The Show Must Go On

Ах, как прекрасен вкус еще свежей крови! Хосок смотрел на этого мальчика, еще такого чужого, согласившегося позировать для незнакомца, так, как смотрят на своих детей шизофреники. И он смотрел так, как смотрят разрушенные полюса на свое прекрасное одиночество. Плавилось небо, заполняя водосточные трубы. Небесное полотно — черный квадрат Малевича, солнце — отсутствие врачебной небрежности. Хосок вознес кисточку над холстом и начал рисовать молодое тело. Юноша без одеяния лежал на дорогом кресле, держа в руках виноград и глядя куда-то вниз. Но все это не особо волновало художника, потому что было кое-что другое. Потому что ему было наплевать на красоту, если в красоте не было изъянов. Чон Хосок — ненавистник совершенства, поэтому, рисуя людей, он рисует их шрамы. Поэтому он подбирает под свое крылышко только тех, кто принципиально пострадал от чужой похоти. И сейчас юноша видел не этого ребенка, а чужие руки, проводящие по этим ножкам, слышал детский крик. Мальчик, лежал неподвижно, еще не зная, что стал жертвой чужой кисти. Чон Хосок не убийца, но создатель, а создатели могут делать со своими творениями все, что они захотят. Первый мазок — небрежная россыпь, второй — неосновательная критика тела. Художник наносил постепенные наброски чужого уродства, показывая свою слабость к ручкам с ожогами, к деформированным пальцам. Его несовершеннолетняя модель продолжала лежать трупом в облачении савана, со стекающим по губам виноградным соком, а Хосок поражал его своим острым, как нож, взглядом. Минута за минутой — и на полотне начало образовываться тело, веселящееся под воздействием пахучих масел. Но тело это всего лишь тело — одинозавренный осколок вечности. Хосоку были неинтересны подобные детали, поэтому он быстро, кое-как размазал пастельные краски в области рук и ног и после взялся за свои любимые цвета. За цвета отчаяния. Маковый масляной цветок, доселе ждущий своей участи на палитре, наконец разрушился под тяжестью кисти — черное полотно наконец обрело свой истинный вид. Чон Хосок — иконописец, но молился великому Ничто, оттого и начал красными уродливыми масками оголять чужие руки всему миру, перенося их из воспоминаний этого ребенка на холст. Бедный мальчик и понятия не имел, почему художник вдруг перестал смотреть на него, почему он ни разу даже не попросил вернуться в прошлую позу (а он сменил их несколько раз). И не понимал, почему он чувствует себя так, словно его догола раздели, содрали кожу, украли кости, а под костями — пустота махрового одеяла в самую жаркую летнюю ночь. — А вы скоро?.. — нерешительно спросила модель. — Замолчи, — отозвался Хосок, продолжая с безумием в глазах рисовать красные руки. Мальчику перестало это нравится. Он еще пару минут лежал на диване, но после поднялся и игриво подскочил к художнику, заглядывая на полотно перед ним и замирая от ужаса. Хотел бы он вырвать из своей груди слова, но они застряли там, окаменели, липкими слезами полились из глаз. Хосоку нравилось это, нравилось, когда кто-то рядом с ним давился собственной жалостью. Юноша на секунду посмотрел на этого незнакомца, поднялся со стула и, коснувшись красного мака на палитре пальцем, стал подходить ближе к этому ребенку. Последний начал стремительно отступать, судорожно пытаясь найти выход. Хосок не стал бы ему вредить — это не его стиль. Но навредить душевно было слишком уж просто. Этот мальчик словно безумная бабочка, сама отдавшаяся в руки агрессивного ребенка. Художнику хотелось сломать эти крылья, поэтому он прижал его к стене и начал водить красной краской на кончике пальца по ключицам и шее, по торсу и бедрам, а ребенок дрожал и скулил от боли, словно бы по нему водили не руками, а лезвием. — Искусство требует жертв, разве ты не знал? — улыбнулся юноша, отпуская ребенка и делая пару шагов назад. Мальчик и слова произнести не смог, просто посмотрел на Хосока и со скоростью света выбежал из здания, на ходу натягивая на себя одежду. Отсутствие модели дело не меняет, поэтому художник просто присел обратно за мольберт и начал рисовать дальше — мазать холодным отчаянием по чужим щекам. Он присвоил себе это тело, поэтому продолжал делать то, что не решился бы делать в жизни. Хосок набрал на кисть синего и белого, начиная осторожно рисовать слезы, золотистыми каплями падающие с лица мужчины, силуэт которого невозможно было разглядеть среди черных мазков. Мужчины, что рыдал и продолжал трогать ребенка, потому что юноша прекрасно знал, что этот мальчик ему наврал про маньяка-педофила. Потому что Чон Хосок слишком хорошо разбирается в людях, чтобы верить всему, что ему говорят, поэтому он рисует свою собственную правду в одиночестве своего дорогого дома. — Когда-нибудь, я доберусь до тебя, — улыбнулся он, вдруг отвлекаясь на фотографию Мин Юнги, стоящую у него на столе уже долгих пять лет.

