The Show Must Go On

— Ну и что ты здесь делаешь? Вопрос прозвучал, вылетел в воздух и разорвался атомной бомбой, оставляя вокруг себя только пепел и остатки больного человеческого. Вопрос вылетел и между ними замер пеплом. Юнги, стоящий по ту сторону дома, и Джин, умирающий в темноте улицы. Последний горько улыбался, то и дело поправляя рюкзак, а первый просто смотрел на своего друга, мигая маятником и привлекая все ночные корабли. — Так и будешь стоять и улыбаться? Старший не хотел отвечать, потому что никакие слова не смогли бы описать, насколько сильно он сейчас нуждался в том, кого избил совсем недавно. Комично выглядела эта картина со стороны: два подростка с разбитыми лицами в самом сердце гетто, маячат в мерцании ночи, глядят друг на друга и не находят слов. Дома вокруг уже давно уснули, но в домах этих детей никого не было: отчаяние все еще не может иметь человеческую форму — даже у самого отпетого самоубийцы найдется одно маленькое желание жить. Юнги тяжело вздохнул и закрыл окно, подбегая к двери и захлопывая ее за собой. Мальчик прижался к стенке фургончика и скрестил на груди руки, ожидая, когда же Джин проронит хоть слово, но этого не произошло ни через минуту, ни через пять. Фонарей в этом районе, конечно же, не было, а если и были, тратить на них бесценные деньги никто бы не стал, поэтому они оба находились в кромешной темноте. В одну секунду младший даже испугался, что, возможно, перед ним не его несчастный возлюбленный, а какой-то сумасшедший, но по одной только улыбке, еле-еле различимой в ночи, принц понял, что не ошибся: только Джин умел улыбаться так, чтобы в животе катастрофы и галлюцинации брали верх и захватывали территории. — Да скажи уже хоть что-нибудь, а то я сейчас возьму биту и ударю тебя по яйцам, — вырвалось у Юнги. — Просто ты такой красивый, ничего не могу сказать. — Что ты здесь делаешь? — Стою. — О, правда? — вскинул бровь мальчик. — Ну поздравляю, а теперь давай ты пойдешь отсюда домой! Как тебе идея? Джин вздохнул — пыльный асфальт треснул и разрушился. Юноша отрицательно покачал головой и начал подходить к своему принцу, протягивая к нему руки. Юнги знал, что последует за этими пьяными действиями и знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, поэтому он тут же уклонился и откинул старшего на траву, доставая из кармана украденный телефон и включая на нем фонарик. Лицо позднего гостя на свету оказалось весьма плачевной картиной: разбитые губы, синяк под глазами, фиолетового цвета нос и запекшаяся кровь. Младший выругался про себя и, подхватив его за руки, увел в свой маленький и никому не нужный домик, наполненный одиночеством. Джин продолжал смотреть на эту катастрофу и никак не реагировал на все, что бы тот ни говорил. Юноша просто смотрел на эти нежные черты лица и пытался насладиться этим приливом чего-то родного, насладиться этим счастьем быть нужным и быть любимым. Что бы ни происходило, этот принц никогда бы его не бросил. Даже если бы вся планета начала погибать, а экватор сжался до размеров резинки для волос, даже если бы все деревья воспламенились, а облака закрутились бы в спирали, оледенели и рухнули, все равно остался бы этот блеск в глазах Юнги, все равно осталась бы эта нежность, с которой он сжимает руки своего друга. Потому что он не умеет любить — только обожать и выедать свою влюбленность до самых косточек. Поэтому Джин и был влюблен в этого отчаянного мальчика, готового пожертвовать всем ради счастья других. Принц усадил гостя на свой диванчик и включил свет, начиная обрабатывать его раны и ссадины, специально надавливая посильнее на синяки, чтобы неповадно больше было соваться сюда. Но юноша все равно снова придет и снова встанет там, где окна его дома попадают в слепую зону. И он снова не сделает ничего правильного и сильного для хозяина этого фургончика, но предел, чтобы отмыть свои раны и свою злобу. — Боже, что с тобой не так, — выдохнул Юнги. — Очень многое, — улыбнулся Джин. — Не хочешь рассказать, что случилось? — Я подрался… Ну и все, в