал, продолжая притворяться паяцем. — Да, совсем не выспался. — А что такое, кто-то не дал? — игриво спросил Джин, задевая его плечо рукой. — Какой-нибудь красивый парень? — Д-да, — кивнул подросток, — например тот, что позвонил в пять утра и предложил пойти разрисовывать магазин. — Ого, господин Мин считает меня красивым, я не знал. «Ты прекрасно все знаешь», — хотелось бы сказать Юнги, но он лишь улыбнулся, все так же глупо, все так же отчаянно. А Джин продолжал, как последний идиот, не замечать этот влюбленный взгляд, сопровождающий каждое слово и каждое действие его лучшего друга уже очень долгое время, как минимум шесть долгих лет. Младший решил, что у него нет выбора и пусть он лучше будет снова сожалеть об этом, как это было уже много раз, но притворяться, что они друзья он не хотел больше: он умер слишком много раз за последние два часа их общения. Юнги придвинулся ближе и обнял его, на что Джин решил действовать радикально: он просунул между ними руку, отстраняя чужое тело от себя и продолжая глупо улыбаться. — Юнги, не нужно, у меня есть девушка и своя жизнь. Ты ведь мой лучший друг, почему ты опять начинаешь это? — Прости… — Ты всегда просишь прощения, но повторяешь. — Да, ты прав, — он глупо улыбнулся. — Ладно, неважно, — Джин быстро сменил тему и ловко, умело посмотрел на часы, изображая спешку, — мне пора в школу, к сожалению. Давай встретимся потом? Юнги только кивнул, опуская голову и глядя на мусор. В такие моменты подросток всегда думал, что все правильно: ему место среди отходов, Джину — в лучах славы. Умному, красивому и популярному Джину, человеку с домом и человеку с амбициями. А кто Юнги? Очередной мусор? Такой же, как и все на этой свалке. Он просто ничтожество, обернутое в красивую оболочку, ничтожество, готовое бежать за другим человеком хоть на край света, хоть в тюрьму — только бы не быть одиноким и брошенным. Но правда в том, что Юнги всегда остается один. Всегда один среди этого мусора. И за всю свою доброту и за все свои чувства — за все это он платит втридорога, отдавая свои руки, ноги и голову на отсечение. И больше его уже не существует, но существует одиночество холодного дождя. На душе Юнги не было ни одного живого места, и, сидя в этой темноте, он наконец собрался с мыслями и вылез, оглядываясь по сторонам, чтобы случайно не наткнуться на полицейских. Убедившись, что никто не поджидает его с наручниками и дубинкой, подросток вылез из мусорного бака, стряхнул с себя грязь и направился домой — больше места у него не было. Но дом — это понятие слишком близкое и родное, чуждое такому мусору, как Мин Юнги. И поэтому он, этот глупый мальчишка, направлялся в логово своей матери, которая никак не могла окончательно уехать и оставить их семью в покое. Люди спешили на работу, спешили еще кого-то ограбить — мальчик существовал вне этих забот и вне этих денег. В каком-то смысле он был свободен, потому что у него ничего не было, но с другой стороны у него ничего не было, поэтому он не мог быть свободным. Суть в том, что ему было нечего терять, поэтому он мог спокойно рисовать, но, раз он настолько беден, у него не было никакой возможности управлять собственной судьбой и выбирать, куда идти дальше. В мире, в котором все решают деньги, Мин Юнги — ничто. В мире, в котором все решает совесть, он предатель. Дом Сокджина был беден, но смотрелся еще хоть как-то по сравнению с тем, что стояло за ним. По сравнению с маленьким фургончиком, рядом с которым стояли украденные из супермаркета раскладушки и сохло белье на самодельных сушилках. Одна долгая комната на весь трейлер, крошечная кухня, туалет на улице и еще одна кровать. Отец Юнги еле-еле позволил себе и эту роскошь, чтобы хоть где-то содержать сына. А у матери Юнги был свой дом, красивый и богатый, из которого она периодически сбегала сюда для острых ощущений и нытья. И подросток уже видел ее обрюзглую фигурку вдалеке, видел, как она неумело пытается чистить картошку, сидя с широко расставленными ногами в глупом цветочном платье. Ее длинные черные волосы напоминали саван, бледное лицо и безумные глаза — холодное дыхание смерти. Где-то пухлая, где-то костлявая — не человек, а болото. Так она и сидела, отрезая не кожицу, а все тело с несчастной картошки, явно купленной на последние деньги отцом. Увидев сына, она тут же преобразилась, поставила нормально ноги и