The Show Must Go On

Юнги судорожно пытался привести девушку в себя, моля всех, кого только знал, чтобы она сейчас очнулся. Он крепко сжимал ее руки и в какой-то момент понял, что оставил на ней синяки от своей помощи. Подростку хотелось отчаянно зарыдать, но он продолжал пытаться найти хоть какой-то способ разбудить ее и остановить кровь из ее виска. Когда все попытки окончились неудачей, он вдруг набросился на свою мать и начал трясти ее за плечи, выкрикивая ненужные и пустые слова, а она — безмолвие. Женщина просто смотрела вверх, на прогнивший потолок их фургончика и не видела перед собой ничего. — Зачем?! Почему?! — кричал ее сын, но она лишь улыбалась и смотрела вверх, из ее рта неожиданно потекла слюна. Юнги отбросил ее тело в сторону и убежал в ванную, чтобы столкнуться со своим отражением. А оно черным вязом смотрело на него, смеялось, изо рта его валились речи, но речи — всегда бессмыслица, посему подросток просто смотрел на другого себя и видел еще больше несчастья. В доме было холодно, подступал рассвет, а он, глупый мальчишка, свалился на пол и начал бить себя по щекам, чтобы придумать, что ему делать дальше. А дальше ему виделись только злобные глаза Джина. Мать была права: она делает все, чтобы ее сын был абсолютно несчастен. Все верно. Юнги до крови закусил губу, чувствуя, как оказывается в холодной квартире реальности, где его место в тюрьме или в оцепенении мусорки, где он просто стал горькой правдой: только петля на дереве и только шея актера, мечтавшего найти рай, но нашедшего исключительно собственные границы. Подросток завыл, но тут же зажал рот рукой и попытался подняться. Окатив себя холодной водой и снова взглянув на того безумного себя по ту сторону зеркала, Юнги попытался вернуться обратно в комнату, где уже во всей своей красе стояла его мать и смотрела этими широко открытыми страшными глазами на девочку под ней. — Хватит, — зарычал ее сын и, схватив ее за руки, добавил: — Это невыносимо. Если отец не может тебя выбросить, это сделаю я. Ты все равно мне не мать, ты никогда ей не была, у тебя нет родительских прав! — Ха, думаешь, твой отец тоже такой хороший? — она улыбнулась. — Хочешь, расскажу тебе один секрет? Юнги не хотел ее слушать, поэтому сжал ее руки крепче и повел в другую сторону, выбросил на улицу и захлопнул дверь. Вот бы она взорвалась, вот бы все исчезло. Как же хотелось идти по разрушенному городу и не видеть кроме руин ничего. Чтобы ничего живого не осталось. Но даже этот трейлер, неловко и неумело стоящий на своих маленьких колесиках, пульсировал, у него билось сердце и его уши слышали каждый крик, так и не пророненный подростком. Последний ударил себя еще раз и на секунду закрыл глаза, чтобы перевести дыхание. В горле стоял комок уничтожающего чувства скорби, словно он не человек, а кладбище, словно кто-то взял лопату и начал капать в его груди яму, хороня свою возлюбленную. Попытавшись абстрагироваться от этих мыслей, Юнги придумал отличный план: он отнесет ее в больницу, сказав, что нашел на улице. И тогда она не узнает. И тогда она не расскажет, где лежала без сознания и кто позволил ей это делать. Но как только юноша вошел в комнату, на него тут же наставила острый взгляд эта самая несчастная. — Ох… Как хорошо, что ты очнулась! Я нашел тебя- — Мин Юнги, — вдруг сказала она, приподнимаясь и хватаясь за голову, — думаешь, я такая тупая? — Что? — Я у Джина в гостях была ни один раз, так что прекрасно знаю, как твоя мать выглядит, — выплюнула она ему прямо в лицо и оскалилась. Юноша замер, не зная, что ему делать и не зная, как смотреть ей в глаза. Он не хотел унижаться, но встал на колени и начал просить прощения. Только девушка, тяжело выдохнув, отвернулась. И все это страдание оказалось вне поля ее зрения. И если бы она на самом деле хотела его увидеть, то заметила бы леденящий душу холод и заметила бы