***

— А твоя девушка против не будет, Джин? — с издевкой спросил Юнги. Но Джину все равно. Джину наплевать. Он пьян, поэтому может позволить себе все, что угодно. Может играться с чужими чувствами так, как захочет, может быть безразличным и апатичным в один момент. Он пьян и зол, поэтому не будет сдерживать все, что просится наружу. Юнги терпел это уже так много раз, терпел, думая, что, возможно, он станет когда-нибудь настоящим, станет когда-нибудь тем, кого можно целовать круглосуточно, а не иногда в воскресенье, когда очень плохо. И Джину самому не нравилось то, что он делает, ему не нравилось то, как на него смотрят с этой печалью в глазах, смотрят с этим отчаянием и пытаются выдавить из себя мерзкое «скажи, что любишь меня», гадкое «скажи, что я нужен тебе». Ким Сокджин — радиация, которой не нужно разрешение на убийство. Мин Юнги — мессия. Поэтому сейчас, в темноте этой комнаты, старший откинул бутылку и осторожно наклонился к чужим губам, а те искривились в странной нервной улыбке. — Скажи, — Мин разорвал поцелуй, — скажи, что ты чувствуешь ко мне? Джин не разговаривал с ним в такие моменты, но не мог остановить свое тело, поэтому схватил его за талию и притянул к себе ближе, схватил и начал жадно его целовать, а Юнги стоял смирно, неподвижно, стоял и чувствовал, как у него внутри разрываются мины. Джин касался его около поясницы, касался его бедер и нежной кожи на губах, но никогда не говорил, зачем это делает. Никогда не говорил, почему он может делать это, только если напьется. Почему сейчас они, стоя в этом холодном подвале, целуются так, словно в последний раз видят друг друга? Джин не останавливался, продолжая толкать своего лучшего друга к стенке, а тот скулил от боли, разрывающей его внутренности. Но Мин Юнги — ужасный слабак, самый жалкий человек на планете, абсолютное ничтожество. И как бы ни хотелось ему оттолкнуть Джина, вставить нож ему в грудную клетку и убить в себе все чувства к этому человеку, он ничего не мог с этим сделать. Потому что он слабый и маленький. А Ким Сокджин — огромное выжженное пятно на его сердце. Должен пройти не один век, чтобы эти шрамы залечились полностью. — Ну скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, — простонал младший, закрывая руками лицо. — Что ты хочешь услышать? — Ответ на мой вопрос. — Я не знаю. Юнги оскалился, но Джин снова накрыл его губы своими и начал страстно целовать, проводя пальцами под одеждой, затрагивая даже самые нежные места этого тела. Подросток чувствовал себя так, словно на него напал тигр войн и тайн, теперь шепчет на ушко истины, а следом уже бегут отряды СС, чтобы забрать его, уничтожить. Ким Сокджин — концлагерь, Мин Юнги один в печи. Первый прижался к своей жертве всем телом и начал целовать его шею, обжигая ее ледяными словами. — Пожалуйста, просто ничего не говори, — прошептал зверь, — я так пьян, ах. Юнги больше не мог терпеть это, он оттолкнул его от себя и скатился по стенке вниз, закрывая руками голову и пытаясь не издавать ни звука, но подбородок предательски дрожал, руки тряслись, сердце билось так часто, что хотелось умереть. Джин присел рядом и начал гладить его по волосам, пытаясь успокоить, но подросток не хотел успокаиваться. Он ненавидел это. Почему его могут любить только под алкоголем? Почему его любят только, если это кому-то нужно? Джин снова полез за поцелуем, но Юнги откинул его руку и со злостью направился к выходу, даже сейчас чувствуя себя слабым и глупым. Это всего лишь чувства, но он не может их побороть. — Остановись, глупый, — сказал старший, поднимаясь с колен и хватая его за руку, но отпуская в следующую же секунду. Юнги смотрел на него с такой болью, что Джин не мог держать его больше, он остался там, в темноте, видя, как «лучший друг», закрывая руками красное личико, убегает с этой вечеринки. И Старший прекрасно знал, что ему некуда бежать. Прекрасно знал, что он его единственный дом, причиняющий