откинула назад грязные засаленные волосы, пытаясь придать своему лицу как можно более гордый вид, но Юнги решил, что не станет даже смотреть на нее. Женщина к такому готова не была — этот мальчишка обязан был увидеть, что ей на него плевать, — поэтому она схватила одну картофелину и кинула ее в незваного гостя, заставляя того повернуться в ее сторону. — Где ты шлялся? — спросила она, встретившись глазами с сыном. — Думаешь, ты имеешь право так себя вести? — Как? Уходить отсюда? Уходить от тебя? — Не смей на меня повышать голос. — Я и не повышал. Отец дома? — Нет, в отличие от тебя он работает. Юнги с ненавистью посмотрел на нее и быстро вошел в дом, оказываясь на своей бедной грязной кухне. Отец прятал все ножи и другие острые предметы, когда эта женщина имела прихоть приехать сюда и снова играть в семью. Подросток мечтал найти хотя бы хлеб или — о чудо — что-нибудь сладкое, но все ящики были пусты, поэтому он просто присел на маленький диванчик, который по совместительству являлся и его кроватью, присел и устало закрыл глаза, надеясь, что сможет уснуть, но не смог. Его прожигали черные безумные глаза. Он чувствовал этот взгляд через окно, через сотни километров, через миллионы планет между ними. Холодные и бездушные, угольные и мерзкие, грязные и желчные — все эти свойства принадлежали одному только взгляду. И так страшно. Безумие этой женщины топило пространство вокруг, делало Юнги несчастным. А ведь он, по словам Джина, не бывает таким. И сейчас тоже не будет. Юнги открыл свои глаза и подошел к окну, закрывая шторки так, чтобы ни одна сумасшедшая не могла проклинать его вслух во время сна. Он ненавидел ее. Она ненавидела его. Все было честно. Увидев сие действия, женщина отбросила картошку, отбросила единственный тупой нож, который привезла с собой, и с рвением дикого зверя бросилась к двери, но та оказалась закрыта. Ей не стоило доверять сыну. Женщина начала биться в стенки, трясти фургончик, бить в стекла кулаками и кричать что-то, кричать что-то о том, какое Юнги ничтожество, а у него самого где-то в глубине души зародился совсем ничтожный, совсем маленький страх. Когда видишь сумасшедшего человека, всегда первым делом замечаешь его глаза, закатанные куда-то вверх, смотрящие сквозь тебя, смотрящие мимо мира, в котором ты привык видеть свое отражение. И Юнги всегда замечал, что именно ее глаза на все смотрят через сито. На все, кроме него самого. Поэтому иногда мальчику казалось, что он это порождение ее шизофрении. Ведь в реальном мире Мин Юнги это всего лишь «младший братик» и всего лишь «лучший друг», «глупый сынок» и «дурак». Чтобы она окончательно не сорвала голос, подросток поднялся и открыл ей дверь, пытаясь убежать в туалет, но женщина схватила его и прибила к стенке, продолжая просто молча смотреть на него, смотреть и заставлять его гнить. Юнги было страшно, но он никогда бы в этом не признался — никто не умеет хранить секреты. Мальчик стоял под тяжестью чужого взгляда и продолжал гордо смотреть в глаза своему монстру, а та вдруг улыбнулась, вдруг разжала свои руки и стала гладить щеки сына. — Да, вы так красивы, вы так красивы, — шептала она, — вы так похожи, ах, так похожи. — Хватит. — Так похожи, одно лицо, да, одно лицо. — Прекрати. Женщина продолжала смотреть на него с этим безумным взглядом, давить на него, трогать. Юнги вырвался из ее хватки, чем резко взбесил женщину. Она схватила его за волосы и начала тянуть назад, а он, будучи не таким уж и слабым, оттолкнул ее так, что это мерзкое, обрюзглое тело свалилось на пол, ударившись головой. Оно начало плакать, оно начало рыдать, хватаясь за голову и выкрикивая что-то, а Юнги схватил пакет, ветровку и выбежал на улицу, чтобы не слушать этот мышиный писк, чтобы не чувствовать этот вкус чужого отчаяния. Он понятия не имел, что с ней случилось и почему она так сильно ненавидит его, но почему-то он знал, что ему это никто и не расскажет. Он был парализован страхом перед собственной матерью, поэтому выбежал на улицу, собрал картошку и побежал к брату, надеясь, что хотя бы с помощью еды он сможет стать для Чимина не просто «младшим братиком», а хоть кем-то важным, кем-то, кому можно рассказать свои секреты и доверить свои чувства. Но Чимин, как и та женщина, насылающая подростку проклятия рыдающим голосом, не видели в Юнги ничего, кроме собственной слабости прошлого.

