The Show Must Go On

Он кричал глазами идущего, плакал пылью на глобусе, но Чимин все равно был слишком далеко, чтобы увидеть или услышать хоть что-то. Он стоял в целых пяти метрах, такой изящный, смотрящий седыми океанами. Такой красивый, в этом своем облачении черного и красного, с золотистой цепочкой, подаренной черт знает кем. Юнги смотрел на него через эти пять метров и думал лишь о том, что глаза его брата, почему-то, потухли, но на лице сияла улыбка. Подросток думал, что может оно так и должно быть, может человек, познавший вкус славы, и должен смотреть на своего близкого пустыми болотами и дарить каждую каплю моря кому-то высокому, выше этой стройки, на которой, надрывая спину, работал маленький принц. Гадкий утенок стоял в оцепенении, не зная, имеет ли он права сказать хоть что-то. Еще час назад он тренировался на улице, потому что боялся, что пол в его квартире разрушится. Еще полчаса назад перед ним стоял Намджун, облаченный в изящный костюм из переплетений цветов и золота. Он стоял, пахнущий розами, чертов Петр I и его безумие в глазах — вот он, тот самый руководитель театра оперы и балета, тот самый мужчина, имевший честь целовать руки славы, несмотря на низкое происхождение и абсолютную бездарность во всем. Главный авантюрист. И как же глупый маленький утенок мог ему отказать? Как он мог ответить свое твердое «нет», когда одним своим взглядом Намджун умел разрушать планеты? И сейчас этот человек крепко-крепко держал свою золотую жилку и тоже смотрел на грязного, измазанного побелкой подростка по ту сторону забора. Они оба были в чистом прекрасном мире огней и холодного утра, а Юнги — в роскоши стройки. За ним — иностранцы с тяжелыми мешками цемента, с плитами. И у самого подростка все это время шла ночная смена на опасном предприятии. Чимин опустил глаза вниз и увидел его окровавленные, изодранные руки, которыми он нерешительно сжимал упакованные в целлофан деньги. Юнги скромно улыбался, не понимая своего глупого положения. Намджун смотрел на этого ребенка с жалостью, но вдруг повернул голову в сторону и заметил красный автомобиль — спонсоры приехали. Больше здесь они стоять не могли, но Чимин оцепенел, ни слова не говоря. Мужчина наклонился и прошептал своей куколке на ушко: — Скажи ему, чтобы он отошел и больше не смотрел на тебя, потому что мы не можем так встречаться со спонсорами. Чимин опустил голову и задрожал, боясь сломать своего брата, но одновременно понимая, что ради карьеры он должен научиться это делать. Он должен научиться ломать и убивать, заставлять других плакать и умирать от одного только едкого слова. Он должен быть сильным и ядовитым, превратиться в змею, чтобы возвысить свое имя. Юноша сжал руки в кулаки, но Юнги вдруг посмотрел на небо и прошептал: — Красивый сегодня рассвет, хен. Чимин задрожал еще сильнее. Слова смешались в едкий ком и застряли в горле. Он выдохнул их с болью и посмотрел в эти добрые глаза. Подросток хотел уже было просунуть эти несчастные копейки брату, но марионетка, как и велел того взгляд Намджуна, откинула его руку. Юноша облизнул губы и, отрывая заусенцы, посмотрел безразлично на брата, посмотрел и выплюнул тому прямо в лицо: — Мне не нужно. И хватит уже смотреть на меня: я не экспонат. Пакет с деньгами упал на землю, а ветер подхватил его и потащил дальше. Юнги проследил за движениями своей потери, посмотрел на брата и снова улыбнулся. Чимин же схватил мужчину за рукав и повел дальше по улице. И видны были ниточки, протянутые к каждой клеточке. И видны были глаза кукловода. Намджун продолжал смотреть на подростка, а тот вытер кровь со своих рук, поднял тяжелый мешок с цементом и понес его дальше. Гадкий утенок шел так быстро, как только мог, чтобы больше не видеть эту улыбку, чтобы не видеть эти глазки, наполненные такой безумной искренностью. Мужчине было лишь в радость наблюдать за отчаянными попытками этих двоих вернуть свои прежние отношения, потому что он видел в них эту сказочную легкость, он знал: свое детство они провели в мечтаниях о звездах. Но в городе звезд не видно, поэтому один ослеп, чтобы не знать этой правды, а второй смирился и перестал искать невозможное. — Умница, — ласково сказал кукловод, кладя руку на голову своего премьера, — так и нужно. Ты ведь должен знать, как ломать людей, чтобы они не ломали твою карьеру. — Я чувствую себя ужасно… — прошептал он, опуская голову и еще больше ускоряя шаг. — Правильно, сейчас ты должен себя чувствовать именно так, — он улыбнулся, — а потом войдешь в раж и забудешь о чужих чувствах. Твоему жалкому брату кто-то ведь должен сказать, что он не обязан жертвовать собой только из неуважения к себе.

