The Show Must Go On

Чонгук танцевал, поднимая руки к самому потолку, танцевал, двигая бедрами и улыбаясь. И все вокруг танцевали. Рок-музыка заполняла душный зал, кто-то бегал в кругу у самой сцены, разрывая на себе майки и сталкиваясь потными телами друг с другом. Мальчик смотрел на все это так, словно это был его последний шанс увидеть что-то прекрасное. Прекрасное в той юности, о которой все так мечтают. Юности, включающей в себя золотые шестнадцать, проведенные на концертах, в душных квартирках с сигаретами и музыкой. Чонгук танцевал, потому что никогда не делал такой ерунды до этого, ведь нельзя делать ничего, когда ты больной ребенок. Нельзя веселиться, ведь от смеха болит живот, идет кровь из носа, а если такое происходит в хосписе, то все доктора и медсестры начинают водить вокруг тебя хороводы, словно ты слабоумный. Чонгук прекрасно помнил это чувство и помнил, когда впервые услышал настоящую музыку из наушников какого-то колясочника-панка, попавшего с ним в одну палату. Этот человек описывал рок-концерты так ярко и живо, описывал, как он тоже участвовал в слэме (во что, разумеется, поверить было сложно), описывал эти потные разгоряченные тела вокруг тебя и абсолютную свободу. И только теперь Чонгук понимал, что это все может быть правдой, понимал и не мог не танцевать, так свободно, что все стоящие рядом завидовали. Еще пару часов назад мальчик сидел в своей душной комнате и молчал вместе с Тэхеном, так как им буквально было нечего обсудить. На самом деле это ожидаемо: если дело доходит до разговоров со смертельно больными, все начинают мешкаться и подбирать слова, нанизывать их на самые красивые нити, золотить, дарить только в самой красивой и аккуратной обертке, не понимая, что любую подделку можно распознать с одного только тяжелого вздоха до этого. И поэтому Чонгук, лежа на кровати и слушая аккуратные речи своего надзирателя, пытался просто не думать ни о чем: ни о том, что у него совершенно никого нет, ни о том, что он совершенно одинок, и одиночество это невозможно было вылечить ни сильными лекарствами, ни поддержкой, ни мамиными теплыми руками. Мальчик просто катался из стороны в сторону, не желая слушать ничего из этого «идеального» набора слов, что не мог не заметить такой чуткий человек, как Ким Тэхен. Последний резко замолчал и скривил губы, начиная искать хоть какие-то зацепки в комнате и вдруг спросил: — Хочешь пойти на концерт с нами? Чонгуку, конечно, безумно хотелось выглядеть классным и крутым, но его глаза сами по себе предательски распахнулись, а глупая улыбка наползла на лицо. Мальчик начал агрессивно кивать головой, чуть ли не взлетая над кроватью, чтобы тут же подскочить к шкафу и начать искать одежду. Но Ким Тэхен ненавидит время, поэтому он, схватив свою гитару и снова нацепив ее на плечо, взял больного за локоть и потащил к выходу, не говоря больше ни слова. И как же Чонгук был благодарен за это молчание, как он был рад, что может просто идти сзади и болтать головой, выглядя на фоне облаченного в черное юноши настоящим солнечным лучиком. Мальчик шел и не мог перестать улыбаться, его ушки стали удивительно красными, а на бледных щеках вдруг появился румянец, словно голову его обладателя окунули в ведро с давленной вишней. Тэхен молчал всю дорогу, только лишь изредка издавая свои тяжкие стоны умирающего животного, изредка кривя рот и иногда улыбаясь сам себе. Чонгук думал, что он странный, но, в целом, ведь все люди странные, разве нет? — Стоп, — вдруг остановился юноша, поворачиваясь на счастливого попутчика, — а тебе вообще можно посещать такие места? — А почему нет? — А плохо тебе не будет? — Почему я должен этого бояться? Я никогда не был на концертах, ну, не заставляй меня возвращаться обратно домой и пялиться в телевизор! — Меня опять посадят, — недовольно кивая головой, Тэхен все же направился дальше, продолжая зачем-то держать этого ребенка за локоть и вести по дороге в никуда. — Если тебя посадят, ты будешь в тюрьме главным! — весело ответил Чонгук, догоняя надзирателя и улыбаясь. — Это еще почему? — С таким мрачным лицом ты сможешь запугать даже самых