этих раздавленных по стенкам тараканов. Если бы она хотела проявить свою чуткость, посмотрела бы на эти худые плечи и на этот позвоночник. На Юнги была старая кофта, огромная, совсем не подходящая этим торчащим костям, из-за чего сейчас весь мир мог заметить, как у этого глупого мальчика торчат ребра. Но пока сама девушка была сыта и здорова, пока этот идиот грубо обращался с ней и пока у нее было недешевое короткое платье, оголяющее ее полные ноги, она не стала бы даже резать подростка своими острыми глазками. И она не резала, но медленно душила своим молчанием. — Я не хочу говорить здесь, — отозвалась она и вдруг заметила свои синяки, — что? Что это?! — Я просто… Я хотел помочь, правда, — сказал он, чувствуя себя таким беспомощным и жалким. — Это ты мне их оставил?! — Пожалуйста, давай договоримся, пожалуйста… Она поднялась на ноги и схватила Юнги за волосы, со злости отбрасывая его тщедушное тельце в сторону. Лицо девушки было искажено от неприязни и злобы, поэтому подросток не решался сказать хоть что-то еще. Она начала осматривать свое тело и поправлять платье, нашла свою сумку среди мусора и снова раздраженно выдохнула, устремляя свой взор к растерзанному трупу бледной жертвы. — В десять часов ты должен будешь прийти в кафе «Шекспир», понял? Сейчас я уйду, но если ты не придешь, то я сразу же напишу заявление на твое имя. — Но это не моя вина, — с болью выдохнул он. — Нет, твоя, ты это сделал. Готовься, Мин Юнги, я превращу твою жизнь в ад. Она ушла, хлопая дверью и запуская в дом сумасшедшую. Юнги безвольно лежал на полу и пытался не думать о том, что сейчас произошло, но женщина не хотела оставлять сына так просто, не хотела позволять ему вздохнуть полной грудью, поэтому начала окутывать его своими проклятиями. Она села в уголке и начала смотреть на сына, накрывать его саваном и желать смерти, очень тихо, быстро, еле различимо, но подросток с самого начала знал каждую ее букву, связанную в одно огромное: «они сделали это со мной, они сделали это, поэтому ты должен быть несчастен, поэтому ты должен умереть». И Юнги слушал, глядя на ползущего по потолку таракана. И неожиданно он подорвался и бросился прочь из дома, начал бежать по улице и убежал чуть дальше, в лес, где еще в детстве он и Джин нашли землянку. — Все будет в порядке, — прошептал он себе, заползая в свою маленькую пещерку и пачкая голову о землю. Юнги обнял себя и попытался закрыть глаза. Сегодня было весело, недавно было весело. Подросток устало сомкнул веки и начал вспоминать всякие веселые моменты, чтобы сбежать в них и поселиться в своей отчужденной памяти. Станция метро «Несбыточная мечта», станция «Огромный секрет». Юноша путешествовал по подземным туннелям своего отказывающего мозга и улыбался, но лицо болезненно ныло, но губы кривились, потому что вместе с этой улыбкой пришло и холодное отчаяние, оное всегда приходит в минуты, когда пытаешься забыться. Такая безумная тяжесть, тянущая на самое дно. Ты — привязанный к креслу колясочник, тонущий в открытом океане. Твоя память — обморок на кончике чужого пера. Юнги зачем-то вспомнил, как в детстве он представлял себя волшебником, проблемы которого решаются одним взмахом палочки. Но это беззаботное время уже никогда не вернется. И никогда не вернется тот Джин, что приходил сюда играть со своим соседом и смеялся так звонко. Когда у Ким Сокджина еще были такие же нереальные мечты, как и у его маленького бледного одноклассника, когда они оба мечтали покорить море и космос, а не уехать в институт и не найти себе еды впервые за пару дней. Юнги закрыл лицо руками и уснул, зная, что проспит совсем недолго: при бедности, когда каждая секунда на счету, хватает одной только силы воли, чтобы открыть глаза за несколько часов до будильника. Поэтому юноша позволил себе недолгий сладкий сон в своем доме детства и будущего.

***

Раз. Два. Три.