***

Гадкий утенок во всей своей красе. Гадкий утенок, смотрящий в зеркало. Намджун увидел эту тощую фигурку еще до того, как вошел в двери театра и открыл миру обнаженную душу искусства — проститутки без ног и рук. Чимин стоял, готовый танцевать в любую минуту: накрахмаленные пуанты, подтянутый вид, истощенные после долгой растяжки мышцы и слегка дрожащие руки. Намджун видел это, поэтому остановился сразу же около дверей, глядя на время и решая для себя, сколько в этот раз он даст этому юноше. И когда мужчина наконец предстал перед своим гадким утенком, Чимин посмотрел на него уже без надежды, но с точной целью. — В этот раз ты выглядишь увереннее, — улыбнулся Намджун. Чимин молчал, зная, что в этом деле слова — последнее, что тебе нужно. Никто твои слова не услышит, как и твои крики, никто не будет смотреть в твои глаза и искать там ответы. Чимин знал, что людям в зрительном зале нужно лишь твое тело. Ты не артист, а шлюха — вот и вся правда. Любое искусство — проституция, обернутая в красивую разноцветную фольгу. Юноша еще не готов был стать шлюхой, в глубине его души еще зиждилась надежда на то, что хоть кто-то сможет разглядеть в искусстве хоть что-то настоящее, сможет увидеть чистые слезы, но правда не в этом. Правда в том, что искусство — это гладиаторские бои, правда в древней фразе «хлеба и зрелищ». Детей учат понимать литературу, детей отдают в музыкальные и балетные школы, в художественные академии — никто не говорит им, что всем будет все равно, кто ты и что делаешь, потому что существует нечто большее, чем трагедия. Существует пошлость. Чимин стоял и играл гордого человека, но Намджун знал, что это униженный и оскорбленный ребенок. Но ведь и им можно дать еще один шанс, верно? Мужчина приподнял в усмешке бровь и положил руку на плечо танцора, уводя его на ту самую заветную сцену. Он услышал, как этот гадкий утенок тяжело вздыхает, как его грудь ломается под весом волнения, поэтому похлопал его по спине и сказал: — Не переживай. Тебе ведь все равно нечего терять. Чимин посмотрел на него со злобой, что только лишь возбудило Намджуна, заставило его кровь похолодеть. Бедность признавать сложно, нищету — еще сложнее. И если этого ребенка можно разозлить и сделать сильнее, мужчина сделает это. Потому что нельзя быть балетчиком, если ноги еще не сломаны. И поэтому он продолжил: — Знаешь, сюда приходят сотни таких же, как ты, и все они мечтают об этой сцене. А мечтать они должны о другом. Знаешь, о чем? — Намджун заглянул юноше в глаза и улыбнулся еще шире. — Не знаешь, конечно же. Они должны мечтать найти свое место на помойке, потому что только туда им всем и дорога. Бедняки никогда не поднимутся. Мужчина продолжал держать Чимина за плечо, поэтому мог почувствовать, как того трясет от злости, увидеть, как тот скалится и пытается вырваться, но его мечта — запертая в грудную клетку птица. И поэтому юноша ничего не мог сделать словами, только молчать и набираться смелости наконец воспарить под выстроенным куполом с расписанными мертвыми ангелами. Если людям нужна пошлость, нет, если Намджуну нужна пошлость, Чимин не станет отказывать себе в удовольствии унизиться перед другими и стать подстилкой под каждого, кто, имея тонны грязного белья, бежит к чистым простыням. Это пошло и вульгарно, мерзко и грязно — вот оно, то самое искусство, возносимое сотнями, искусство, за которое «ценители» готовы порвать друг другу глотки. — Тебе на самом деле тоже место на свалке, — сказал Намджун, добивая свой монолог и добавляя в конце: — Гадкий утенок. Чимин выдохнул воспаленные внутри слова и лишь кивнул, скидывая с себя сумку и примеряя на себя этот наглый мерзкий образ (в душе смущаясь быть здесь вообще). Но душа никому не нужна, поэтому юноша самостоятельно отпихнул мужчину в сторону, освобождая для себя место и закрывая глаза — дурная привычка. Гадкий утенок начал свою жалобную песню, начал танец, похожий на глупый всплеск эмоций пятилетней похищенной педофилом девочки. Намджун решил не