ему неимоверную боль. Сокджин тяжело вздохнул и, держась за стенку, вышел из подвала, оказываясь на очередной шумной вечеринке. Сотни конвульсий, ни одной слезы. Подросток пробирался сквозь толпы таких же старшеклассников, пробирался, видя их мерзкие тела и их пошлые выражения лица, видя свою девушку и не обращая на нее никакого внимания, ведь в его пьяном мозге всегда была одна плохо работающая деталька, заставляющая его думать только об одном человеке в этом мире. Пьяный Джин — это влюбленный по уши придурок, трезвый — популярный юноша, не обращающий внимания на свою бедность и усердно трудящийся для осуществления своей мечты. Ведь мечта это всегда что-то эгоистичное. В самолюбие подростка не вписывались Юнги и его отчаяние. Но это в трезвом состоянии, а он сейчас хотел просто догнать своего бездомного котенка и сказать хоть что-то важное, не имея возможности говорить — язык отрезал и утерян на дне бутылки. Джин тяжело вздохнул и вышел на улицу, видя, как Юнги стоит около железнодорожного переезда, ожидая, когда шлагбаумы наконец откроют, чтобы убежать отсюда навсегда. Убежать в одинокий дом. Старший пару раз ударил себя по щекам, чтобы привести в чувства, поэтому медленно направился к другу, зная, что поезда здесь ходят только длинные, грузовые и медленные, поэтому у них двоих будет еще много времени, чтобы наговориться. Ночь, окружившая город, плавилась под лупой восходящего солнечного света, звезды на глазах исчезали, а раскаленный асфальт так и норовил утащить Джина в саму преисподнюю, но юноша умело обошел все ловушки раздробленных дорог гетто и направился к Юнги, обнимая его со спины и целуя в ушко. Младший тут же болезненно посмотрел на него и оскалился еще сильнее. — Хватит, — строго произнес он, — раз у тебя всегда кто-то есть, то как ты можешь присваивать меня себе? Мы ведь с тобой самые потрясающие лучшие друзья, хен. — Сейчас нет, — он глупо улыбнулся, — ведь я так пьян. — Только еще существуют мои чувства, — Юнги судорожно выдохнул, — хотя откуда тебе знать о них. — Слушай, — Джин снова обнял его, слишком крепко, — я знаю, что отвратительный, но пойми меня тоже. Ты ведь любишь меня. — А ты играешься со мной. — Я этого не говорил. Стук железа, дикий визг поезда где-то вдалеке. Город замер в ожидании, как замирают маленькие дети, считающие каждый вагон и воображающие свой побег из Омеласа. Юнги увидел, как вдалеке загораются два огонька, оповещающие всех о появлении железного зверя со своими огромными глазами и смертельной силой. Подросток неожиданно улыбнулся и вновь повернулся к своей радиации, а та — не смотрит, та — не чувствует. Сокджин смотрел на звезды, продолжая держать чужое тело так, словно оно принадлежало ему. — Эй, хен, знаешь, сегодня я снова поссорился с мамой, потому что ты ушел в школу на несколько часов раньше. Ты не смог даже обнять меня, просто обнять. Я просил так многого? — У всего есть своя причина, знаешь ли, — улыбнулся Джин, поворачивая голову к уже подъезжающему поезду, — этой ночью мы можем быть вместе. — Только этой? — Да. Юнги понимающе кивнул и, дождавшись, когда поезд подъедет достаточно близко, выбежал прямо на железнодорожную полосу, перепрыгивая через шлагбаум, выбежал, чтобы перебежать и испугать при этом абсолютно всех, особенно Ким Сокджина. Подросток не мог увидеть его лицо, потому что тяжелые вагоны полностью закрывали для него всякий вид на ту сторону, но он знал, что сейчас уже Джин прижимает к своему лицу руки и тяжело дышит, теперь ему больно, потому что Юнги поступил ужасно, потому что он ничтожество, которое играет на чужих слабостях, когда не остается другого выхода. Так и было. Старший дрожал, чувствуя, как страх парализует его, а безразличный к этим двум судьбам поезд продолжал свое одинокое движение, не оставляя в этой ночи ни тишины, ни безмолвия. Больше всего на свете Сокджин не хотел снова терять любимого человека так глупо и безрассудно.