страшных преступников. — Ну, если мое лицо настолько мрачное, то я хотя бы могу не беспокоиться о своей или твоей безопасности: никто не нападет на ходячего призрака. Юноша слегка улыбнулся, но тут же снова нахмурился и помрачнел, глядя куда-то себе под ноги и выглядя отстраненным, но мальчик умел смотреть в людей чуть глубже, поэтому мог видеть не только эту бледность и не только эту пустоту, но еще и огромное количество спрятанных под кожу слов и чувств. Конечно, утверждать, что в рубцах не образовались одни только маты и одна только агрессия никто не мог, но пока все это скрыто, никто не может и утверждать, что там нет небесных поцелуев и искренности, доброты и нежности. Так они и оказались здесь, около бара, в толпе разгоряченных и совсем немного пьяных людей, веселящихся под гитарные рифы. И Чонгук тоже веселился, прыгая из одного места в другое. Конечно, сначала, только войдя в это логово, ему было немного не по себе, но мальчик уже так давно перестал заботиться о том, что о нем подумают, потому что никто из этих людей не увидит его умирающим в своей постели через месяц, а может уже и завтра, а может и через два года — никто ему точную дату говорить не стал бы, конечно же. Поэтому он решил просто веселиться и делать то, о чем не хочет жалеть. Он был свободен, потому что его уже ничего не держало в этом разрушенном болезненном теле. Совсем неидеальном. Тэхен же, как последний дурак, стоял и просто пытался высматривать тех, кто мог пихнуть Чонгука, ведь все же сесть еще раз ему не хотелось. — Ты не будешь танцевать? — заорал мальчик, глядя в глаза юноши. — А? — он смешно скривился, отчего его рот приобрел форму квадрата. — Да ну его, какой в этом смысл, я люблю слушать музыку, а не вести себя так. — Как так? — Как долбанный черт. Чонгук засмеялся, глядя на это мрачное серьезное лицо, а Тэхен по-старчески покачал головой и вдруг развернулся, начиная уходить к столикам на втором этаже. Мальчик хотел танцевать, но оставаться один в толпе не хотел совсем, поэтому хвостиком пошел за надзирателем, получая еще больше шипения и еще больше квадратного рта, что вызывало смех, казалось, у всех, кто видел этого дурака, идущего напролом через толпу пьяных подростков. Но он шел, сверкая ореховыми злыми глазками и беснующим носом, то и дело шмыгающим от сигаретного запаха вокруг. Чонгук шел сзади, держась за чехол его гитары и пытался извиняться перед всеми, кого его надзиратель распихивал, поливая недовольными словами. Вскоре они подошли к столику, за которым сидели Юнги и еще двое незнакомых мальчику человека: высокий юноша с угольными волосами и невероятно огромными глазами и девушка в сияющем коротком платье. Тэхен скинул рядом с последней свою гитару и злобно посмотрел на нее, отчего та отвела взгляд и начала внимательно изучать бегающих и снующих всюду гитаристов. На самом деле, довольным выглядел только высокий незнакомец, сидящий в самом центре, словно король, глядящий на место своей разрухи. Между всеми знакомыми было натянутое на толстые нити напряжение, протянутое колоннами от одной макушки до другой, однако Чонгук оказался громоотводом, посему ни одно едкое слово в адрес друг другу не было высказано. Юнги толкнул Тэхена и присел рядом с мальчиком, улыбаясь ему и предлагая свой стакан с колой. — Удивительно, что этот мрачный черт решился взять тебя с собой, — сказал подросток и ярко улыбнулся. — Да уж, — вздохнул Чонгук, — а до этого заливал про театр. Я так ничего и не понял. — Зачем тогда слушал меня?! — вскрикнул Тэхен, замахиваясь на ребенка пачкой жвачек. — Мерзкий мальчишка! — Ой, заткнись, — улыбнулся Юнги и сел так, чтобы лицо друга было закрыто полностью, — хорошо, что ты здесь, а не сидишь с Тэ и тухнешь дома. Кстати, это Джин. Незнакомый юноша протянул ему руку и строго посмотрел на мальчика, отчего у того в жилах кровь застыла. Этот человек напоминал раздавленные ягоды черники, ждущие своего участи под колесами призрачного поезда. Словно на Чонгука не глазами смотрели, а двумя ножиками для резки бумаги — не такие огромные, чтобы убить, но и не такие маленькие, чтобы не поранить. Поэтому