общем-то. Был на вечеринке, повздорил. — Зачем ты вообще ходишь туда, если ненавидишь всех этих людей? — Потому что я идиот. — Тут уж я поспорить не могу. Старший улыбнулся и оглянулся: он так давно здесь не был. Так давно, но ничего не изменилось. Стены все так же были заляпаны кровью, все такой же пустой холодильник и все такая же старенькая кухня с их детскими рисунками на шкафчиках. Ничего не изменилось, и не изменился сам Юнги, но подросток не знал, хорошо это или плохо. В эту секунду он вдруг задумался, в какой момент влюбился, и понял: это тоже что-то, что нельзя изменить временем. Может, поэтому здесь и не было часов. Зачем они тем, кто застрял между их стрелками? Джин полюбил своего соседа ровно в тот момент, когда в детстве он встал перед ним, гордо расправил руки перед хулиганами и пропищал своим голоском: «Никто не тронет моего хена!» Вспоминая это, юноша закинул голову вверх и закусил губу, улыбнулся и вдруг снова перевел взгляд на недовольного соседа. — Что пялишься? — спросил он, хмурясь. Старший поднялся, схватил его за руку и пошел к выходу, самостоятельно закрывая дверь и уводя своего друга по темным улицам. Принц пытался вырываться, тоскливо глядя на впервые пустой дом, но он не мог сопротивляться этому человеку, он был настолько влюблен и настолько глуп, что простил ему абсолютно все. Только вот долг Мин Юнги прощать ему никто не собирался. Мальчик не мог не думать об этом, поэтому тело его казалось тяжелым и грузным — Джин еле-еле тащил его по земле. Слова вылезали из-под кожных пор и гнилью падали назад, оставляя за собой след для ленивых полицейских. Юнги смотрел на того, в кого был так отчаянно влюблен, и ему хотелось только ругать себя, а не думать о какой-то романтике. Ведь между ними ее не могло быть. Потому что мальчику нельзя было позволять себе верить в то, что его хен наконец изменился и станет сильнее: он не станет. Но верить так сильно хотелось, что принц позволил себе вздохнуть полной грудью, забыть о гнетущей боли в пояснице и руках, забыть обо всех своих бессонных ночах и просто идти вместе с ним. — Кстати, разве ты не ненавидишь меня? — спросил Юнги. — А похоже на то? — Когда бил, было похоже. Или ты простил меня? — Я даже не верю в то, что это было правдой. — Правда? Джин обернулся и заглянул в эти наполненные амброзией глазки, улыбаясь и кивая, заставляя обладателя столь чистых озер вдруг так искренне и так нежно разразиться молнией прямо на месте. Подросток заплакал бы от счастья, если бы мог, но это было не в его силах, поэтому он просто оледенел, становясь чудищем рассвета. Старший снова взял его за руку, но уже немного легче, спокойнее, потому что Юнги шел, глядя вниз и улыбаясь, наполняясь внутри живительным соком. Ему словно подарили солнце в обмен на все несчастья, тем самым делая мальчика самым счастливым на этой земле. Ночь сгущалась, вскоре стрелки часов пробили полночь — самое темное время, по происшествии которого природа начинает готовиться к утру. Они оба заглядывали в эту темноту и улыбались ей. Два несчастных бедняка. — А куда мы идем? — К морю. — Это же так далеко! — вскрикнул принц, после чего его тут же подхватили на руки. — Эй, что ты делаешь? — Раз ты устал идти, я понесу тебя. Юнги не стал сопротивляться, позволяя себе влюбляться еще больше и больше. Он падал в бездну с именем «Ким Сокджин» и не мог остановиться, ему нравилось погружаться в болото, ему нравилось резаться камышами, нравилось умирать от яда гадюк, ведущих свой праздный образ жизни в недрах глаз старшего. «Я так люблю тебя», — не то, что они могли бы говорить друг другу, но молчание — вот и признак их зрелости в абсолюте глупости молодости. Джин молча нес свою катастрофу на руках, только сейчас замечая эти изодранные в кровь руки, это разбитое лицо и эту нежность белоснежной кожи. Юноша был трезв, но ему так надоело бояться этих чувств, ему так надоело притворяться только из-за того, что отцу бы это не понравилось, или из-за того, что всему когда-нибудь приходит конец. Сегодня он будет