***

— Разве так можно? — спросил Чонгук, глядя на своего надзирателя. — А кто сказал, что нельзя? — улыбнулся он. Мальчик неуверенно посмотрел на друга и сделал шаг назад, но Тэхен просто продолжал сидеть на подоконнике, закинув одну ногу на фасад крыши и держа руку, чтобы подать ее больному. Последний неловко разглядывал эти длинные изящные пальцы, то и дело оборачиваясь на дверь. Ему не хотелось просто так оставлять свою маму, не хотелось просто убегать, но эта протянутая рука — знак приключений, знак молодости, о которой все так мечтают, поэтому мальчик тяжело выдохнул, сорвался с места и вложил свою ладонь в чужую. Бывший премьер кивнул и начал осторожно вылезать из окна, утягивая за собой Чонгука. Оказавшись на земле, на этом идеальном газончике, Тэхен оглянулся и вдруг заметил огромную звезду, смотрящую на них своим огромным сиянием. Мальчик тоже задрал голову вверх и встретился с ней взглядом, чувствуя себя таким свободным и таким беззащитным одновременно. Юноша положил свою руку на плечо больного и вывел его из своих мыслей, уводя в сторону остановки. Уже во всю мерцало небо, оголяя чужие секреты. В такие свободные вечера в груди появляется какое-то особое чувство легкости, словно в тебе не осталось ни костей, ни органов — ты маленькая частичка пыли в таком огромном мире, ты просто еще одна потухшая звезда, но сегодня ты можешь гореть в своем одиночестве. В такие теплые летние вечера хочется только жить и дышать, но Чонгук никогда еще не чувствовал этого, потому что в свои малые годы он еще никогда не был по-настоящему свободен. Но сейчас ему казалось, что у него больше нет этой глупой физической оболочки, осталась только душа, а она вольна делать все, что ей захочется. И сейчас был как раз такой вечер. Тот, когда хочется совершать безумные поступки, чтобы прийти утром и ругаться на себя, тот, когда хочется веселиться и кричать. И черным чаем разливалась по миру ночь, в грудной клетке билось безжалостное сердце, заставляя и все вокруг задержать свое дыхание, стать немного тише, но после взорваться хоровым пением, стать настолько шумным и звучным, чтобы ни один поезд в ночи не смог заглушить этот вселенский смех. Деревья вокруг сияли золотистым цветом, а огни маленьких коттеджей озаряли темные улицы. Мама Чонгука одиноко спала в своей кровати, но сердце ее было окрашено в радостные краски, сердце ее не болело и не ныло, потому что утром ее сын снова улыбался, потому что, казалось, он наконец-таки смог найти свое счастье в этом мире, а не в мире иллюзий. Мальчик шел за своим другом и не мог держать уголки своих губ внизу — они предательски ползли каждый раз, когда Тэхен говорил очередную ерунду. Кое-как они дошли до смешного старого автомобиля с маленькими окошками и облезлой краской, кое-где на ней сияла ржавчина, но юноша наплевал на это, достал ключи и разблокировал машину. — Садись, чего стоишь? — Просто… А откуда ты вообще ее взял? — А что такое? Думаешь, я ее украл? — надулся парень. — Ну, нет, я просто одолжил ее у своего знакомого из театра. — Знаешь, — тихо начал Чонгук, заползая в салон, — я все никак не могу понять, почему ты такой… Такой сумасшедший, когда ты так долго занимался настолько сложным делом… Ты вообще не выглядишь, как тот, кто посвятил столько времени балету. — Может, поэтому я его и бросил. — И ты не хочешь вернуться? — Нет. Я ненавижу балет, — строго ответил юноша, — и больше всего ненавижу руководителей. Таких, как мой, например. — Почему? Тэхен лишь отмахнулся, не желая даже думать об этом. Сегодня он тоже хотел быть свободным от своих глупых забот и уж точно от своего прошлого. На самом деле, сейчас юноше казалось, что он тоже в какой-то степени стал частью этого мира, из которого