он чувствовал себя так, словно его с болью разделывали неумелые руки, но Джин улыбнулся, озарил своей наглой, слегка глуповатой улыбкой его лицо, и тут же его черты лица смягчились. — А это моя девушка- — Ага, — перебил его Юнги, — Чонгуку неинтересно. Малыш, а ты, наверное, впервые на таком концерте, правда? — Конечно, из больницы меня максимум один раз отпустили в магазин, чтобы купить игру. — Тогда мы срочно должны устроить тебе хороший вечер. Пойдем от этих идиотов, они тухлые и мерзкие, я считаю. — Ты сам мерзкий, — вмешался Тэхен, но Юнги положил свой палец на его губы и посмотрел с игривым кошачьим взглядом. — Тише, перебивать нехорошо. — Кто бы говорил, — томно отозвался Джин и, взяв руку своей девушки, увел ее на танцпол. Чонгук сидел в ожидании, не зная, как должен себя вести, а Юнги так и замер, злобно проглатывая болезненную картинку и думая о том, что, вероятно, это хрупкое тело никогда не получит столько же мерзких тяжелых поцелуев от этого парня, сколько получило прогнившее насквозь тельце подростка. Мальчик начал мельком поглядывать на Тэхена в поисках поддержки, но тот дулся и смотрел на недопитый Джином коктейль. Заметив на себе взгляд Чонгука, юноша схватил Юнги за плечо и усадил обратно, позволяя своему верному попутчику расслабиться. — Почему он такой мажор? Откуда у него деньги на коктейли? — спросил бывший премьер, подвигая стакан к себе. — Он получил стипендию, так что делает вид, что богатый. Лучше бы купил себе носки новые, честное слово! Чонгук улыбнулся, но почувствовал себя немного не в своей тарелке: у людей был свой круг интересов, свои проблемы, своя жизнь, в рамки которой никакая больница и грустные мамины глаза не вписывались. Мальчик неожиданно почувствовал себя безумно одиноким, поэтому потупил взгляд и начал смотреть на свои наручные часы. Музыка лезла под кости и выгрызала их изнутри. В одну секунду ему показалось, что в нем поселился монстр, шепчущий мерзости, отрезающий язык. Тэхен и Юнги разговаривали о чем-то, о чем мальчик не знал, смеялись, а Чонгук сидел и чувствовал, как проваливается в мягкую обивку диванчика. Вот ведь глупый, как он мог забыть, что его место на больничной койке вместе с капельницей около нее? Как он мог забыть, что его место — могила, окруженная цветами, а не концертный зал, заполненный веселыми беззаботными подростками? Юнги вдруг бросил взгляд на мальчика и, тепло улыбаясь, положил ему на плечо руку, мягко поглаживая торчащую костяшку и пытаясь по-своему успокоить. Тэхен, увидев это, начал ругаться сам про себя, а после вздохнул так, что весь кислород в здании точно кончился, вздохнул и неожиданно произнес: — Ладно, пойдемте веселиться, чего сидим здесь. Чонгук вздернул голову и увидел, как на него по-доброму смотрят, из-за чего неожиданно даже для себя покраснел и замер, а Юнги осторожно поднял его и увел за запястье в толпу. Музыка лопнула и разлетелась по стенам, краской начала стекать на пол и заражать всех токсичностью рифов. И все, словно одурманенные, начали двигаться, танцевать и прыгать. Тэхен неожиданно поправил волосы и пустился в смешной пляс, двигая руками так, словно они были парализованы или сломаны, зато двигая тазом в крайне забавной форме: по часовой стрелке и вверх-вниз. Юнги же начал прыгать и выкрикивать текст песни, а после схватил нерешительного Чонгука за руки и начал кружиться. Из-за этого его мокрые волосы начали смешно подниматься, то закрывая кошачьи глазки, то взлетая вверх, словно ракеты. Мальчик еще минуту был парализован, но после начал прыгать и кружиться вместе со своим новым другом, закрывая глаза и чувствуя эту свободу, кипящую в его жилах, поднимающую его все выше и выше. Казалось, если он подпрыгнет, тут же взлетит под потолок и улетит в свой ненаглядный Париж, к своим мечтам. Казалось, еще немного — он станет прекрасной птицей с белоснежными крыльями, но пока что он оставался Чон Чонгуком. Хотя сейчас казалось, что быть им не так уж плохо, потому что у него впервые появились друзья. Юнги внимательно следил за всеми движениями своего лучшего друга, следил, чтобы после задушить себя