самим собой, потому что в этом же нет ничего такого, так и должны жить все люди: без притворства и чувства собственной никчемности. — Эй, Джин, ты любишь меня? — прошептал Юнги. Он бы хотел ответить, но разве слова что-то значат? Он бы хотел ответить, но какая кому разница? Поэтому подросток снова промолчал, зная, что еще не настолько сильный, чтобы просто так ответить на все, что у него спрашивают, даже если это делает такой красивый и сильный мальчик, эта шаровая молния, забравшаяся в самое сердце и теперь уничтожающая его. Мальчик вскоре понял, что не дождется ответа, поэтому просто кивнул и прижался к чужой груди, закрывая глаза. Тихая колыбель ветра успокаивала его, придавала сил и возможностей быть сильным. Ночь закручивалась и шла дальше, бежала раненым зверем по улицам; вскоре она пронеслась мимо этих двоих, завывая парадам мотоциклистов и гулом старенького капа. Юноша не обращал внимание первое время, но после вдруг остановился, оборачиваясь назад, чтобы увидеть, кто может так настойчиво сигналить в такой поздний час в гетто. Сощурившись и пытаясь разглядеть водителя, он невольно сделал шаг назад, отчего Юнги открыл глаза и глупо улыбнулся: — Что-то случилось? Джин резко поставил его на землю, схватил за руку и сорвался с места, убегая все дальше и дальше, пытаясь бежать только там, где нет трассы, потому что он не мог так глупо закончить этот день, он просто не мог позволить своему отцу, владельцу того самого капа, забрать у него эту нежность. Он хотел быть собой, поэтому не мог просто позволить отнять у него это. Но Ким Сокджин не мог быть Ким Сокджином, если рядом с ним не было Юнги, поэтому первому пришлось тащить его за собой, а тот виноградной гроздью валился с уставших, опухших после работы ног, а тот — истощенный мальчишка с темными, наполненными водой кучевыми облаками под глазами. Машина не преследовала их: мужчине не нужно было знать, что делает его сын — последний больше всего на свете боялся этого интереса, потому что узнать, сколько раз он целовал эти тонкие ручки, узнать, как много раз он обнимал это маленькое тельце не составило бы труда: все видели. Вот только признать это подросток не мог, поэтому продолжал бежать к пляжу, чувствуя, как с каждым новым метром рука, что он сжимал, все слабеет и слабеет. Вскоре черная гладь моря все же показала свое величие. Джин сделал последний рывок, но, только остановившись на пляже, они вдруг упали и кубарем покатились вниз по песку, оказываясь у самой воды. Юнги стряхнул со своих белых волос песок и упал на спину, пытаясь отдышаться. Он тоже сразу же понял, в чем дело., но спрашивать у юноши об этом было бесполезно, поэтому принц просто стал смотреть на звезды и выдыхать раскаленное до пределов отчаяние. Джин смотрел на бескрайние просторы черноты и вдруг улыбнулся, тоже откидываясь назад и прикрывая глаза. — Все в этом мире так странно, — прошептал он, — думаешь, у всего есть своя слабая сторона? — Думаю, да, — тихо ответил принц, — разве может быть иначе? — Значит, у моего отца тоже есть, — подросток осторожно приподнялся и наклонился к своему другу, добавляя: — Я смогу одолеть и его. — И что ты будешь делать потом? — А что ты хочешь, чтобы я делал? Джин наклонялся все ближе и ближе. Вскоре между ними не осталось пространства, поэтому мальчик не решался заговорить, понимая, что, если сделает это, его губы будут накрыты снежной лавиной, оползнем, понимая, что в него снова вольют яд. Джин выжидающе смотрел на него в поисках ответа, но принц не решался сказать правду, ведь он верил в искренность намерений и в целеустремленность, поэтому все же тихо произнес: — Хочу, чтобы потом ты сказал мне правду о своих чувствах. И снова этот бешеный поцелуй и многоточие. Их губы соединились в мучительном желании умереть, а море за их спинами разбушевалось, заплакало, звезды начали исчезать одна за другой, падая на небесный холст и разрывая плотную ткань, чтобы навсегда разрушить эту планету. Чтобы больше ни один человек не позволил врать себе или другому человеку.