оказался выброшен всеми этими премьерами, тренировками, постановками. Из него выпили всю кровь и бросили умирать на обочине. Он сам хотел умереть. Но сейчас он хотел танцевать, пить и совсем немного веселиться. И раз уж Чонгук разделял его желания, то почему бы им не соединить свои одиночества в одну маленькую дружбу? Так подумали они оба, когда бывший премьер надавил на газ и, включив музыку, направил машину дальше по дороге, к самому городу, где огромные неоновые монстры пожирали время и деньги. Здесь, среди этого спокойствия, еще можно было найти сон и тишину, а там, в самом логове змей и ястребов уже ничего не было. Влекомый наркотиками жизни, механизм зверя работал ежесекундно и ежеминутно без отдыха и без перерывов. И они направлялись прямо туда, чтобы смешать мечты и одиночество. Тэхен сделал музыку еще громче и стал трястись, подпевая мелодии, а Чонгук просто опустил окно и смотрел на пролетающие мимо окрестности. Все уплывало вдаль. И хотелось верить, что для него еще есть будущее. Мальчик прижался щекой к окошку и закрыл глаза, пытаясь представить, что едет по Парижу в своих мечтах. Юноша весело качал головой, а потом вдруг высунул одну руку и сказал: — Эй, Чонгуки, знаешь, что это? Мальчик сделал так же, но лишь одарил друга непонимающим взглядом. Тэхен, как часто это делал, не ответил, лишь многозначно улыбнулся и поставил в их разговоре длинное многоточие, начиная снова качать головой и делать рукой волны. Иногда Чонгуку казалось, что этот человек был создан для танца: вся сущность его плясала, находя музыку в движениях ветра и в солнечном свете, но что-то гнилое и вязкое было внутри, сковывало движения. Больной совершенно не понимал, что именно, но в моменты, когда на секунду юноша замирал в своем очаровании, когда его взгляд опускался вниз, можно было разглядеть этот призрак какой-то необъяснимой грусти. Чонгук тяжело вздохнул и высунул обе руки, снова закрывая глаза. — А куда мы едем? — прошептал он. — Хм… В одно красивое место. — Везешь меня в лес, чтобы убить? — Блин, неплохая идея, но давай уже завтра. Тэхен улыбнулся и вывернул руль, тем самым выезжая на проспект, прямо в самое сердце такого огромного Сеула. Стрелки часов близились к одиннадцати, но город сиял своими тревожными глазами, пачкал улицы людскими душами и слезами. Юноша остановился и, дождавшись своего маленького друга, взял его за локоть, уводя в толпу. Вообще-то, мальчик никогда не гулял поздно, поэтому не совсем знал, как себя вести, но, чувствуя уверенность попутчика, решил просто расслабиться и быть самим собой. Они гуляли среди небоскребов и смеялись, продолжая раз за разом свои мерзкие шутки о какой-то ерунде. А люди вокруг кружились, превращая всю эту сцену в настоящий театр огней: сцена-суматоха и бесконечность работы. Они же, свободные от всего, просто шли в своей маленькой бедности, чувствуя себя просто прекрасно. Тэхен взял его за запястье и увел в здание какого-то дорогого отеля. Сначала мальчик не мог понять, что происходит, но после они, умело обойдя охрану, попали в лифт, где юноша нажал кнопку самого последнего этажа. Чонгук удивленно посмотрел на надзирателя, а тот подскочил к ребенку, натянул на его глаза капюшон и запретил подсматривать. Мальчик чувствовал, как чужие длинные пальцы обвивают его плечи. И он зарастал плющом под этими касаниями, под этим горячим дыханием. Тэхен прижал его к себе и повел так выше, а мальчик чувствовал себя так, словно его испытывают на прочность: он не машина — слишком много чувствует. — Эй, смотри, — прошептал танцор и осторожно снял капюшон со своего друга. Перед больным открылся этот огромный мир. Холодный воздух забрался под ребра и обнял его маленькое худощавое тельце. Чонгук сделал