Чимин пустился в пляс, пытаясь схватиться за маску бесчестья, так любезно предоставленную ему руководителем самого желанного для аристократов театра. Юноша начал кружиться, поддаваясь своим чувствам и показывая свою самую откровенную сторону, свою искренность и любовь к красоте, он замирал в воздухе и начинал дышать музыкой, чтобы каждую пульсацию его тела можно было почувствовать. Танцор начал срастаться с театром, впитывая в себя всю эту грязь и все это одиночество, чужие слезы в туалетах и сломанные ноги. Юноша стал этим зданием, способным вмещать в себя чуть больше лжи, чем дом парламента, чуть слаще вкус, чем бальзам на телах в морге. Намджун стоял около фортепиано и хлопал в ладоши, заставляя своего гадкого утенка прыгать еще активнее, танцевать с безумной страстью. Мужчина кривил губы и пытался увидеть в этих движениях хоть что-то, кроме таланта, потому что талант — мерзкий брелок на рюкзаке пятилетнего. Талант — всеобщая ложь, поэтому этому человеку нужен был не он, а что-то интереснее, дешевле и хуже. Он ждал, когда Чимин наконец наденет на себя маску своего персонажа, но тот, казалось, даже не собирался это делать. Юноша танцевал от своего имени, что раздражало и уничтожало всю надежду в сердце Намджуна. — Стоп, — строго сказал руководитель, — остановись. Гадкий утенок осторожно приземлился на носочки и принял исходное положение, дожидаясь, когда ему снова дадут пощечину слова руководителя. Мужчина тяжело вздохнул и достал пачку сигарет, но вдруг нервно усмехнулся и отложил их обратно в карман, начиная стучать по губам длинными пальцами. Чимин скромно начал сжимать ручки сзади, отрывая заусенцы около окровавленных стенок ногтя, а Намджун вдруг резко развернулся к нему и странно улыбнулся. — Иди сюда, — он слегка похлопал по месту около себя, — давай же, быстрее. Юноша осторожно подошел, не решаясь сделать это очень близко, но руководитель тут же поднял его за талию и усадил на крышку рояля, заглядывая в глаза и после накрывая их своей рукой. Чимин тут же задрожал, но Намджун начал шептать ему на ушко: — Сейчас мы проведем небольшой эксперимент. Мужчина упокоил свою вторую руку на глазах танцора и начал рассказывать ему историю для того, чтобы глупый утенок смог представить все в красках и станцевать это, чтобы каждое его действие сопровождалось не искренностью, а фантомными болями. Игра началась. Чимин оказался в клетке темноты с прутьями из слов и удушающим газом. В этом безмолвии начал рождаться рассказ, окрашенный в голове юноши в черно-белые краски. История началась на мусорке, где лежал мешок с костями, на мусорке, где начинается любая красота. В мусоре, среди черно-белых остатков, Чимин искал своего ничтожного брата, а тот лежал мертвой куколкой, убитый горем от какой-то вселенской тоски. И юноша видел его разорванное на части тело, его выброшенную кем-то душу. Он видел все это и по-звериному выл. Так он должен был танцевать. Намджун хотел, чтобы в движениях была не нежность, а зима, чтобы он танцевал так, будто похоронил всех, кого так сильно любил. — Представь, как ты находишь его тело после изнасилования, — шептал руководитель чуть ли не в губы, — представь, как его оторванные глаза валяются где-то в отходах и сморят на тебя, отражая твой лик в себе и заставляя кричать от страха. Чимин дрожал всем телом, его грудь то и дело показывала мужчине насколько сильно ему не нравится все то, что сейчас происходит, но последнему было наплевать. Все актеры — марионетки с образованием, они получили свои степени именно за то, что должны были научиться отыгрывать чужую боль, поэтому Намджун чувствовал себя очень даже правильно, заставляя его представлять, как его брата насилуют ветками, как ему разрезают живот, доставая органы и как Чимина самого душат кишками уже мертвого тела. Мешок с костями — правильное имя того ребенка, что руководитель увидел в магазине, ребенка, готового на унижение ради недалеких и глупый целей. Вот же дурак. Мужчина улыбнулся и начал шептать дальше: — Представь, что ты обязан вылизать ботинки тем людям, что уничтожили твоего брата, ведь это именно те чувства, что испытывает твой персонаж. Кого возненавидит человек в такой ситуации? — Людей?.. — осторожно прошептал юноша. — Нет, глупый. Ты должен возненавидеть своего брата. Потому что это он оставил тебя. — Я не могу ненавидеть его… — А ты попробуй. Попробуй оттолкнуть его и запомнить это ужасное чувство, запомнить его взгляд. Чимин начал отрицательно махать головой, из-за чего Намджун резко отпустил свои руки и помрачнел, его улыбка резко сползла с лица и свалилась на пол, уползая слизнем за дверь, к остальным танцорам. Мужчина тяжело вздохнул и хлопнул в ладоши, скидывая юношу с рояля и вновь отправляя его в пляс.