***

И снова он здесь. Он снова на коленях перед своим кукловодом. Чимин пытался отдышаться, а Намджун сложно смотрел на него, сжимая руки в кулаках. Юноша не подчинялся и не хотел снова замирать в своей пошлости, не хотел становиться игрушкой. Они занимались с самого утра, но за это время танцор ни разу так и не исполнил приказ своего хозяина, сопротивляясь и вырываясь, словно он зверь дикий, а его в клетку заперли. Вот только он сам сюда пришел и сам добивался этой роли даже после отказа, поэтому мужчина уже изо всех сил сдерживал свою злость. Он присел на корточки и, повернув голову набок, посмотрел на свою куколку. — У тебя же все получалось, так почему ты решил снова включить в себе режим упертой суки? — спросил он, заставляя Чимин поежиться и отлететь назад. — Думаешь, если ты будешь самим собой, к тебе потянутся? Думаешь, это будут покупать? А если и не покупать, то смотреть и любоваться? Юноша молчал, не зная, что ответить. Его ноги болезненно выли, пуанты налились кровью. Танцорам нельзя сидеть на полу, но готов был сломаться прямо здесь, прямо на этом грязном паркете, готов был сам из себя вырывать и руки, и ноги, и зубы себе выбить, и вырвать глаза. Маленький гадкий утенок, потерявший свое отражение. Чимин попытался отодвинуться еще дальше, но Намджун грубо схватил его за ткань рубашки и притянул к себе, заглядывая в глаза. — Что, хочешь жить честно? Хочешь приносить другим людям счастье? Куколка затряслась и кивнула, закрывая от страха глаза. На секунду все замерло: и танцоры кордебалета, и прима, стоящая в уголке, и люди, расставлявшие декорации. Все замерло в это секунду, но после разразился настоящий раскат грома — такой мощный, что люди собрались и выбежали из репетиционной, прячась по углам, словно крысы: крысы ведь всегда убегают первыми. Ким Намджун был таким же, но если дело касалось выгоды, он был безумным капитаном, тонущим вместе с кораблем. И сейчас его Титаник разломался на две части, утопая среди ледников. Мужчина придвинул премьера еще ближе и улыбнулся, нежно гладя его по щеке. — Скажи, почему ты хочешь этим заниматься? Почему тебе так была нужна эта роль? — Потому что… — Потому что ты хотел, чтобы тебя заметили, верно? Потому что ты хотел, чтобы на тебя смотрели и тобой восхищались, так ведь? Это была правда, но Чимин не хотел ее признавать, поэтому попытался спрятаться в свой маленький панцирь и умереть там во тьме. Но у сильных рук кукловода была совершенно другая цель, поэтому они вырвали из груди мальчика сердце и сжали его, чтобы то лопнуло, чтобы кровь из него забрызгала стены. Гадкий утенок боялся даже вздохнуть, потому что этот пронзительный взгляд ловил каждое движение танцора и отравлял каждую его клеточку. — Это правда, но тогда почему ты так настаиваешь на том, чтобы остаться собой? В чем смысл? — Разве искусство может быть настолько фальшивым? Разве обязательно нужно продавать себя? — Именно так, — он кивнул, — думал, ты попал в сказку? Кому, если не тебе, знать, как сложна порой бывает жизнь. И руки бросились в схватку. Чимин попытался освободиться, но мужчина не собирался его отпускать, а держать такие слабые тонкие руки было слишком легко, чтобы даже начать сопротивляться. Намджун видел, насколько некрепка вера в этом человеке, поэтому снова улыбнулся, поднялся на ноги и утащил за собой еле-еле стоящего на ногах юношу, поправляя его одежду и продолжая резать его своим острым взглядом. — Давай так: я даю тебе шанс. И если ты докажешь, что я не прав, я больше ни слова говорить не буду. Но если никто не примет настоящего тебя, то ты делаешь все, что я тебе говорю. — Хорошо, — наивно улыбнулся он, — я докажу! Мужчина лишь одарил его своим сочувствием, забирая свой плащ и уходя вместе с гадким утенком на улицу. Они договорились, что придут в первый бар, который им попадется, и попросят о выступлении Чимина, чтобы