шаг вперед, не веря в то, что он видит. Словно стаи светлячков уходящие вдаль, на него смотрели небоскребы, убегая куда-то далеко-далеко. Чонгуку казалось, что в этот момент все это принадлежало ему. И Тэхен расправил его крылья, позволяя мальчику подойти к самому краю и расправить руки в разные стороны. — Разве это хуже Парижа? — Нет, — он улыбнулся, — вовсе нет. Юноша посмотрел на безразличное небо, но оно могло только лишь плакать, вспоминая, как когда-то тоже двое стояли на этом месте и умирали от любви друг к другу, умирали, но мир был против. И когда эти незнакомцы соединились в поцелуе, погибли небеса. Но теперь тут стоял человек без цели и больной ребенок. И они оба молились на эту воздушную массу, прося о прощении и свободе. И свобода была. И был черный эликсир ночи. Темная дыра над городом и город, усеянный сотнями огней — это то, что можно вдохнуть и навсегда закрыть в себе. Чонгук пообещал себе, что не забудет это щемящее чувство счастья в своей груди. Он повернулся на своего друга, но Тэхен влюбленно смотрел в сердце темноты, улыбаясь ей так, словно она шептала ему самые красивые слова о любви. Мальчик вдохнул эти чувства и сжал их между своих гниющих органов. Он никогда не забудет это. Он не сможет забыть это. Но из-за этого умирать стало так страшно.

***

Ах, насколько же нужно быть одиноким, чтобы, сидя среди своих друзей, чувствовать себя настоящим ничтожеством! Джин находился на этой шумной вечеринке и мечтал увидеть хоть что-то родное и красивое, услышать хотя бы одно слово, не вызывающее мерзкое чувство ненужности. Юноша действительно чувствовал себя таким отчаянно одиноким, что хотелось драться, хотелось прямо сейчас сжать свое горло до болезненного хруста. И чтобы лицо в крови, и чтобы руки без кожи, потому что сейчас реальность сама раздевала его острыми лезвиями. И острыми лезвиями она давила на сердце. Юноша сидел в кругу своих одноклассников и девушки. Все они весело обсуждали какие-то глупости, говоря то о ботинках, то о деньгах, то о колледже. Иногда они отпускали пошлые шутки, после которых Джину действительно хотелось пойти проблеваться, но вместо этого он заполнял свой рот снова и снова, наливал в него глупости и смех, чтобы засиять ярче солнца, а потом атомной бомбой взорваться. — Джин, а, кстати, почему ты никогда не говоришь о том, кем работает твой отец? — спросил кто-то, чье имя подросток уже давно забыл (или вовсе не запомнил). — Он… — юноша глупо улыбнулся. — Он работает в фирме по продаже мебели. — А! А твоя мама? — Она у меня учительница. Юноша снова улыбнулся, вспоминая, как отец после очередной гулянки оставил сына и свою жену на улице, а та, оставив мальчику один только красный шарфик, шагнула под поезд. Из ее горла вырывался пьяный смех, а Джин так и стоял там, маленькой беспомощной снежинкой. Он стоял, зная, что не может сказать, где его папа, но и не может сказать, что женщина, лежащая раздавленной клубникой под колесами грузового поезда, — его мать. Вспоминая все это, подросток улыбнулся еще шире: вот ведь извращенная у него жизнь! Разве не пора ему становится актером или писателем? Он ведь так хорошо научился врать всем о том, кто он есть. Потому что настоящего Ким Сокджина никогда не существовало. Он чувствовал себя крысой на корабле, а остальные продолжали весело пить свое пиво и смеяться, смеяться, смеяться… — Оппа, ты не хочешь рассказать о том, что твой дружок со мной сделал, а? — нагло влезла в пространство девушка в откровенном платье. — Что?.. А… — Знаете, что сделал его сосед? Я шла с концерта, а он взял меня, оглушил, завел в угол и начал домогаться! Толпа разочарованно завизжала, нападая на девушку со своими сожалениями и словами о том, что все будет хорошо. Джин