Раз. Два. Три.

Чимин подпрыгнул и замер в воздухе, закрывая глаза и снова представляя своего брата среди мусора. В какой-то момент ему даже начало это нравиться. Нравиться танцевать и в каждом движении показывать всю грязь человеческого рода, показывать шизофреничный бред и отчаяние в глазах смотрящего. Юноша подумал, что продать свою невинность не так уж и сложно, если на кону стоит место премьера в крупнейшем театре этого района, с восходящей бездарностью в лице Ким Намджуна. — Умница, — похлопал мужчина, — молодец, но урок не закончен. Чимин остановился и посмотрел на руководителя, глядя с недоверием, а тот улыбнулся, улыбка расползалась вязкой тиной и стала тащить юношу вниз, на самое дно, где нет ни кислорода, ни жизни — только одиночество и темнота. Намджун начал змеей ползти к мальчику, ползти, оставляя около себя ледяной след из яда. По его губам сочился отравленный сок. Такой красивый и изящный, он шел, словно король, подходящий к плахе и выхватывающий у палача топор. Юноша по привычке сделал шаг назад, снова начиная отрывать заусенцы, но мужчина приподнял его личико за подбородок и улыбнулся: — Я кое-что понял. Ты можешь надеть на себя маску печали, потому что сам несчастлив, однако сможешь ли ты стать тем, чей образ раскупят для откровений — неизвестно. — Я смогу… — Ну так покажи мне это. — Как? — Сам придумай. Чимина начала бить дикая дрожь, но он взял руки Намджуна и нашел им покой на своих бедрах, после чего начал осторожно и нерешительно вести его обратно к роялю, но мужчина резко отпихнул его от себя и отрицательно покачал головой. Закусив губу, юноша отлетел в сторону и начал странный дерганый танец, во время которого он зачем-то неуместно трогал себя, раздвигал ноги, но все в нем выдавало эту неуверенность и скромность. Мужчина вновь покачал головой, но танцор не останавливался, продолжая изводить себя, причинять своему телу еще больше боли и с отчаянием смотреть на это разочарование в чужих глазах. — Хватит! — повысил голос Намджун. — Все, перестань, это смотрится смешно и жалко. Я не собираюсь тратить время на подобное. — Но я правда- — Убирайся. На сегодня хватит, иди отсюда. — Пожалуйста, можно еще один шанс? — Сколько раз я должен его тебе давать? — Прошу вас… Один шанс, чтобы я доказал вам… Юноша не стал дожидаться ответа и, выключив все свои чувства по щелчку пальцев, тут же решительно направился к мужчине, вжимая его в черную роскошь рояля. Юноша облизнул губы и слегка приоткрыл рот, выдыхая мятный запах, обернул свои руки вокруг шеи Намджуна и поцеловал его, после чего резко оторвался, кинулся в пляс и снова завис в воздухе, напоминая изящную снежинку, заставшую во времени с помощью фотографии гения. Руководитель хотел бы сжечь фотоаппарат, способный делать подобные снимки, но вместо этого разрушающе смотрел на своего нового премьера. — Грязно, — подытожил мужчина, наконец открывая пачку сигарет, — слишком много работы с тобой. — Но у меня получилось? — с надеждой спросил юноша, останавливая свой танец. — Будем считать, что да.