все было честно, чтобы и премьер, и руководитель оказались в равных условиях, вот только если первый глупо полагал, что Намджун понятия не имеет, как работает машина по созданию звезд, то сам он знал, что они лишь потеряют время: все бесполезно. Никто не идеален, поэтому все и ищут своего идола. Никто не идеален, поэтому люди готовы потратить миллиарды, чтобы увидеть что-то совершенное и что-то правильное. Быстро скинув пуанты и надев старые кроссовки, юноша гордо направился дальше по улице, вдыхая чистый воздух. За ним тянулась огромная тень в виде отчаяния, а зверь в черном изящном костюме семенил за своей куколкой, даже не представляя, как же сердце этого глупого ребенка разорвется, когда он поймет правду: никто никому не нужен. Но Чимин в это не верил, он знал про это, но не мог даже заставить себя поверить в то, что мир — колизей, где каждый сам за себя. Он верил в то, что усилие и искренность смогут завлечь людей, он верил в то, что другие поверят в тебя, если ты распотрошишь свое тело и отдашь им всего себя на обед. Бар они нашли достаточно быстро: их в больших городах всегда больше, чем школ. Танцор воодушевленно открыл дверь, осматриваясь и замечая на стенах фотографии известных артистов. Это придало ему уверенности, он уже был готов встать на эту маленькую сценку. Чимин буквально летал по воздуху, готовый разорваться и сделать из себя настоящую наживку. Намджун лишь тяжело вздохнул: он смотрел не на обстановку, а на людей. В баре было было три компании: двое мужчин с красными глазами, смотрящих только на стол и не разговаривающих друг с другом, в их руках дымились толстые сигареты, а под ногтями была грязь — верный признак людей рабочих; несколько женщин в откровенных нарядах, оглядывающихся по сторонам в поисках своей жертвы; молодые студенты, празднующие что-то, шумящие и грязные. Мужчина видел все это и грустно смотрел на затылок воодушевленного мальчика, понимая, что никто здесь и не посмотрит на него. Намджун попросил Чимина присесть, а сам подошел к бармену и стал договариваться, на что тот лишь махнул рукой, отворачиваясь и начиная снова протирать бокалы. Руководитель махнул рукой и печально посмотрел на эту сияющую улыбку. Ему редко попадались столь невинные и чистые люди, поэтому он совершенно не понимал, что в голове у этой куколки. Мужчина взял себе стакан виски и отвернулся, чтобы не наблюдать за этой безжалостной сценой. Ему больше не хотелось шутить или улыбаться, потому что Пак Чимина невозможно было переубедить, пока сердце его не сломалось. Гадкий утенок еще раз осмотрел помещение, приближаясь к старенькому роялю в самом углу небольшой сцены. Темные стены и темная мебель, холодный декабрьский воздух в середине лета. Оторванные от жизни посетители. Юноша свято верил в то, что сможет завлечь их внимание, верил в то, что они будут его слушать, потому что все испытывают боль. И все должны его понять. Он осторожно стряхнул пыль с клавиш и выгнул до хруста пальцы, начиная свою колыбельную. Россыпью нот с потолка посыпались звезды, а ночь окутала здание. Холодными вихрями зазвучал его голос, пронзительный и высокий, чистый, словно святой источник. Юноша слегка наклонился, закрывая глаза. Он начал играть печальную песню о войне, позволяя себе растаять в этом звуке. Он начал петь о том, как кто-то не хочет отпускать своего возлюбленного в жестокий мир. Потому что люди — единственные существа на планете, готовые одновременно сажать и давать ордена за убийства. И Чимин пел именно об этом. Мелодия оказалась настолько пронзительной, что заползала в каждый уголок этого здания, пряталась в бокалах и стеклянными глазками смотрела на толпу. Звуки ширились и расползались, а сам юноша превратился в надгробие, у которого плакала женщина, плакала, роняя свои руки и ноги, падая на землю и начинала гнить вместе с ней. И вскоре сама планета