же сидел молча, ничего не чувствуя. Его злость прошла в тот же момент, когда Юнги смотрел на него с такой отчаянной болью в глазах. В тот момент, когда их губы вновь соприкоснулись и мальчик, не умеющий плакать или жаловаться, вдруг завыл от боли, отбрасывая пачку сигарет в сторону. Девушка продолжала рассказывать о том, что с ней сделали, о том, какие мерзкие были эти прикосновения, но чем больше слов из нее вылетало, тем меньше юноша ей верил. Но он не должен был верить и Юнги, он не должен был. Он хотел бы ненавидеть этого человека, он хотел бы снова его избить и бить до потери пульса. Но единственное, чего хотели его губы, — целовать это бледное личико. — Слушай, — на выдохе начал юноша, — а во что он был одет? — В каком смысле? — она удивилась. — В то, во что и был одет на концерте. — И на нем не было ничего другого? — Ну… Было, — она подняла бровь. — Что именно было на нем нового? — Боже, Джин, меня насиловали, как ты думаешь, я запомнила хоть что-то? Она замахнулась, чтобы дать своему парню пощечину, но Джин, измерив ее презрительным взглядом, вдруг задрал ее платье, чтобы осмотреть синяки. Если бы ее держал такой невысокий человек, как юнги, ссадины не остались бы на коленях. Удивленные одноклассники в шоке наблюдали за этим, а после, заметив слезы их подруги, вдруг набросились на юношу. Крепкие парни схватили его за руки и опрокинули на пол. — Что ты себе позволяешь?! — крикнул один из них. Джин тяжело вздохнул пару раз, а потом улыбнулся, чувствуя прилив адреналина в крови. Подросток резко поднялся, выхватил бутылку из руки своего одноклассника и выпил ее полностью, улыбаясь и выдыхая все те слова, что так и не сказал этой скучной компании идиотов. На самом деле, он уже не первый раз ведет себя так, именно поэтому все его временами и боялись. Юноша посмотрел на тех, кто его откинул на землю и замер, выпивая еще немного. — Извини, хен, но иногда складывается ощущение, что ты из гетто какого-нибудь, хотя у тебя нормальная семья. — Никто из вас ничего не знает обо мне. И это все была вина только одного Ким Сокджина. И эта трусливая жизнь во сне, и это холодное одиночество в толпе, и это безумное поведение. Подросток схватил того, кто с осмелился с ним поговорить, схватил за воротник и откинул на пол, начиная избивать. Кулаки приходились прямо по лицу, отчего все присутствующие на вечеринке сначала замерли, а потом начали кричать. Другие парни принялись разнимать участников драки, но в итоге началось настоящее побоище во главе с Сокджином. И он бил так, словно никогда больше никого не ударит, он бил так, словно умирал от рака, потому что ему казалось, что если не сейчас, то никогда больше. Классические рок-н-ролльные рифы неожиданно превратились в россыпь криков, всхлипов и шлепков, хруст, отчаяние и молодость. Подростку так нравилось избивать кого-то, кто никогда ему даже не нравился. Кровь наливалась в висках и Цербером носилась по телу. Из-за ссадин он стал походить на паяца перед огромной толпой невежд. Юноша улыбнулся, после чего нанес своей последний удар, окончательно ломая кому-то нос. Из-за звука разрывающейся бумаги у многих разум снова просветлился. Все замерло ровно на то время, пока кровь ручьем не хлынула из чужих ноздрей. Другие парни переглянулись, подхватили Джина на руки и выбросили из дома, обливая при этом его пивом для того, чтобы тот охладился. — Ну и идите нахуй, — вздохнул подросток, доставая пачку сигарет, — и ты, отец, иди нахуй. Юноша отошел к ближайшей остановке и стал просто сидеть там, глядя на покрытое звездами ночное небо. В этот момент у него не было мечты, но было родное лицо, сияющее в этих грязных облаках. Воздушными массами, такой близкий лик отражался в мерцании окружающего