***

Чимин сидел в кабинке уже долгое время, не зная, как ему выйти и не зная, имеет ли он права вообще высовываться, когда там, по ту сторону, стоят такие звезды, сияющие даже здесь, в этой темноте. Юноша никак не мог решиться сделать это, потому что они обсуждали Ким Намджуна, говорили обо всех его грязных делах и говорили о том, какой он отвратительный. И Чимину казалось, что он единственный человек, который тогда, в театре, увидел в нем настоящий огонь, горящий прямо в грудной клетке. И это было чем-то невероятным, чем-то потрясающим и красивым, но люди, стоящие по ту сторону маленькой дверцы кабинки туалета говорили о другом, говорили: «Он сумасшедший, бросил свою жену, потому что та плохо отозвалась о его новой пьесе». Говорили: «А ты в курсе, что он избивал своих детей? И всех остальных, наверное, бьет». Говорили, а слова их падали на пол и создавали грязные разводы, сигаретным дымом оседали на стенах. Чимин понимал, что он не может сидеть здесь вечно, поэтому все же собрался с силами и вышел, подходя к зеркалу и пытаясь не смотреть на трех юношей, вульгарно одетых и накрашенных, держащих дорогие телефоны в руках и оценивающе разглядывающих своего нового гостя. Они переглянулись между собой и улыбнулись. Один незнакомец, до этого изящно выпускавший сигаретный дым из тонких бледных губ, подошел чуть ближе к юноше и прислонился локтем к зеркалу. — Эй, малыш, откуда у тебя такие скулы? — спросил он, проводя длинными пальцами по щеке гадкого утенка. — У какого хирурга сделал? — А? — Чимин глупо отскочил в сторону, показывая их превосходство во всей красе. — И такие волосы мягкие, — вдруг начал второй незнакомец, — ростом не удался, конечно, но какой красивый. Юноше бы хотелось признать эту похвалу, но единственное правило, которое стоит усвоить в этом мире, — похвала не бывает от чистого сердца. В другой вселенной, той, что за пределами театра, она существовала и множилась, она была создана из кристаллов и била ключом, но здесь, в душном туалете душного клуба с приглашенной элитой не могло быть и слова правды. Чимин видел, как они смотрят на него с дьявольским упоением и начал отступать назад, но вдруг в голову ему пришла безумная идея. Вдруг он понял, что может тоже извлечь из этого выгоду, поэтому остановился и, собравшись с духом, начал говорить: — Знаете, вы тоже очень красивы, — он вежливо улыбнулся, — наверное, вы здесь в почете. — Намекаешь на что-то плохое? — вдруг спросил третий незнакомец, до этого стоявший в темноте в странных ярких пуантах. — В почете тут могут быть только шлюхи, если ты вдруг сказал это, как говорится, «от чистого сердца». — Просто он тоже шлюха, вот и все. Причем, самая главная, разве нет? Юноша не ожидал такого, поэтому снова начал трусливо отступать назад, не зная, как ответить и что сделать. Лики танцоров начали возвышаться над его маленьким телом, он чувствовал себя брошенным ребенком среди агрессивных старшеклассников с дубинками, вот только школа уже давно закончилась. И оставалось только учиться защищать себя самостоятельно. Чимин хотел бы как-то ответить, но у него даже не было слов, которыми он бы смог затянуть петлю на чужих сердцах и раздавить их. — Интересно, а ты этот наряд где достал? Мужских партий в балете не так много, чтобы отдавать их кому-то вроде тебя. — Ты что, зачем обижаешь ребенка! У него ведь есть мечта! — издевательски улыбнулся незнакомец в пуантах. — Заметил, кстати, что в премьерах всегда дети с мечтой. Знаешь почему, малыш? Потому что Ким Намджуну нравится убивать вас. Они улыбнулись, оголяя идеально белые клыки, и замолчали, чтобы увидеть позорный уход Чимина. Позорный и маленький, такой же, как и всегда были у этого гадкого утенка. Позорные уходы из магазина, позорные уходы из холодного трейлера и удушающий взгляд брата. Если бы только юноша был сильнее, он смог бы сейчас поднять голову гордо и не чувствовать, как его кости дробятся под чужими взглядами, под касаниями холодного