***

Юнги сидел в кафетерии уже больше тридцати минут, но у него не было денег, чтобы оплатить себе даже чай, поэтому ему пришлось просто ждать и все время просить воду, тайно собирая бесплатный хлеб в свои карманы. Среди желтого и красного сложно было разглядеть хоть какие-то признаки людей: подростки сидели и читали книжки, пили коктейли и постоянно заигрывали друг с другом. Среди них юноша чувствовал себя нелепо и глупо, беззащитно, словно он смотрел в глаза огромному космосу и огромному небу с уродливыми улыбками и животными. Небо — хранитель тайн, но Юнги стал его теломером, оттого и все секреты грязью стекали с космических тел и попадали прямо в рот мальчику, отравляя его душным чадом. Вскоре около него опустилась сумка, а девушка присела напротив. Теперь на ней было скромное платье в уродливый горошек, а сама она выглядела потрепанно, казалось, она подрисовала те небольшие синяки, что ей достались после тщетных попыток юноши оказать ей первую помощь. Подросток сжал стакан с водой и посмотрел ей в глаза, а она гадко улыбнулась и буквально положила на стол свое заявление. Официантка подбежала к их столику и вежливо начала спрашивать о заказе, на что получила мучительную улыбку и обрамленное в подвох и женский голос слово «кола». Юнги уже знал, кто будет за это платить, поэтому судорожно пытался сосчитать одной рукой деньги в своем кармане. Девушка же нахально закинула ногу на ногу и закусила губу, глядя на неуверенного знакомого. — А при Джине вел себя так уверенно, как забавно. Ты что, влюблен в него? — в лоб спросила она, болтая ногой. — А, ну конечно же влюблен, по одному только взгляду догадаться можно. И каково знать, что он гомофоб? Нравится? — Что ты от меня хочешь? Просто скажи, что хочешь, пожалуйста. — Для начала хочу узнать это. Забавно, если его отец узнает о твоей влюбленности, думаю, он сожжет ваш дом. — Скорее всего, — прошептал он, буравя взглядом заявление. — А Джин о твоих чувствах знает? — Нет, — сорвал он, — конечно же, нет. — Понятно. Ну, ты в полной пизде, Мин Юнги, — улыбнулась девушка, вскидывая брови, — прочитай-ка мое заявление. Юноша осторожно взял белую бумажку и начал бегать глазами по аккуратному почерку, вдруг замирая от ужаса. Она собиралась обвинить его в изнасиловании и избиении, угрозе смерти и воровстве. Юнги буквально начал выть в голос, чувствуя, как его тело начинает болезненно распадаться на атомы. К концу этих слов от него осталась только маленькая грудная клетка, а в ней — сердце. Последняя точка оказалась ключом, она выпустила непослушный орган в стратосферу, чтобы там оно лопнуло и накрыло мир пленкой. Вскоре эта беседа превратилась из простого обвинения в акт террора. Девушка достала пистолет своего взгляда и своих слов, начиная безжалостную молитву: — Мой отец, к слову, полицейский, так что он не оставит это все просто так, — улыбалась она, стреляя в грудь Юнги, — моя мать судья. Мы не живем в гетто, просто так уж получилось, что мой умный и старательный парень оказался в такой ситуации. Мой парень. По имени Ким Сокджин. Как думаешь, что он подумает о тебе, когда узнает, что ты меня попытался изнасиловать? У тебя даже мотив есть! Ревность! Те люди, что видели твое поведение на концерте, подтвердят, что ты меня ненавидел. — Но это ведь неправда… — отчаянно сказал подросток. — Что ты хочешь от меня? Просто скажи уже. — Деньги. Пять миллионов вон. — Думаешь, у меня есть даже тысяча вон? У меня вряд ли пятьсот найдется- — И что? — перебила его девушка. — Какая мне разница? Либо это, либо тюрьма, Мин Юнги. — Пожалуйста, хотя бы не так много… Она казалась неумолимой. Девушка смотрела с презрением, превращая это кафе в свое поле игр и драк. Она стреляла прямо в сердце юноши — никто не видел, она буквально резала его ножом по уже неживой душе, пачкая занавески кровью, но смеялась, улыбалась, нежно целовала ушибы солеными губами и наслаждалась своей властью. Джин много раз рассказывал ей о слабостях этого человека, поэтому она могла без проблем превратить его в свою марионетку и сделать его своей игрушкой. Потому что кто он такой вообще? Он всего лишь ребенок, ворующий, чтобы поесть, обманывающий, чтобы заработать. Он