смотреть, отвернулся и замер, выжидая свою жертву. Чимин был готов к этому, поэтому в танце подошел к мужчине и начал бегать холодными пальцами по его спине, обжигать его шею горячим дыханием, оголять свои плечи и торс, завоевывая внимание руководителя, показывая себя со своей самой худшей стороны. — Умница, — улыбнулся Намджун, поворачиваясь обратно, — хорошо усваиваешь уроки, что тебе дают. Чимин знал, что на эту похвалу нельзя реагировать, поэтому присел на колени и стал двигаться пальцами по чужим ногам, следя за глазами Намджуна так, как следили бы самые последние проститутки за движениями клиентов в темных переулках и лесах. Похвала мужчины тяжким грузом легла на еще чистое сердце юноши, не способного доселе сделать хоть что-то пошлое. Образ должен покупаться, образ должны обожать, сжирать его заживо на завтрак, обед и ужин. На образ никто не молится — святыни умерли, так и не родившись. Чимин решил, что обязан показать то, что может зайти и дальше, поэтому слегка приподнялся, сокращая расстояние между их губами, но Намджун резко накрыл его рот горячими пальцами, улыбаясь и глядя куда-то сквозь танцора. Юноша непонимающе замер, а мужчина отпихнул его от себя и медленно, отбивая ритм каблуками на туфлях, направился за кулисы. Чимин вздохнул, включил музыку на телефоне и продолжил свой танец. Он получит эту роль любой ценой, он будет сиять в этих огнях, потому что это то, о чем он всегда мечтал, потому что это то, ради чего он не спал ночами, ради чего уехал от семьи своего дяди и стал жить в квартире без окон, стал жить в месте, куда зимой падает снег. Все, что угодно, но он не останется в этом месте, он больше не хотел видеть пьяные лица, не хотел бояться каждого шороха, не хотел даже думать о том, чтобы быть кем-то маленьким и ничтожным — таким, каким должен был стать после шуток его судьбы. Он покажет всему миру, кто такой Пак Чимин. Он будет сиять в лучах славы, даже если сейчас ему придется опуститься на самый низ и убить в себе настоящего Пак Чимина. Пусть эта слабая душа умрет в нем прямо сейчас и даст возможность шиповнику разрастись по всему организму. Пусть исчезнет слабак, плачущий на похоронах родителей и слишком сильно любивший своего младшего брата, чтобы сказать ему хоть одно слово правды. Чимин начал танцевать еще интенсивнее, начал прыгать, кружиться, бегать из одного угла в другой, то падая на колени, то поднимаясь высоко-высоко в небо, попадая под крылья нарисованных ангелов. Намджун наблюдал за этим танцем из-а небольшой щелки в двери. Другие артисты потихоньку приходили, занимали свои места, начинали репетировать в коридорах и разминаться, абстрагируясь от классической музыки, заевшей в ушах еще со времен учебы в академии балета. Мужчина ни на кого не обращал внимания, лишь наблюдал за этим ребенком, изо всех сил пытающегося сорвать с себя собственное лицо и пришить к себе маску. И Намджун точно знал, что у него не получится это сделать, но этот огонек в глазах, эта фальшивая пошлость ему слишком прельщали. Чимин слышал, как театр заполняется другими людьми, как он оживает, становится не таким холодным и мертвым, но для него не было ничего, кроме этой сцены и глаз мужчины, в которых читалось удовольствие. И если он не мог вести себя при других так, как он себя чувствует, юноша выльет все это в танец. И он вылил: холодное одиночество, жаркие зимние ночи в окоченении бесконечности и детский лепет Юнги. Все это. Так прошли первые два часа непрерывного танца, после чего Чимин начал чувствовать, как его сердце предательски пытается разбить его грудную клетку. В боку болело так, что подкашивались ноги, дыхание сбивалось, но Чимин не мог позволить себе остановиться. Он еще не получил роль. И пока он ее не получит, он отсюда не выйдет. Он танцевал так отчаянно, что вскоре его движения стали жестче, стали более резкими и более одинокими. Так прошел и третий час. Четвертый. Вскоре Чимин больше не мог держать глаза открытыми. Он не останавливался, продолжая танцевать, но