океана. Но он был слабым, поэтому незнакомцы могли стоять вот так, стоять маленькой толпой и снимать с него одежду мерзкими языками, купаться во лжи и давиться амброзией победы. Чимин, скрещивая руки на груди и слегка подрагивая, вышел из туалета и направился прямо к своему наставнику — Ким Намджуну. Мужчина, как и полагается таким, как он, сидел в роскошном одеянии в таком же роскошном кресле и, строго глядя через очки, читал какую-то книгу. Он выглядел настолько естественно в своей аристократичности, насколько мог выглядеть король в золотом дворце, настолько, насколько выглядят в северном сиянии звезды, еле-еле мелькающие где-то сзади, дополняющие картину. Юноша растерянно прислонился к стенке, дожидаясь, когда ему объяснят, почему ему срочно нужно было приехать сюда так поздно, но Намджун даже не двигался, просто продолжал читать книгу и слегка улыбаться, будто бы он читал не Шекспира, а какую-то желтую газетку о себе. — Не хочешь даже голос подать, чтобы сказать о том, что ты здесь? — спросил мужчина, не отрываясь от страницы. — Удивительно, насколько ты можешь быть жалким. — Я-я здесь, — неловко сказал Чимин и, тяжело вздыхая и опуская глаза вниз, добавил еще тише: — З-десь… — Вот глупый, — он наконец закрыл книгу и озарил своего гадкого утенка пустотой черных глаз, — ты решил стать премьером, чтобы загубить мне весь театр? — Что? Вовсе нет! Я- — Ага, — он улыбнулся, перебивая юношу, — тогда почему самый главный человек, тот, ради которого танцуют другие, боится сесть на дорогой стул? Нет, я понимаю, конечно, что ты беден, но не будь нищим, стань наглее! — Как я могу?.. — тихо спросил гадкий утенок, опуская уже голову, низко-низко, так, чтобы видеть только свои грязные ботинки. Намджун пару раз оценивающе посмотрел на него, а после закусил губу, поднялся и, схватив его за плечи, усадил на свое место. Чимин опешил и резко вздернул голову, пытаясь встать, но мужчина был неумолим. Он — оцепенение, морская холодная гладь, поглощающая ленивых дайверов, показывающая им свои секреты и убивающая их в это же мгновение. Он тот, кому нельзя не подчиниться, потому что его глаза это безмерная мера бытия и отсутствие всякой свободы, абсолютный тоталитаризм, которого не смогли добиться ни Гитлер, ни Сталин. Намджун намного хуже всех перечисленных, а раз он хуже вождей и тигров, значит, он заставит сиять еще ярче, чище, слаще. И если он не Петр I и не сон Распутина, то ему и имя не нужно. Нужна только власть. Чимин боялся пошевелиться, глядя в эти бездны, а мужчина, чувствуя этот страх, улыбнулся еще шире, снял с себя дорогой пиджак, расшитый драгоценными камнями, и накинул его на плечи юноши, отходя в сторону и прищуриваясь. — Подними голову и посмотри прямо, — строго произнес он, — давай же, Пак Чимин. Юноша тяжело вздохнул и послушно сделал это, полностью выпрямился и встревоженно посмотрел на своего учителя, а тот неожиданно искренне улыбнулся, начал метаться по комнате и вдруг подошел к зеркалу, на котором нашли свой покой разные косметические средства, кем-то бездумно забытые в комнате абсолютного безумца. Намджун схватил помаду с кровавой надписью «красный ром» и осторожно накрасил губы гадкого утенка. Чимин не совсем понимал, что происходит, поэтому просто позволял играться с собой, а мужчине, казалось, это даже нравилось. — Сейчас мы пойдем на вечер к нашему спонсору, — заявил он. — Ч-что?! — тут же подскочил юноша. — Я-я н-не могу! — Можешь, — строго произнес руководитель, — и ты пойдешь вот так. — Они засмеют меня, если я выйду к ним таким. — Да, засмеют, но разве не будут они смеяться еще больше, если ты выйдешь в своих ободранных джинсах и старых кроссовках? Разве не будут они смеяться еще больше, если ты будешь так скромен и отчужден? Разве принесет тебе счастья твоя невинность? — Но… — Что «но»? Если у тебя есть хотя бы один аргумент в пользу своей точки зрения, то выскажись, я ведь слушаю, — мужчина скрестил руки на груди, надменно глядя на