этими сладостными речами, обещаниями, чтобы после сердце разорвалось от невыносимой боли, разрушающей стены и маленькие границы такого, казалось бы, хрупкого мира, что подросток выстроил с таким трудом. Его спокойствие и нынешняя легкость объяснялась только лишь безумной силой воли, оной наделен, к счастью, не каждый — хватит и одного героя нашего времени. Одного всегда хватает. Потому что самопожертвование это дело сугубо индивидуальное. Юнги весело кружился рядом с еще плохо знакомым мальчиком, но не мог и на секунду оторваться от высокого юноши, держащего свои руки на чужой талии. Ах, взорваться бы сейчас, превратить бы этот концерт в арийский мед, налиться желтым и красным, и чтобы каждая частичка неуютной души размазалась по стенкам и памяти. Ах, стать бы сейчас огромным пистолетом и выстрелить прямо в промежуток между этими черными огромными глазами, чтобы у всех остался только один повод любить — смерть. А Джин не смотрел, привязал свои глаза к полу и бегал так по кругу, словно глупый слепой пес. И руки его раскололись надвое, раздробились, чтобы захватывать как можно больше чужого тела, чтобы не смотреть на эту белоснежную катастрофу, чтобы не видеть этот внимательный взгляд. Сейчас Сокджин трезв, поэтому ему стыдно, ведь он прекрасно знал: только он может заставить эти глаза напротив сиять так ярко не от счастья, а от боли. С какой-то стороны это даже забавно и интересно, весело и классно — подросток начал танцевать еще активнее, начал целовать свою девушку, поднимая ее за талию и позволяя Юнги насладиться этим зрелищем, позволяя ему во всей красе понять: Ким Сокджину не нужны проблемы, ведь у него есть настоящая мечта. Мечта уехать в такой далекий центр и жить в одном из этих небоскребов, ходить на работу каждый день и пить по дороге кофе, а не пытаться выжать из себя последнюю копейку на проезд от свалки до дома. Последнее — то, что ожидает Юнги. Первое — то, к чему стремится старший. Они не могут пойти одной дорогой, несмотря на то, что наличие двух путей убивает их изнутри так же, как убивать может педофил, забравшийся в порыве безумия в спальню детского сада: медленно, мучительно, страстно. Они оба уничтожали друг друга с упоением, глядя на стекающие по чужим щекам слезы. Юнги вдруг замер, глядя на поцелуй этих двоих, замер и тяжело выдохнул, закрыл глаза и начал плясать еще интенсивнее, начал кружиться в воздухе, отдавая свое тело на растерзание музыке, а та — лилась без остатка, заполняла океан, кораблями рассекала человеческие головы и человеческими криками о помощи рисовала красоту. Подросток подскочил к Тэхену и хотел посмотреть на время на наручных часах, но тот был настолько увлечен своим танцем эпилептика, что случайно ударил друга по носу, отчего тот согнулся и рассмеялся. Вишневым ручьем кровь хлынула из ноздрей, заставляя мальчика около них замереть. Чонгук с ужасом смотрел на это и вдруг начал осторожно водить кончиком пальца под своим собственным носом, со скрипом в зубах вспоминая, насколько часто у него самого происходит это. Вспоминая, каким жалким и опустошенным он чувствует себя, когда кровь начинает пронизывать одежду и льется вниз по костлявой груди, смешивается с желтоватой кожей и умирает где-то в стиральной машинке. Только вот если кровь можно стереть с одежды, память о таких моментах и этих печальных глазах матери никак нельзя уничтожить. Чонгук резко опустил голову и произнес: — Может, уйдем отсюда? — Да, — Юнги злобно посмотрел на Джина, — пойдемте. — Я вас расстрою, но сначала я схожу в туалет, — вмешался Тэхен. — Дома сходишь, — возмутился подросток, закрывая нос пальцами. — Я не хочу идти до дома с мокрыми штанами, Мин Юнги. — А что так? — вдруг спросил мальчик, выдавливая из себя улыбку. — Я думал, ты уже привык! — Очень смешно, мелкий, очень смешно, я бы с удовольствием все себе там отморозил, но сначала я иду в туалет, а потом мы вместе уходим. Тэхен сказал это так строго, что двое других парня переглянулись и хвостиком побежали за ним, боясь сказать хоть что-то против. У Чонгука сердце стекало на пол и оставляло за собой кровавый след, у Юнги