мошенник, выходец из семьи бедняков, человек, что умрет самой страшной смертью около мусорки, даже если сейчас и пытается сделать вид, что у него все нормально. Мин Юнги жалкий, поэтому она могла управлять им так, как хотела. И управляла. Ее бомба замедленного действия наконец пустилась в пляс на циферблате. Девушка краем глаза заметила бегущую знакомую фигуру, отчего сразу же спрятала свое заявление и обняла себя за плечи, вдруг начиная плакать. Юнги потянул к ней руки, наивно полагая, что у нее просто шок после действий его матери. Но это была очередная фальшивая игра. И в театр ходить не нужно: актеры рядом и никогда не оставят тебя одного. Девушка закрыла лицо ладонями, а подросток так и замер, держа руки на ее плечах, когда к их столику подошел заспанный разъяренный Джин. Он тут же схватил своего лучшего друга за воротник и поволок на улицу, прибивая его к стенке. — Юнги, как ты мог? Почему ты так поступил? — спрашивал он с каким-то надрывным отчаянием. — Что я сделал? Что она тебе сказала? — Как ты мог… Как ты мог, Юнги?! Джин ударил его кулаком в лицо, отчего у Юнги снова пошла из носа кровь, падая на раскаленный утренним солнцем асфальт. Подросток поднялся, защищаясь от второго удара и хватая хена за плечи, чтобы выплюнуть: «Почему ты веришь ей?» Чтобы отхаркнуть с кровью: «Почему ты никогда даже не пытался выслушать меня?!» Старший ударил его еще раз, заставляя лучшего друга отскочить в сторону и начать кашлять. Удар пришелся прямо на солнечное сплетение. Юнги разозлился и взорвался бомбой, он напал на Джина и начал бить его слабыми ручками, но тот лишь пихнул его на землю, сел и наклонился. Их губы снова оказались в состоянии близости, но глаза — война, помноженное на два, поэтому они оба начали кататься по траве, пытаясь усмирить пыл. Джин харкнул Юнги прямо в лицо, говоря: — Как ты мог так поступить? Как ты мог попытаться изнасиловать ее? Ты не умеешь любить, придурок, ты сумасшедший! Такой же сумасшедший, как и твоя мать! Если бы подросток мог найти в себе силы хоть на одну слезу, на лице старшего оказался бы целый океан, но была лишь эта предательская сухость. Юнги смотрел на него с болью, прося о понимании, но в глазах своего хена он видел лишь полное одиночество и трезвость. В этот момент они оба жалели, что не напились, потому что в состоянии опьянения они могли бы вместе придумать, что делать, они могли бы хоть как-то доверять друг другу, а теперь они просто смотрели друг на друга так, словно держали на себе пояса смертников. Юнги — австрийский принц, Джин — сербский сепаратист. Им не по пути, поэтому они собирались уничтожить друг друга. Старший замахнулся еще раз, но эта безумная боль в чужих глазах заставила его остановиться. Юноша поднялся и просто ушел, оставляя свою катастрофу одного среди этого мерзкого утреннего зноя. Юнги, словно пес с побитыми лапами, прижался к стенке и начал дрожать, не зная, где ему найти деньги. Даже если от него отвернутся все вокруг, у него останется он сам и его дорогой брат, поэтому сейчас юноша не хотел думать о том, насколько же сильно обида на Джина прожигает его сердце, как сильно ему хотелось бы, чтобы его обняли. Он старался думать только о том, где достать такие огромные деньги, думал, глядя на уходящих за руки Джина и эту девушку. Конечно, все правильно, Юнги всегда знал, где его место, но сердце само по себе болело так сильно, словно на него собирались посмотреть и продать, словно он игрушка, ломающаяся от каждого движения. Слезы начали подступать, но юноша не мог позволить себе расплакаться, поэтому он начал безжалостно бить себя по лицу, намного сильнее, чем мог его ударить Джин. Он начал избивать себя до синяков и до ссадин, потому что пусть уж лучше эти облака увидят его кровь и посмотрят на маковое поле, чем увидят, как он заполняет пространство своими слезами. Мин Юнги не Алиса, его никто не спасет из ловушки собственной печали и безумия. Он свой единственный источник правды и лжи, поэтому он с силой оторвал свое тело от земли, смахнул кровь и поплелся по дороге дальше, обдумывая свои дальнейшие действия. — Какой же я жалкий, — прошептал он сам себе, выплевывая кровь на землю, — хорошо, что меня никто не любит.