своего танцора. — Нечего сказать, так ведь? — Зачем мне помада?.. — Чтобы показать им, что ты авантюрист, хотя ты скорее… Глупый маленький консерватор, так ведь? Ну ничего, все ведь можно исправить и всех можно переделать, да? Намджун начал смотреть на него слишком выжидающе, словно сейчас Чимин должен был подать свой голос, должен был сказать ему свое собственное «нет», возразить, начать лаять — юноша просто сидел с опущенной головой, принимая свою судьбу. И как бы сильно ему ни хотелось идти к каким-то господам и дамам, сжирающим сердца таких, как он, заживо, без остатка, мужчина так и не дождался ни одной озвученной языком фразы от танцора, поэтому схватил его за руку и, выхватив чьи-то туфли из раздевалки, нацепил их на свою скромную жертву, а после — тетрадка в клеточку и сотни недосказанных слов. Намджун усадил юношу в свою машину и, включив странную музыку, завел мотор, отправляя и себя, и Чимина в недолгое путешествие до какого-то роскошного ресторана на крыше отеля. — Не нужно быть собой, — вдруг сказал Ким, — нужно быть тем, кем ты будешь на сцене. А на сцене ты будешь сошедшим с ума клоуном, готовым лечь под любого. Как думаешь, что бы делал твой персонаж на подобной встрече? — Я… — тихо начал гадкий утенок, нервно отрывая заусенцы с пальцев. — Думаю, он бы держался подальше от вас и флиртовал с другими. — Нет, неверно, твой персонаж сумасшедший, поэтому ему нужна чья-то поддержка, он ложится под мужчин, потому что потерял свою любимую и был обвинен в убийстве, так что, как ты понимаешь, флиртовать он бы не стал ни с кем, но если бы с ним завели разговор на ушко о сексе, он бы не смог отказать. — Я-я тоже не должен? — Разве это я должен решать? Чимин чувствовал себя неуверенно, неловко, страшно. Будь он не собой, выпрыгнул бы из машины, начал бы душить Намджуна — что угодно, лишь не бы не ехать ночью в такое место в таком виде, лишь бы не возвращаться потом в свою бедную квартирку без окон, зная, что, вероятно, там снова ночует его маленький глупый братик. Юноша решил написать Юнги сообщение о том, что вернется утром, но Наджун, увидев это, резко оторвался от руля и сказал: — Неужели тебе телефон интереснее? Чимин вздрогнул и чуть ли не уронил свой старенький дешевый гаджет на роскошь соседнего сидения только-только купленной машины, но все же смог удержаться, положил телефон обратно в карман и начал устало смотреть в окно на неоновых богов и неласковых людей, шляющихся по горящим улицам с пакетами и едой, словно больше времени для покупок и развлечений нет, словно нет завтрашнего дня и нет завтрашней ночи, нет работы и нет забот. Пак Чимин не из этого мира, на самом деле, даже Ким Намджун не отсюда. Они оба просто брошенные дети среди разбросанных золотых осколков. Юноша неловко пытался поправить свой пиджак, когда машина вдруг остановилась, выправляя всю душу мальчика наизнанку. А великий руководитель — по слухам, конечно, последний урод — странно улыбнулся, поворачиваясь к своему нерешительному гостю: — Ну что, шоу начинается, малыш, вот тот мир, к которому ты сам себя и приговорил. Чимин и слова сказать не успел, как мужчина уже вел его по бархату на самый верхний этаж; как на него уже смотрели сотни глаз, владельцы которых уродливыми иглами торчали всюду и всюду смеялись, держали в руках свои бокалы с дорогим шампанским и белым вином. Ночное небо казалось пустым и блеклым, не черным с сияющими звездами, а серым и пастельным, словно пенка на кофе. Огромные города и огромные здания всегда уродуют небо — это видит каждый приезжий из маленького местечка, где вечером на землю опускается истинная ночь, где все засыпают и просыпается одна только тишина, где через толстую кожу черного зверя проступает вечность. Чимин знал, каким должно быть настоящее ночное небо, поэтому нынешнее вызывало у него только отвращение. И люди с идеальными фигурами, в идеальных нарядах, женщины в дорогих украшениях и мужчины в пальто в жаркий душный июнь. Аристократичный