мира. Джин откинул окурок в сторону и попытался вытереть лицо футболкой, но вдруг ему протянули руку с салфеткой. Подросток сощурился и посмотрел на хозяина этой руки, замечая незнакомое улыбчивое лицо. — Здравствуй, кажется, мы не знакомы, но ты ведь друг Мин Юнги, да? — улыбнулся незнакомец. — Да, а что? — недоверчиво спросил подросток, скрещивая руки на груди. — Просто, у меня есть одно дело к тебе… Мужчина протянул юноше еще салфетку и присел рядом. На его рукавах были следы от краски, а сам он выглядел так, как выглядят самые безумные сектанты: что-то в этих глазах сияло от нетерпения, что-то смотрело, выжидало и зиждилось на ощущении веры. Джин слегка отодвинулся от нового знакомого, продолжая вытирать лицо, но вскоре заметил дальние огни автобуса, поднимаясь на ноги и натягивая капюшон на голову. — Так что вы хотели? — повернулся к мужчине Джин. — Я хорошо заплачу тебе, если поможешь перенести и сжечь мне картины, — спокойно ответил он, — Юнги сказал, что тебе нужны деньги для учебы, поэтому и попросил сделать это. Я за тобой уже два часа бегаю, парень. — А… А как вас зовут? — Чон Хосок.

***

Сколько раз Намджун оскорбил его сегодня? Сколько раз он продал сам себя? Сколько раз он упал за сегодня? Чимин добрался до дома пешком, падая и срываясь на крик, несмотря на врожденную застенчивость. Юноша закрыл за собой дверь и упал на пол, начиная беззвучно плакать. Все эти взгляды все еще были на нем, все эти взгляды были прямо на его коже, забирались под нее. Они хотели смерти танцора. Гадкий утенок не мог дышать из-за слез, нахлынувших на него, как может это сделать разве что нож, повернутый острием к сердцу. Чимин не мог ничего сделать, просто беззвучно плакал, не зная, что ему делать дальше. Он ненавидел себя за то, как повел себя со своим братом. Он ненавидел себя каждую секунду этого дня, когда Намджун предлагал его как товар, продавал его лицо и показывал дорогие подарки, которые достаются хорошим мальчикам. Танцор обещал себе, что станет шлюхой ради искусства, пойдет на все, что угодно, но это было то, что он мог одолеть. На него смотрели, его хотели, но не как артиста. Его хотели забрать к себе и веселиться всю ночь с таким безропотным телом. И гадкий утенок все это понимал, поэтому сейчас он мог лишь лежать и рыдать. У него больше не было денег даже на еду, поэтому в животе безумное торнадо уничтожало стенки, выедало само себя. Кости резали кожу, слезы стирали веки. Юноша попытался подняться, но тут же свалился обратно, разбивая коленки снова. Когда он пытался танцевать в репетиционной, Намджун то и дело заставлял его останавливаться и падать, падать, чтобы понять, где на самом деле место Чимина. Чтобы показать, что место этого бедняка под ногами кукловода. И танцор только сейчас прочувствовал то, что танцевал не так давно. Он сам превратился в Петрушку и ненавидел эту связь, но в душе понимал: он продаст себя еще раз. И еще раз. Он шлюха, которая ненавидит себя за эту работу, но думает об этом только стоя на коленках перед очередным клиентом. Юноша, захлебываясь слезами, решил набрать единственный номер в его записной книжке — номер мальчика, чьи деньги он так бесцеремонно выбросил сегодня. Чимин ненавидел себя, но слушал эти губки с упоением, потому что знал, что, как бы ни было тяжело его брату, мальчик всегда придет и всегда улыбнется. И эта сила была настолько яркой, что сочилась сквозь каждое слово подростка. Эта сила заключалась в абсолютной слабости, но разве так она не становится только дороже? — Юнги? П-привет… Прости… — шептал в трубку танцор, начиная биться в слезах об пол. Мальчик даже не стал отвечать. Он просто сорвался и побежал туда, казалось бы, по телефонным проводам, чтобы стукнуть своими