плавились глаза и узорами расползались по удивительно-отвратительной реальности. Джин, увидев такое стремительное движение, вдруг поставил девушку на место и оторвался от ее соленых губ, извиняясь и уходя следом за катастрофой. Чесались кулаки разбить ему лицо, а руки больно пульсировали в желании прижать его к себе как можно крепче, ближе, чтобы было еще слаще и еще хуже. Казалось, они превратили этот концертный зал в свою игру, в которой есть только одна темная лошадка — бывший премьер, волнение которого крутилось исключительно около туалета и всего, что там можно делать. Мальчик умирал от одиночества в душной комнате, рядом с душными людьми, подростки игрались друг с другом в кошки-мышки, бегая друг от друга как от дождя. Тэхен же просто хотел в туалет. Оставшись без своего покровителя, Чонгук прислонился к стенке и стал смотреть на свое отражение, видя в нем только два больных глаза, слишком желтую кожу, красные пятна от лопнувших капилляров повсюду и уставший вид, замечая рядом грязную сцену: тот самый высокий юноша с абсолютно черными глазами подошел к своему бледному другу, оный изо всех сил старался просто прогрызать взглядом черный лаковый пол. Джин, глядя куда-то вверх, кинул в Юнги свою куртку и без слов развернулся и пошел обратно, на концерт, танцевать, как танцуют больные раком в агонии своего тела — ох, Чонгук знал это прекрасное чувство предательства — танцевать с кем-то, чье имя забудет уже через неделю, ведь одно огромное «Мин» вытесняет всякую память, оставляя на сердце рубцы. Мальчик смотрел на недовольное выражение своего нового знакомого, надевающего на голые плечи эту огромную толстовку, смотрел и вдруг, набравшись смелости, спросил: — Вы плохо ладите друг с другом? Подросток нервно улыбнулся и закусил губу, засовывая руки поглубже в карманы и не зная, как ответить, поэтому он просто молчал, глядя на тяжелый груз вины перед собой, чувствуя, как на плечи валятся тонны слов, которыми можно было бы описать их отношения, но все это — бессмысленная пустыня, не имеющие смысла отходы. Потому что для настоящих чувств еще не придуманы ни буквы, ни звуки, настоящие чувства начинаются около окровавленного рта и заканчиваются поднятыми вверх руками, обходят монеты на глазах и гуляют по пуповине. Юнги хотел бы сказать: «Нет» — замерли руки; хотел бы сказать: «Боже, надеюсь, он умрет, как его бывший» — онемел язык. Поэтому он сказал лишь: — Да нет, мы лучшие друзья.

***

Ни реверансов, ни стадий распада — Чимин оказался в одиночестве этой маленькой сцены с одними только своими глазами, испуганно смотрящими на огромную толпу аристократичных уродов. Еще час назад он бежал со всех ног в театр, сейчас же он оказался на сцене, обозреваемый, словно экспонат. И на него смотрели не так, как смотрят на людей. На него смотрели и оценивали стоимость, потому что все эти «люди искусства» — ни художников, ни актеров и ни писателей здесь не наблюдалось, к слову — не умеют смотреть на бесценное, посему и ставили бирки на руки, на ноги, на глаза, смотрящие вглубь уродливого неба. Ему нужно было быть пошлым и гадким, ему нужно было схватить себя за голос и вывернуть его наизнанку, наизнанку вернуться самому и так же выступать, показывая свои кости и свое сердце, но Чимин выбрал другой путь, потому что он все же хотел быть собой. Пока Намджун в своем буржуазном бреду заманивал к этой маленькой сценке на крыше элитного отеля крыс и детоубийц, юноша стер со своего лица помаду, зудящую красным ядом на тонкой коже, снял с себя пиджак, оставаясь в своей старой застиранной рубашке, открыл глаза широко и широко распахнул свою душу. По глупости или по доброте — неизвестно — танцор решил впустить в свой хрупкий мирок тех, кто, войдя в галерею, первым делом заметит людей вокруг, а не картины, тех, кто, придя на концерт симфонической музыки, начнет смеяться с движений дирижера. Продавая искусство, никто из них так и не понял, как на него смотреть. Среди них Намджун, знающий все ужасы данного пласта интеллигенции, выглядел крайне уместно, правильно, но с другой стороны чуждо, ведь его глаза все еще блестели каким-то