бред разинул свой рот и поглощал любое искусство. Юноше хотелось прямо сейчас сбежать отсюда, потому что здесь не было и капельки воздуха — одно только удушье. Намджун решил привести мальчика в чувства и всучил ему бокал с шампанским, буквально заставляя его выпить и уводя за плечи к сидящей на кожаном диване женщине. Нескладная, пухлая, она сидела в великолепии своего платья и выглядела так, как выглядят набитые мусором пакеты, если бы их обвязали дорогой тканью. Она курила не сигареты, а сигары, держала в руках не белое, а красное вино и смотрела густо подведенными глазами на это уродливое небо. Чимин совершенно не понимал, зачем мужчина так настойчиво ведет его к этой забывшей свое место цыганке в грузном жемчуге, но выбора у него не было, поэтому он, словно послушный песик, шел дальше. Намджун вежливо улыбнулся и присел рядом с этой дамой, без разрешения забирая у нее одну из сигар. Гадкий утенок продолжал глупо и неловко топтаться на месте, но, увидев строгий взгляд руководителя, присел рядом. Намджун осторожно откусил часть своего украденного подарка, чтобы достать до фильтра, и изящно выдохнул белое облачко, смотря женщине прямо в глаза. — Оппа, что ты снова хочешь от меня? — спросила она, видя хищные глазки напротив и отвечая такими же. — Слышал, скоро будет ваша выставка, — начал он, деликатно гладя ее по руке, — видел ваши работы, они удивительны. Знаете, меня всегда удивляло, как вы точны в своих образах. Словно святая простота. Этакая бедность Достоевского рядом с роскошью Шолохова, красота Байрона и страсти Брейгеля, сами знаете ведь, что это значит. Ваши фотографии всегда отражают реальность и всегда имеют идеальную структуру и симметричность. — Ой, да ладно, ты мне точно льстишь, мой муж сказал, что он такие же мог сделать на свой телефон. — А ваш муж, прошу прощения, кем работает? Он магнат, бизнесмен и чиновник. Разве хоть раз он проявлял интерес к чему-то кроме вашей потрясающей фигуры и денег? — Что ты, оппа, что он вообще понимает в этом. Он даже порнографию смотрит ту же, что увидел, когда только начал заниматься бизнесом. — Ну вот, тогда что вообще значат его слова? Я человек искусства, поэтому вижу, насколько вы талантливы и прекрасны, я готов вам руки целовать. Намджун завоевал ее полностью. Юноша, неловко пытающийся проглотить эту мерзкую помаду со своих губ и хоть как-то снять этот пиджак, точно видел, насколько сильно эта женщина утонула в красивых словах руководителя. Она тянула к нему руки, наклонялась, словно хотела соединиться с ним в поцелуе, а он подыгрывал ее спектаклю, трогал ее, иногда касался полных ног и иногда будто бы случайно оказывался на минимальном расстоянии от ее губ. Чимин продолжал неловко смотреть в пол, когда их разговор с лестных слов об искусстве неожиданно перешел в другое русло. Женщина схватила Намджуна за руку и с воодушевлением выдохнула: — Ах, оппа, ты так помогаешь мне не сдаваться, мы же, люди искусства, такие хрупкие, правда? Всем нужен такой наставник, как ты, ах, проси все, что хочешь. — Ох, есть у меня одна просьба, — сказал он, стыдливо опуская глаза вниз и чуть отворачиваясь от нее. — Что ты, оппа, говори! — она сама повернула его к себе, заглядывая в жестокие черные глаза. — Можно ли этот мальчик споет здесь? Он так скромен, что сам бы не попросил. Чимина резко повернули лицом к женщине, а та, бросив на него оценивающий взгляд, вдруг посмотрела на Намджуна и, утопая в его ангельской улыбке, не могла не согласиться. Вот только юношу об этом никто спросить не хотел, поэтому он слегка задрожал, глядя на мужчину безумными глазами, но тот лишь силой надавил на его голову, заставляя поклониться их самому главному спонсору. Намджун прошептал ему на ушко: — Умница. И Чимину захотелось, чтобы это уродливое небо упало на это здание, разрушив его до самого основания. Может, если продеть всю эту грязь и лесть через призму небес, эта уродливая масса сможет превратиться во что-то красивое.