изумрудными башмачками, подарить еще одну сказку. Юнги, отработавший несколько смен на стройке, конечно же, не чувствовал усталости, поэтому и бежал сломя голову к своей маленькой слабости, маяком сияющей где-то вдали. И подросток чувствовал, как сердце его брата разрывается в отражении этого огромного города. В гетто не было небоскребов, не было высоток и бизнес-центров, поэтому ни красных маячков вверху зданий, ни подсветки тоже не было. Только холодное одиночество и тяжелое дыхание мальчика. Юнги осторожно вошел в незапертую квартиру и нашел Чимина спящим на полу. Ноги и руки юноши были повреждены, покрыты синяками, поэтому мальчик тут же убежал в ванную, снял с себя свою зашитую сотни раз майку и намочил ее, прикладывая к синим ногам и массируя затекшие суставы. Маленькая сакура среди всеобщего хаоса. Мальчику хотелось бы достать из себя лезвия и ножи, вставленные в спину, но он молчал, боясь нарушить такой хрупкий покой хена. Но вскоре танцор все же открыл глаза и прижал к себе брата, оглушая его вновь оползнем из своих слов. Юнги молчал, гладя его по спине, но Чимин вдруг отстранился, отлетел в сторону как ошпаренный и прижал руки к себе, глядя болотами на эту добрую улыбку. И хотелось кричать, хотелось схватить эту слабость и обернуть ее около экватора несколько раз, чтобы навсегда избавиться от чувства собственной ничтожности. Гадкий утенок подогнул под себя колени и стыдливо опустил взгляд вниз. — Хен, почему ты плачешь? — прошептал мальчик, делая шаг навстречу. — Потому что… Юнги, я ужасный человек… Прости меня… Юноша взял руки брата в свои и начал ронять тонны слез на них, пытаясь хоть как-то отчиститься от всех этих мерзких взглядов, но маленький котенок с измученными глазами не мог стать его спасением, поэтому Чимин начал кланяться, рыдая навзрыд. — Прости меня за то, что я бросил тебя… Прости меня… Юнги, я не заслуживаю права жить, правда? — Хен, — подросток взял его лицо в свои руки и улыбнулся, — заслуживаешь. Разве ты не хочешь доказать им всем, что ты способен на многое? Это твоя мечта! Ты ведь поэтому плачешь, да? Потому что что-то не получается, верно? Но и не должно всегда получаться. Ровно как счастье складывается из несчастий, успех состоит из неудач. — У меня ничего не получится… — Я верю в тебя. Разве ты не понимаешь, как далеко уже зашел? Это только твоя заслуга, это все только из-за твоей силы воли. Так что лучше посмотри на то, чего ты уже добился, прими это и иди дальше. Юнги прижал брата к себе и стал гладить его по голове, позволяя выплакаться, позволяя обрушить на самого себя все плохое и все неправильное. Одними своими словами подросток надел на себя петлю чужого отчаяния. И он был готов затянуть ее и откинуть стул, чтобы выстрадать за других все то, что только можно было бы выстрадать простому человеку, но танцор тут же оторвался от брата, улыбаясь и облегченно выдыхая. — Спасибо, — прошептал он еще плачущим голосом. — Не за что, — сдавленно ответил мальчик, — у меня есть кое-что для тебя. Он достал из своего рюкзака немного риса в пакетике — такой выдавали рабочим — и те самые деньги, еле-еле собранные в центре города на оживленной дороге. Чимин смутился и попытался отказаться, но подросток был неумолим, он буквально впечатал свой презент в грудь брата и строго посмотрел на него, начиная открывать свой собственный сухой паек, собранный для нескольких дней работы. Гадкий утенок почувствовал себя беззащитным и потянулся худыми ручками к рису, вызывая добрую улыбку на бледном разбитом лице Юнги. — У меня, кстати, есть про- — Боже, что бы я делал без тебя, мой мальчик, спасибо… — Не за что, хен. — Я перебил тебя, — поежился танцор, набивая щеки, — что ты хотел сказать?.. — Ничего, кушай.