заплакала — в тот момент, когда пальцы коснулись самых высоких си и самых высоких ля, чтобы окружить космос своей печалью. Планета — больная раком девочка с мертвыми звездами в глазах и прогнившими кратерами вместо опухолей. И она плакала в своей палате, а метеориты носились вокруг нее, чтобы уничтожить и избавить от боли. Эвтаназия памяти. Ампутация чувств. Намджун, отпив немного виски, повернулся к толпе, грустно улыбаясь. Женщины явно больше интересовались мужчиной в дорогом наряде, чем мальчиком в порванных кроссовках. Они по-змеиному извивались, демонстрируя складки под платьями, показывая свой уродливый макияж, и пошло причмокивали губами, пытаясь завладеть этими жалкими копейками и вниманием, чтобы почувствовать себя желанными хотя бы на одну ночь. Молодые люди не обращали никакого внимания на музыканта, а те двое мужчин напротив смотрели слишком пристально, слишком явно скалились. У одного лились слезы, а второй держал его за плечо и незаметно бил пальцами по чужой коже. Чимин не мог увидеть ничего из этого, потому что был занят своей музыкой. Потому что у него был свой мир, в который на самом деле он никого не хотел пускать. Намджун прекрасно понимал это, поэтому допил виски, оставил деньги на барной стойке вместе с большими чаевыми и поднялся. Песня уже подходила к концу, когда в юношу вдруг прилетел окурок. Гадкий утенок тут же вздрогнул и оторвал руки от клавиш, из-за чего его мелодия так и оборвалась. Словно помещенная на плаху, она свалилась в океан зловония к сотням таким же прекрасным песням, исполненным в переходах метро. Мужчина со слезами на глазах поднялся и направился быстрыми шагами к танцору, но Намджун встал на его пути и осторожно улыбнулся. — Что эта сука тут играет?! Думает, он может просто прийти и портить всем, блять, вечер?! У меня жена умерла, какого хуя я должен это слушать?! — Он просто глупый ребенок, разве нет? — спокойно сказал руководитель. — Посмотрите на него: что он может понять в вашей боли? — Зачем тогда он вообще лезет?! Зачем?! — Пока ты не совершишь ошибку, ты ведь не можешь узнать, что скрывается за твоим поступком на самом деле, верно? Теперь он будет знать. Кукловод осторожно засунул в карман мужчины деньги, хлопая по этому месту и продолжая улыбаться. Но толпа уже подхватила идею. Все начали швыряться в юношу остатками пищи, из-за чего разъяренный бармен строго указал гостям дорогу на выход длинным пальцем. Дрожащий юноша боялся сдвинуться с места, на него давили эти взгляды и заставляли ломаться, но Намджун осторожно взял его за руку и увел через задний вход. — Ну что, теперь ты видишь? — спросил он. — Кажется, в нашем споре выиграл я. — Почему… Почему они так со мной? — Это жизнь, малыш, — пожал плечами руководитель. Чимин закрыл лицо руками и согнулся, изо всех сил пытаясь не начать плакать, но грязные дорожки все равно полились из глаз. Он не мог ничего с собой сделать. Если бы только он был сильным, таким, как его младший брат, все было бы проще: мир никогда бы не смог увидеть это красное уродливое лицо с влажными щеками и солеными губами. Мальчик начал плакать так одиноко и так отчаянно, но Намджун сделал шаг навстречу и обнял его, позволяя ему пачкать свой дорогой костюм. — Они никогда не хотели искренности, потому что им больно об этом думать. Искусство — вторая реальность, построенная на основе этой действительности, поэтому не стоит пытаться их смешивать. Это выблюют, а от создателя и мокрого места не оставят. — Я-я не п-понимаю… — Раз ты не понимаешь, просто доверься мне, — он прошипел это прямо на ушко гадкому утенку, — продай мне себя. Танцор не ответил, но мужчина уже знал, что ответ положительный, ведь Чимин обвил его тело своими тощими руками и прижался еще крепче, плача и отдавая всего себя на съедение. Намджун положил свою голову на его макушку и хищно улыбнулся: — Теперь ты мой.