странным огоньком, ведь он тоже смотрел на это засвеченное небо без звезд и оценивал его в пять центов за вечность. Мужчина выглядел уместно, вписывался в эту компанию, но его руки не дрожали от холодного ветра и плечи не тряслись в ожидании зрелища, поэтому на мгновение Чимин ему поверил. Ему не говорили, как нужно выступать, не говорили, что нельзя быть собой, поэтому юноша решил посмотреть, какая у других будет реакция, решил, что и его маленькую слабость примут, ведь слабость это что-то чисто человеческое и в какой-то степени правильное. Все должны быть слабым, все должны что-то ценить и любить, терять и ненавидеть, ведь изначально существовала трагедия, положившая начало всему, что существует сейчас. И эти коллекционеры и дамы сердца депутатов, чиновников и вождей различных мастей тоже были слабыми и кого-то любили. Пусть и не искусство, пусть и не что-то ценное, пусть даже секс или пошлые слова на ушко, это была любовь, а одна из ее граней — нежность. Поэтому Чимин позволил себе стать именно таким: нежным и романтичным. Намджун похлопал в ладоши, прося таких же аплодисментов для гадкого утенка. И танцор, влекомый этим бездыханным чувством, наконец вышел из темноты на сцену в своих старый брюках, проеденной молью рубашке и стареньким измученным сердцем. Он вышел и оглянулся: уродливое небо повернуло на него свое око, чтобы воцарилось молчание. Наступило безмолвие. Все замерло в ожидании шоу, но Чимин, как глупый ребенок, вышел и открыл им дверцу в свою душу, превращая себя из человека в пустую комнату. Юноша пропел первые несколько слов, погружая шумный мир вокруг в пелену своей доброты и невинности. Намджун тут же нахмурился, но на него не смотрели. Смотрели на другую историю, разворачивающуюся на экране памяти мальчика. Чимин не двигался, лишь его глаза пели. Пели прекрасную песню о пустоте, что весьма иронично, ведь голос его выстраивал вокруг стены. И вдруг, в одно только мгновение, в секунды которого с бледных пухлых губ начали срываться слова, роскошный отель превратился в одинокое маковое поле, на дне которого лежал человек, смотрящий на огромное голубое небо. Чимин смотрел только вниз, но не от смущения, а от чистоты. Он смотрел вниз и видел, как этот бедный несчастный незнакомец лежал среди дурманящих цветов и видел перед собой полотно небесное, пустое и холодное. На секунду все эти «люди искусства» стали цветами, сквозь которые начал бегать леденящий душу ветер, созданный высоким ангельским голосом. Маки качались из стороны в сторону, бутоны их бились и разрушались, падая алыми лепестками на этого самого незнакомца. И звезды, находясь так далеко от него, плакали, выли, потому что на сетчатке их памяти изобилие цветов отражалось кровавым морем, а в нем — утонувшая одинокая душа. Чимин на секунду поднял свои тяжелые глазки, глядя на разрушающиеся бутоны и показывая, как ветер вновь начал свой панический пляс по пустой земле. И ветер этот петлей сложился вокруг тонкой шеи незнакомца, целуя его соленые холодные щеки. И тот шептал: «Потерял». Шептал: «И не смогу найти вновь». И глаза юноши вдруг пустились в поиски, осматривая каждого, проходясь то по мертвой земле, то по прекрасному небу. Безумием искренности и отчаянием доброты ветер искал причины этого горького вкуса на щеках лежащего среди макового уродства незнакомца, но правда в том, что не было этого на земле. И не было на земле того, кто смог бы утолить эту печаль в глазах юноши. Бесценное одиночество чужого сердца, а все это — в одном только взгляде Чимина. И все это — искренняя баллада о страсти и боли. Бутоны продолжали безумно биться друг от друга, оставляя шрамы и уничтожая такую прозрачную красоту. И хрупкий мальчик стоял в самом сердце этого алого моря, но вдруг его взгляд устремился вверх, на уродливое небо, окрашенное с помощью слов в нежный голубой, в мутный синий. Не было ни жестов, ни надрыва, ни движений, только эти бездонные глаза и только эти слова, пропетые так, словно каждое их них было опущено в еще горячий мед в золоте солнца. Движением карих глаз вверх танцор дал понять этой пустой земле: причина слез там, в