***

Чонгук не мог даже поверить в то, что однажды вместе с ним будут смотреть фильмы, потому что так делают только с друзьями и только здоровые дети. Его жизнь не подпадала под это состояние, посему он и не мог даже представить, что кто-то будет сидеть вместе с ним на кровати и смотреть очередной фильм про приключения. Тэхен по-хозяйски укутался в чужое одеяло и изредка посматривал на капельницу своего нового «друга». Тяжело вздыхая и поедая предложенные ему хлопья, он смотрел эту французскую полнометражку, постоянно кривя рот еще больше. Чонгук улыбался, не понимая, почему его надзиратель сидит с настолько недовольным лицом, но спрашивать он не решался, потому что тогда он нарушит эту хрупкую дружескую атмосферу, установленную между ними впервые за эту неделю. — Блин, у тебя тут так много волос, капец, — вздохнул юноша, стряхивая с простыни черный клочок, — как ты так спишь? — Ну, я болен, так что… — На самом деле, у меня тоже так много волос выпадает, больше, чем у тебя, — не дал тому закончить Тэхен, проводя по своим волосам и буквально вырывая комочек, — видишь? Может, я тоже болен? — Только если идиотизмом, — ответил Чонгук, улыбаясь. — Мне кажется, та клубника, которой ты меня обстрелял в первый день, была отравлена, потому что я сейчас просыпаюсь и вижу у себя на подушке так много волос, — он покачал головой и слегка надулся, — признайся, Чонгуки, ты просто хотел меня травануть, да? Тц, вот дети пошли. Мальчик незаметно улыбнулся и стал рассматривать свой желтоватый провод от капельницы, трогая пальцами ватный диск, прикрепленный к месту, куда и тянулся его вечный больничный спутник. Тэхен продолжал сидеть и недовольно качать головой, а после откинулся на подушки и снял носки, надеясь лишь на то, что его ноги не воняют так сильно, чтобы хозяин сия обители смог уловить эти тонкие нотки вазелина и кошачьего корма. Чонгук чувствовал это, но ему было наплевать, потому что он продолжал смотреть на капельницу, полную мерзкого лекарства, подорожал смотреть и думать, что выглядит жалко, поэтому-то с ним и обращаются хорошо. Разве был бы Тэхен с ним так добр, будь он обычным ребенком? Будь он тем, кто может спокойно питаться чем угодно и не выблевывать все, что попадает ему в такой болезненный и такой протухший желудок? Мальчик гнил изнутри, но пытался поверить в эту иллюзию. — Я не понимаю, почему главная героиня такая глупая, ну честное слово, — снова подал голос юноша. — Почему она глупая? — безразлично спросил Чонгук. — Ну, а как ее не назвать глупой, когда она грустит, если может веселиться? — Что? — он резко развернулся, но его надзиратель смотрел точно на экран телевизора. — Она грустит, думая, что у нее ничего не получится, но и не пробует подумать иначе. Не пробует посмотреть на это с другой стороны и понять, что, возможно, в ее жизни может быть что-то хорошее, потому что хорошее это не всегда то, что мы представляем. Зачастую, это то, чего мы боимся. Например, назвать кого-то другом. Просто делать то, что хочется, а не то, что нужно из-за какого-то глупого страха. Мальчик молчал, продолжая смотреть на профиль своего надзирателя, а после вздохнул, опустил голову и улыбнулся, забираясь на кровать полностью и тоже сбрасывая свои носки. Он постоянно смотрел на своего друга, чтобы понять, что тот не против, но как тот мог быть против? Ведь в этой неряшливости скрывалось нечто воистину милое, теплое и нежное. Фильм затягивался тучами и начинал греметь, пускал молнии и поливал этих двоих дождем из актерских слов. Чонгук все еще лежал и слегка болтал ногой, постоянно глядя на Тэхена, а тот невозмутимо пялился на экран телевизора, чтобы мальчик чувствовал себя комфортно. В один момент неинтересный фильм завлек больного полностью, поэтому он начал тоже брать хлопья из миски своего надзирателя, начал болтать ногой еще больше и вести себя так, как обычно это делает, когда он один. К слову, он всегда один, ведь его мама усердно работает, а отец бросил их, когда узнал, чем его маленький сын болен, ведь молодому и здоровому мужчине не нужен полумертвый наследник. Чонгук улыбался и иногда задевал своим плечом Тэхена, пачкал свою одежду крошками и иногда увлеченно вставлял свои комментарии. Вскоре мальчик решил проверить свою капельницу сам, но вдруг заметил, что юноша уснул. Бывший премьер мило склонил голову, будучи укутанным в одеяло, его губы были слегка приоткрыты, из-за чего из них вырывалось сопение. Тэхен иногда продолжал качать головой и кривиться даже во сне, а Чонгук улыбнулся и стал его разглядывать. Юноша резко открыл глаза от такого прямого контакта и слегка отодвинулся. — Я не спал, честно, — сонно сказал он. — Честно-честно? — Честно-честно, зуб даю, кто вообще может спать под такой потрясающий фильм, это ведь- — Спасибо, — прошептал Чонгук, опуская глаза. — Да не за что, — улыбнулся Тэхен, отводя взгляд в сторону. Мальчик тоже улыбнулся и включил другой фильм, думая о том, что теперь у него действительно есть друг. Хорошо, что он все-таки Чон Чонгук, а не кто-то другой, потому что у кого-то другого, вероятно, не могло бы быть все так гладко и хорошо, как сейчас у него.