***

Чонгук качал головой, отказываясь верить в то, что произошло. Он просто не мог смириться с этим. Мальчик сидел на коляске, держась за капельницу и непонимающе глядя на свою маму и врача. Они молча стояли над ним и просто смотрели в никуда, что-то пытаясь объяснить ребенку и что-то доказать ему. Но разве можно подростку объяснить, что ему лучше перестать ходить? Разве можно как-то объяснить то, что теперь ему скорее всего придется испражняться с помощью кого-то, потому что сам он не сможет заехать в туалет? Конечно же, нет, поэтому больной так и сидел, непонимающе и испуганно глядя на всех вокруг. Теперь он казался совсем ребенком, потому что лишался самостоятельности. — Это временная мера, не волнуйся, — сказал врач, гладя его по голове, — потом опять сможешь ходить! Просто мы пробуем новое лекарство, поэтому, возможно, тебе будет тяжело держаться на ногах. Это не значит, что ты не можешь ходить. — А я могу? — спросил он с издевкой. — Я могу ходить? Мужчина переглянулся с мамой мальчика и тяжело вздохнул, садясь на корточки и заглядывая ему в лицо. Он хотел сказать что-то важное, но Чонгук наизусть знал все эти мантры, поэтому отвернулся, не желая слушать. Он вдруг посмотрел на свою маму, а та еле-еле сдерживала слезы, видя своего сына таким беспомощным и беззащитным. Она не могла его защитить. Мальчик отмахнулся и закрыл глаза, пытаясь не думать о том, что еще совсем недавно он вылезал из своего дома вместе с Тэхеном. Теперь он здесь, снова в больнице, снова в коляске. Это чувство пришло к нему еще очень давно, когда он случайно услышал обрывок фразы своего первого доктора: «Нет шансов». Это было пять лет назад, когда Чонгук впервые упал в обморок, выступая перед классом с докладом о здоровье и гигиене. Когда он вернулся в школу, еще никто не знал о диагнозе, который ему поставили. Мальчик отшутился, говоря, что всю ночь играл в игры, поэтому уснул, но, встретившись тогда с глазами учителя, он понял: его ложь скоро будет побита в пух и прах. Если знает один человек, когда-нибудь об этом узнают все. И вскоре все узнали. Через два месяца Чонгука перевели на домашнее обучение, а каждый месяц от одноклассников стали приходить открытки с пожеланиями. И каждый месяц мальчик боялся даже заглядывать в почтовый ящик, потому что эти слова, безжизненные и неправильные, не могли утолить его горе. И ему было стыдно: за одиночество, которое не лечится поддержкой, за слезы, которые не остановит даже смерть. За пару месяцев из активного вредного ребенка Чонгук превратился в мечтателя-отшельника с потухшими глазами, но с огромной мечтой. Но сейчас все казалось невозможным. В последнее время он хорошо себя чувствовал, поэтому мог бегать и прыгать, позволял себе делать это, но снова упал в обморок, а проснулся уже здесь, с набухшими венами и мерзким привкусом крови во рту. Мальчик не хотел слушать никого, поэтому буквально оттолкнул доктора от себя и тяжело вздохнул. — Когда я смогу снова ходить? — спросил он, ни на что не надеясь. — Совсем скоро, — ответил врач. — Скажите точную дату. — Скоро. — Значит, никогда, — прошептал Чонгук. Женщина смотрела на него с болью, а потом ее губы неожиданно затряслись, заставляя ее сына съежиться и потянуться к ней, но со своего места, с коляски, он не мог это сделать, поэтому он мог только наблюдать, как его мама убегает дальше по коридору. Врач болезненно смотрел то на нее, то на своего пациента, зная, что никому уже нельзя помочь. Мужчина положил свою руку на голову больного и потрепал его по волосам, уходя в свой кабинет. Чонгук остался в центре пустого темного коридора, истощенный муками памяти. Он слышал, как плачет его мама, поэтому развернул коляску и направился в сторону своей палаты, однако вдруг заметил на лестнице знакомую фигуру. Тэхен глупо танцевал с закрытыми глазами, чтобы вызвать улыбку мальчика, но тот просто