небе, причина слез в оцепенении самолета и его пилота. Черными крестами обрисованные крылья, хрупкой надеждой обрамленное сердце. Летчик напоминал себе неумолимую вселенную, суть которой — стремление к хаосу вещей. И он стремился к абсолюту минора, когда кто-то, посмевший соединиться с ним сердцем, так просто лежал и тонул в дурмане макового поля. И земля этим голосом вдруг раскололась надвое, и ветер стал резать и мучить, стал плакать и выть — а агония ветра это всегда что-то страшное. И одним только взглядом юноша показал этот ужас и эту боль. Его глаза были наполнены сухими слезами, но никто не видел. И Намджун, превращенный в бутон, не видел. Вернее, конечно, он чувствовал это, но знал, что этот мальчик потеряется в своем собственном мире, если сейчас же не прекратить. Чимин не видел, потому что он был на маковом поле, потому что в небе у него был черный самолет, а под ним — крест из плачущего незнакомца, не видел, посему не мог разглядеть эти пошлые грязные взгляды, посему не мог заметить, как аристократы и интеллигенты зевают, глядя на чужое страдание, обрамленное в высокие ноты, как они смотрят на свое отражение в соседних небоскребах, не видя в центре никого. Не видя самого хрупкого мальчика в этом мире. Но все это не могло не быть замеченным Ким Намджуном, поэтому он отчаянно смотрел на часы, слушая мертвый голос. Чимин умер для этих людей, ведь не было в нем загадки, не было в нем разврата. Только искренность, режущая без ножа, только чистота и невинность — все, что не нужно было коллекционерам, потому что у этого не было цены. Все можно было купить, но, даже забальзамировав этот взгляд, ничего не будет. Потому что Чимин особенный и бесценный, но глупый и сумасшедший. И поэтому он опустил свои глаза снова вниз, рисуя ими образ того самого незнакомца. И после отчаянного безумия ветра, после этого холодного воздуха под ребрами и гула мотора самолета, вдруг рухнула бомба, на самую грудь незнакомца. Бомба взорвалась внутри и никого не ранила, только лишь красное поле вдруг стало океаном из слез, а летчик согнулся над пультом управления и, хватаясь за сердце, заплакал, завыл, закричал. Но разве среди черных стенок кто-то его услышит? Разве среди пустоты не теряются звуки? И бомбой стали эти ореховые глаза. Не описать всю эту тяжесть последних слов песни, не описать всю тяжесть этих глаз. Казалось, вырви их и положи на весы — они сломаются, земля лопнет и начнет распадаться. Но в таком худеньком теле они держались, слаженно работая, но заставляя умирать всякого, кто решил вступить в этот топкий вяз. Чимин закончил, глядя вниз, на разорванное бомбой тело, но после решил все же взглянуть на своего наставника. Он смотрел с жалостью. Намджун вдруг улыбнулся и подошел к танцору, накидывая ему на плечи обратно этот пестрый пиджак и хватая утенка за торчащие косточки. Юноша только сейчас заметил, что на него смотрят с неким чуждым удивлением, ведь этому нельзя было найти цены, поэтому никто и не понимал, что делать. Если бы это стоило дорого, они бы с радостью гоготали, хлопали в ладоши до потери пульса, но эта нежность и искренность оказались бесценными, а все, что нельзя купить, пугает «людей искусства», поэтому Намджун поклонился недовольной публике дикарей в дорогом жемчуге и бриллиантах, перевел все в глупую шутку, тем самым вызывая грузный противный смех у этих буржуазных уродов, а после чего вывел Чимина обратно на улицу, подальше от этой роскоши. Юноша замер, понимая, что все испортил, но не мог понять, что же не так. Почему все то, что красиво, легко и сложно, все то, что понятно и человечно, не покупается и не продается, почему именно это не имеет смысла в то время, как глупые истории, бестселлеры о магии, бредовые пьесы и пошлые комедии воспринимаются как часть того огромного искусства, отраженное в одном только этом тяжелом взгляде?.. Чимин не понимал, оттого и смотрел вниз, чувствуя себя беззащитным. Намджун закурил нормальные сигареты и откашлялся после сигар. Сначала мужчина не смотрел на мальчика, но после повернулся к нему и покачал головой. — Красиво было, — признал он, — но