смотреть уже никуда не мог. Юноша считал про себя, чтобы не упасть и не отвлечься, чтобы не остановиться. Он считал, когда горячие руки стали отбивать в ладоши его победный гимн — аплодисменты. Намджун шел вдоль сцены, подходя к месту, на котором умирал от усталости его маленький гадкий утенок. Он выглядел еще меньше, когда так устало вздыхал и так измученно глотал ртом воздух, не имея никакой возможности утолить свою жажду. Черные волосы, полностью пропитанные потом, грязными сталактитами окружили его лицо. Обрамленные длинными ресницами глаза зияли отчаянием и попытками снова удариться в крайности пошлости. Намджун подошел к нему и прошептал на ушко томным голосом свой мерзкий вопрос: — Что ты хочешь от меня услышать? Мужчина знал, насколько будет нагло просить роль. И он ждал этой наглости. Он хотел, чтобы гадкий утенок и сейчас показал, каким же мерзким и опущенным он может быть. Чимин набрал в рот как можно больше воздуха и на выдохе произнес желанную фразу: — Хочу быть премьером. — Хорошо. Чимин чуть не подавился воздухом, когда Намджун выплюнул это на труп его девственной чистоты и невинности. Юноша свалился на колени, благодаря мужчину, но тот лишь закатил на подобное глаза, поднял его на ноги, ударил по спине, чтобы та выпрямилась как по струнке и заглянул в чистые глаза с тонущей в них надеждой. Гадкий утенок, не видящий, как низко он опускается. Гадкий утенок, не понимающий, что не всем нужно верить.

***

— У тебя не комната, а черт пойти что, — сказал Тэхен, входя в пространство, полностью заклеенное плакатами, картами, изрисованное какими-то невероятными маршрутами и загруженное книгами и дисками с приключенческими сюжетами. — Нормальная комната. На лицо свое посмотри. Вот что точно ненормально! — обиженно проговорил Чонгук, падая на мягкое кресло. Тэхен присел на кровать, скинул в сторону гитару и закинул голову вверх, на потолок, разрисованный под звездное небо в Париже. Юноша видел, насколько смущен Чонгук пребыванием кого-то в его комнате, однако не мог не заметить, как сильно тот хочет о чем-то поговорить, показать все свои книжки и все свои фильмы на дисках. Это было немного странно. На самом деле, это было безумно странно. Тэхен чувствовал себя немного некомфортно, находясь в подобном помещении и зная, что ее хозяин не какой-нибудь там путешественник и никакой-нибудь фрик, а умирающий ребенок. Не то, чтобы бывшему премьеру, было тяжело видеть чужие разбитые мечты; проблема заключалась в другом: Чон Чонгук, этот глупый мальчик, совершенно не понимал, что ни в какой Париж, фотографиями которого буквально пестрила его комната, он не поедет. Конечно, сказать об этом Тэхену смелости бы никогда не хватило, поэтому он мог лишь безвольной куклой лежать на его кровати и смотреть на плакат с какими-то персонажами аниме, думая о том, что, вероятно, эта комната в каком-то смысле тоже идеальна. За идеальностью ведь часто скрывается фальшь. Поэтому эта комната была идеальна для фотографии и публикации ее в интернете, однако отвратительна, если бы карты и скелеты в шкафу были раскрыты. Чонгук мял подушку, не зная, о чем поговорить, а юноша продолжал валяться на чужой кровати, разглядывая плакаты. — Кстати, а где Юнги? — вдруг спросил мальчик, не поднимая глаз. — Не знаю, я же не его собака. — Мне он нравится больше, чем ты, — он вздохнул, — лучше бы памятник он раскрасил и получил такое же наказание. — Да он вроде как сегодня и раскрашивал, только его, конечно же, не поймали. — Зачем вы это делаете?.. Разве ваши родители не расстраиваются? Тэхен подумал, что задавать такие вопросы совсем не круто, но потом вспомнил, что Чонгук никогда не был крутым, поэтому пожал плечами и начал кататься из стороны в сторону, думая о том, что ему вообще делать в такое время. Он должен приглядывать за тем, чтобы этому глупому ребенку не стало плохо, он не нанимался в клоуны. Хотел бы им быть — пошел бы на пробы в театр, вернулся бы к своей роли паяца, стал бы вновь идиотом, играющим для ненасытной