проехал мимо. Юношу такое не могло устроить, поэтому он тут же схватил его за ручки и развернул его к себе. Чонгук попытался оттолкнуть гостя и скрыться, но его руки дрожали все сильнее и сильнее. Чтобы не опозориться еще больше, он спрятал их в рукава кофты, но бывшему премьеру было абсолютно наплевать на какие-то недуги человека перед ним. Он улыбнулся и достал наушники из ушей. — Эй, ёу, классная коляска! Где брал? — На складе никому не нужных вещей. — Ты врешь, у меня дома никогда колясок не было. — Тэхен, слушай, спасибо, что пытаешься, но уйди отсюда. Юноша закатил глаза, а мальчик снова попытался вырваться и уехать, давя на колеса, но что он мог сделать своими слабыми ручками? Тэхен схватился за ручки снова и лунной походкой потащил его в обратную сторону. Чонгук не хотел и сопротивлялся, но его не слушали, поэтому от отчаяния он вытолкнул себя из своего личного ада и свалился на ледяной кафель, разбивая свои руки и колени. Его била дрожь во всем теле, хотелось плакать, но было бы совсем отстойно, если бы он сделал это при своем друге, поэтому больной держался изо всех сил. Тэхен подхватил его на руки и спросил: — Тебя удручает сам вид коляски, да? Чонгук кивнул, пытаясь сдержать слезы, а юноша лишь весело ответил: «Без проблем» — и усадил мальчика себе на спину, крепко держа его за ноги. Они направились к выходу и спустились вниз по лестнице, оказываясь в саду, что окружил здание больницы, словно ров. Тэхен подумал об этом и мысленно окрестил себя великим конем самого короля. Будто бы они едут после тяжкой битвы домой. Только вот король молчал, потому что не знал, что он может сказать в такой ситуации. «Нет шансов», — единственное, что было у него в голове. Юноша осторожно усадил пациента на лавочку, а сам сел напротив, смешно кривя свой квадратный рот. Чонгук хотел бы улыбнуться, но слезы сами полились из его глаз. Он пытался их остановить так долго, чтобы сейчас разрыдаться, как маленький ребенок. Мальчик спрятал свое лицо в капюшоне, но Тэхен только протянул к нему руку и приложил ее к холодной щеке, заставляя друга посмотреть ему в глаза. — Не сдавайся раньше времени. — Тебе легко г-говорить, — на выдохе произнес он, роняя слезы. — Почему? Думаешь, я никогда не сталкивался с проблемами? — А разве у тебя были такие проблемы?! Ты… Ты что, умирал в свои пятнадцать?! — Ну, — он улыбнулся, — нет, но перед премьерой я хотел покончить с собой. — Что?.. — Я хотел умереть, — Тэхен посмотрел вниз и вздохнул, — просто мне казалось, что я сделал все, что уже мог. Мне было пятнадцать лет, к слову, как тебе сейчас. Я хотел это сделать, потому что не видел для себя никакого будущего. С шести лет занятия в балетной школе, академия танца, академия музыки, сдача экзаменов экстерном и первая сольная партия уже в десять лет. Богатые родители, хорошие отметки, знакомства, роскошная жизнь — все это было у меня, даже если я не старался. Мне хлопали, даже если я делал все хуже остальных. Они называли меня «маленький гений», но… Но я никогда не хотел ничего из этого. Поэтому в пятнадцать я понял, что не могу даже с кровати подняться. Конечно, это была не физическая боль, но… Но мне казалось, что лучше я исчезну сейчас, чем когда-либо еще, потому что этот круговорот, состоящий из всего, о чем я никогда не просил, продолжится. — Ты… — прошептал Чонгук, вытирая слезы, но его тут же перебили. — Меня спасли. Мне часто бывает грустно, иногда я все еще хочу умереть, но я понял одну вещь: мир на самом деле очень красивый. И не стоит отчаиваться и лишать себя возможности видеть эту красоту. Наслаждайся тем, что у тебя есть, и не думай о том, что ты потерял, потому что без потери этого, возможно, ты не бы смог стать тем, кем ты являешься сейчас. Тэхен улыбнулся и мягко потрепал мальчика по волосам, а тот вдруг сцепил их мизинцы в обещании: — Давай вместе радоваться, хорошо? — Давай.