красота никому не нужна. — Почему? — отчаянно спросил гадкий утенок. — Потому что они тебя никогда не поймут. Потому что ты пел сложную песню о душевной простоте, но, как ты думаешь, вот твой брат бы понял ее? Просто ответь. Не из любви к нему, а просто зная его. — Н-нет… Он немного дурак… — Вот видишь. И они такие же. Знаешь, почему им нравится «искусство»? Потому что так они чувствуют себя еще выше остальных людей, потому что у них внутри нет абсолютно ничего, малыш, они пытаются заполнить эту пустоту яркими образами. Но искусство им нужно только для того, чтобы подрочить, уж прости за грубость, — он тяжело выдохнул и открыл дверь своей машины, — поэтому ты должен быть тем, кто будет их возбуждать. Считай, что массовое искусство — порно. Поверь, ты спел хорошо, красиво, но никого не будет возбуждать невинность в глазах. — И вам не мерзко находиться с этими людьми?.. — прошептал Чимин, отрывая заусенцы на пальцах. — Ну, — Намджун выбросил сигарету на мокрый асфальт и улыбнулся, — я такой же, как и они, просто понимаю чуть больше. — Вы мне не кажитесь таким же… — Просто ты еще глупый ребенок и не видишь, насколько же люди вокруг гнилые.

***

Юнги осторожно пробирался через мусор, чтобы попасть в свой трейлер. Он решил выкинуть куртку Джина у порога его дома, но как бы сильно он ни хотел сделать это, бедность все равно заставила его аккуратно сложить эту недешевую вещь и положить так, чтобы ни дождь, ни ветер — ничего не смогло ее повредить. Это было так глупо, что подростку хотелось наступить сначала в грязь, а потом оставить на спине след от своих кроссовок, но он просто оставил ее в чистоте, еще и убедился в том, что на ней нет даже веточек или шерсти, потому что если бы были, Юнги совершенно точно в четыре часа утра пошел бы вручную стирать ее. С легкой душой, но с тяжелым уставшим телом подросток направился к своему домику, пытаясь не обращать внимания на гнилой мусор, разваленный недоброжелателями его отца по всей территории их дворика. Юнги уже привык к тому, что у них может валяться стекло около входа или камни со страшными надписями, привык даже к этому холодному одиночеству вокруг и к украденным раскладушкам. Юноша вздохнул и постарался тихо открыть дверь, однако его пугало то, что свет все еще горит и даже не собирается выключаться. В трейлере было странное движение, поэтому Юнги пару раз обернулся к дому Джина, чтобы убедиться, что его отец еще не спит и если что спасет его. Наверное, это ненормально, если подросток думает о собственной безопасности в месте, которое его обязали называть «домом», но он бы ни разу не задумался об этом, не будь его мать бешеной дурой, готовой орать на него до потери сознания, иногда забирающаяся к нему в кровать и начинающая душить его, желая самой страшной смерти. И если бы его не окружали каждый день эти страшные сумасшедшие глаза в потухшем сиянии звезд, то, может быть, он бы так не боялся спать и не просыпался бы в холодном поту от любого шороха. Но, тем не менее, все шло по кругу: день сменялся ночью, а спокойствие и радость — криками. Юнги осторожно вошел и закрыл за собой дверь, оказываясь на кухне, залитой дешевым вином. Тяжело вздохнув, он решил посмотреть, почему горит свет, поэтому тихонько начал подкрадываться к концу, где была комната родителей (вернее, конечно же, комната отца). Дверь была заперта, но подросток уже давно научился открывать ее с помощью ножика, поэтому он быстро справился с этой задачей и забрался в логово змеи. Свет тускло осветил бездыханное тело девушки, с которой Джин сегодня танцевал. Юнги замер от страха и прижался к стенке, а его мама безумными глазами смотрела на него. Женщина сидела на полу и качалась из стороны в сторону, а бедная девушка лежала в оцепенении, из ее виска бежали дорожки крови. Подросток тут же зарычал от злости и кинулся к жертве его матери, судорожно проверяя ее пульс, а сумасшедшая, начиная чесать свои костлявые руки, вдруг посмотрела на сына с аммонитами в глазах и сказала: — Я все сделаю, чтобы ты был несчастен, уродец, все сделаю, потому что ты так на него похож, потому что я ненавижу тебя.