публики. — А я был в Париже, — сказал Тэхен, — мне не понравилось. И моргнуть юноша не успел, как Чонгук подскочил к нему с горящими глазами в ожидании различных историй, но он на самом-то деле сказал это, чтобы заполнить неудобную пустоту пространства. Бывший премьер не любил разговаривать, еще больше не любил рассказывать о себе что-то правдивое, потому что за время работы в театре научился только лишь идеально лгать. Но нельзя не рассказать правду, когда на тебя смотрят с таким искренним желанием. Тэхен смотрел на этого ребенка с жалостью, понимая, что кроме этих историй он не может получить ничего. С жалостью, потому что Чонгук был достаточно красивым мальчиком с огромными ореховыми глазами, смешным плоским носом и милыми губами, напоминающими крылья бабочки. И все это скоро должно было увидеть свой вечный покой. Честно говоря, бывший премьер хотел бы умереть и отдать свою жизнь кому-то вроде этого ребенка, ведь если кому-то очень хочется жить, а кому-то не терпится повиснуть в петле, то почему бы не поменяться местами? Тэхен раздраженно вздохнул и присел в позу лотоса, снова заглядывая в эти наполненные надеждой огромные глаза. Чонгук выпрямился, на всякий случай взял подушку и положил ее на свои ноги, готовясь слушать. Голос юноши никогда не смог бы заполнить одиночество этого дома, но хотя бы на одну секунду он решил попытаться сделать хоть что-то в своей жизни правильно. — Мы поехали туда с гастролями, так что я мало гулял по городу, — начал он, — в аэропорту было много русских, поэтому все французы почему-то говорили что-то про пирамиды. Я, правда, без понятия, что они имели в виду… Театр у них был хуже, честно говоря. Ну либо наш руководитель как всегда решил взять самый худший, чтобы научить нас чему-то. Он всегда такой… Странный? — Почему? — спросил светящийся от счастья Чонгук. — Потому что он думает, что он познал все тяжести искусства и жизни. Он думает, что всегда нужно быть фальшивым, мерзким и грязным, что нужно ненавидеть настоящего себя и быть влюбленным в созданный тобой образ. Но это не так. — Это странно, — тихо ответил мальчик, — я думал, все наоборот. — Просто Намджун-хен сумасшедший. С ним могут сработаться только такие же сумасшедшие, а чистые люди… Лучше бы им поехать в другой город и искать театры там, а от него бежать, — вздохнул юноша, — но мы говорим о Париже. Так вот… На самом деле Чонгуку вовсе не нужно было что-то рассказывать, потому что он знал обо всем, что можно найти в этом городе, обо всем, что можно было бы там увидеть, попробовать, потрогать, что ему там могло не понравится и понравится, но с Чонгуком никогда не говорили живые люди о путешествиях, поэтому он был готов забальзамировать каждое слово этого человека и положить их к себе в гроб, он был готов целовать эти сложенные в связки буквы, чтобы почувствовать их сладость на вкус. Но почему-то сам себе мальчик казался еще более одиноким, когда понимал это. Тэхен рассказывал большей частью о театре, о французских художниках и о литературе, которая ему очень не нравилась, а Чонгук смотрел на него и не понимал ни слова, но кивал и соглашался с любой его критикой. Потому что Тэхену тоже хотелось выговориться. Иногда, когда слишком долго носишь в себе какие-то мысли, при любой возможности выговориться начинаешь говорить так много, что твои слова заполняют комнату до краев, не оставляя в ней кислорода и места. Чонгук и Тэхен теснились среди букв, вывернутых наизнанку острым языком второго, но им было комфортно. — Как-то так. Поэтому Париж отвратительное место, сними плакаты и мечтай… Об Индии! — Индии? — улыбнулся Чонгук, но после недовольно добавил: — Мне не нравится! — Стран и городов много, знаешь ли! Вон, если выйдешь, например, на наш мост около шоссе, так там такой же вид почти! — Позови Юнги, ты меня раздражаешь, тупой нигилист! — Сам тупой, — обиженно проворчал Тэхен, превращаясь из хмурого юноши в ребенка, у которого отобрали конфетку. Чонгук, казалось, впервые разглядел в нем человека.