***

Юнги сидел на холодном бетоне, пытаясь хоть как-то дождаться своего брата, чтобы просто поговорить с ним. Подросток не хотел рассказывать о своих проблемах и не хотел говорить, почему его лицо разбито, но на всякий случай уже заготовил речь. Он обещал себе не плакать при брате, но был готов сделать это, потому что тогда, возможно, его бы обняли и сказали, что все хорошо, даже если это неправда, потому что он хотел бы, чтобы это случилось. Хотел бы, чтобы у него спросили, как его дела, чтобы обняли и пожалели. Ну хоть кто-то, хоть кто-нибудь, потому что он не может делать это сам. Но и позволять себе растворяться в чужом меде он тоже не может позволить, поэтому юноша лишь тайно надеялся на поддержку брата. Вскоре тонкий силуэт Чимина показался на лестничной клетке, заставляя все существо Юнги задрожать от нетерпения. Подросток подскочил на ноги и подошел чуть ближе к перилам, чтобы встретить брата с улыбкой, но тот сначала даже не заметил его, только лишь после, вздрогнув и достав наушники, он смог разглядеть в темноте своего глупого мальчика, чья смерть сегодня помогла танцевать ему так хорошо, помогла получить заветную похвалу. Юноша опустил глаза вниз и нервно улыбнулся, стыдливо вспоминая, как же его вдохновил образ разорванного изуродованного тела этого мальчика. Юнги улыбнулся и хотел обнять брата, но тот легонько отпихнул его и встал около двери, не доставая ключи и глядя брату в глаза. — А что ты здесь делаешь? — Я, — он улыбнулся еще шире, — хотел просто побыть с тобой, спросить, как у тебя дела, хен! И обняться хотел, вот… — А, понятно, — Чимин слегка поежился, — хорошо дела, малыш, лучше беги домой, ведь уже поздно. — Я не могу зайти?.. — Можешь, конечно, просто у меня сейчас есть сложности… — Хен, я могу помочь тебе! — воодушевленно начал Юнги, но его быстро перебили. — Нет, ты вряд ли поможешь, это связано с деньгами… Так что… — А сколько тебе нужно? Я попрошу у отца, скажу, что это для меня. Чимин посмотрел на него с удивлением и улыбнулся, а подросток почувствовал, как мерзкая слюда растапливает его сердце. Он никогда не думал, что будет чувствовать себя настолько беспомощным, ведь сейчас, глядя в эти глаза, наполненные надеждой и любовью, он не мог не отказать и не мог не взвалить на свои плечи еще больше нагрузки и проблем. Юноша улыбался, и мальчик хотел вечно видеть его улыбку, хотел вырвать ее и захоронить в своей памяти, присвоить себе и отпечатать ее в сотни, нет, тысячи экземпляров. — Ты правда поможешь? — переспросил старший. — Да, хен, конечно! Тебе, наверное, на проезд не хватает, да? Я попрошу у папы, он ведь не откажет мне! — Спасибо, Юнги-я. — А я могу войти? — спросил подросток, уже делая шаг вперед. — Прости, мне завтра очень рано вставать… И я еще репетировать сегодня буду. — А, хорошо… И за лицо мое не беспокойся, кстати… Это ерунда. — А, точно, твое лицо! — он снова неловко опустил глаза вниз. — Конечно, раз ты так говоришь, то все в порядке. Спокойной ночи. Чимин слегка приоткрыл дверь, так, чтобы его брат даже не смог разглядеть свет внутри, но Юнги и не хотел, он просто стоял там, среди холодного бетона, думая о том, что, очевидно, никому не нужен, пока не исполняет их приказы, пока им нельзя пользоваться. И он бы хотел, чтобы им пользовались постоянно, но Мин — это запасная игрушка, которую берут в руки только если ничего другого уже не осталось. — Ох, — вдруг замер Чимин, оборачиваясь к брату, — ты еще что-то хотел? Ты вроде что-то сказал, кроме вопроса о моих делах… Не помню, что именно… — А, — мальчик отмахнулся, — ничего, хен, спи сладко.