The Show Must Go On

Чонгук увидел этого человека еще вчера, когда почему-то все врачи ушли из его палаты с усмешкой на лице. Он увидел это и сиял от счастья: теперь его снова оставят в этом одиночестве. Теперь он снова будет один. И мальчику нравилось это, потому что в такие моменты никто не мог смотреть на него этими глазками умирающей собаки, никто не мог смотреть на него с вырванным сердцем, потому что он ведь больной, его ведь всем так безумно жалко. Когда врачи оставили его и ушли, веселясь и что-то говоря друг другу, Чонгук почувствовал облегчение: впервые в этих стенах поселился смех не из вежливости или жалости — то был смех, наполненный искренностью, испещренный разноцветными камушками, как калейдоскоп. И мальчик тоже улыбнулся, опуская вниз глаза, думая о том, что, если его снова оставят в этой палате наедине с самим собой, он задушит себя собственной беспомощностью. Ведь Чон Чонгук ненавидел себя. И теперь он точно знал, что этот человек придет к нему в палату, потому что именно из-за него все врачи смеялись. Именно из-за него все отделение гудело, звенело и переливалось красками, потому что, где ни появилось это мрачное лицо, на нем всегда засияет самая прекрасная улыбка. И Чонгук в какой-то степени даже завидовал этому. Потому что он не умел делать других счастливыми. Тэхен, как и ожидалось, вошел в палату мальчика прямо с утра, сияя своими солнечными лучами, поражая ребенка наповал. Лицо юноши было разбито, а нога загипсована, поэтому идти по-настоящему он, конечно, не мог, но мог тащить свое худощавое тельце на костылях. Бывший премьер присел на кровать к своему другу и откинулся назад, из-за чего его тут же озарило беспощадное солнце. — Ты попал в аварию? — вдруг спросил больной, не решаясь посмотреть на гостя. — Нет, но можешь считать меня очень крутым, потому что я такое сделал! — Что именно? — Защитил планету от апокалипсиса. — Каким образом? — Вот так вот, взял и защитил. Без меня вы бы все умерли! — Ну умерли, и что… Тэхен пронзительно посмотрел на мальчика, но тот лишь отрывал заусенцы, глядя куда-то в никуда. Юноша тяжело вздохнул и сощурился, видя, как на спине хозяина этой белоснежной палаты целые клочки черных волос нашли свой вечный сон. Осторожно коснувшись рубашки Чонгука, надзиратель стряхнул все это на пол, но оставил руку на том же месте, прямо на торчащем позвонке, из-за чего сердце болезненно закололо и завизжало, падая вниз грузом-200. И так взорвался целый Афганистан внутри танцора. Тэхен снова скривился и приподнялся, перемещая руку на плечо своей жертвы и растягивая по лицу улыбку. — Раз мы теперь оба калеки, то мы должны повеселиться. — Раз мы калеки, мы должны умереть. — Оу, сэр, вы, кажется, слегка ошиблись временем, потому что время умирать будет после полудня, а сейчас утро. Чонгук на секунду улыбнулся, но тут же спрятал это глупое выражение лица, однако и этой секунды юноше хватило, чтобы начать смеяться и тыкать другу в щеки, заставляя того снова и снова умирать от этих касаний. Мальчик странно себя чувствовал рядом с этим человеком, словно он делал его абсолютно счастливым и совершенно несчастным в один момент, словно не было ничего святого в этом мире, но он сам был святыней. И так по кругу. Тэхен заставлял его улыбаться даже тогда, когда улыбаться не хотелось, но вместе с этой улыбкой приходил самый безумный страх в его жизни. И если сам надзиратель понять этого не мог, то Чонгук все отлично знал: если сейчас они оба слишком сильно привяжутся друг к другу, то в конце концов оба останутся глупыми неудачниками с разбитыми сердцами. Ведь смерть нельзя прогнать улыбками, а больное тело нельзя вылечить объятиями и добротой. Сколько бы бывший премьер не строил из себя мрачного человека без цели в жизни, он не был настолько сильным, чтобы просто отпустить, поэтому больной и не хотел, чтобы он больше приходил. Но Тэхен был иного мнения, а сам мальчик был слишком слаб и беззащитен, чтобы просто выбросить все свои детские желания и на самом деле поступить по-взрослому рассудительно. Поэтому уже через пару минут он оказался в своей коляске, а юноша уже выпрашивал такую же у медсестры, притворяясь, что ему тяжело тащить сломанную ногу самостоятельно, но она лишь закатила глаза и улыбнулась: понять намерения надзирателя оказалось не так уж и сложно. Чонгук не хотел всего этого, но в итоге они оба стояли на старте в безлюдном коридоре и разгонялись, а старший все говорил и говорил: — Я точно выиграю, что ты мне сделаешь со своими ручками-то, тьфу, смешно! Мальчик думал, что это все глупо, потому что он скоро умрет, но в то же время он хотел победить, хотел упасть и засмеяться. Это было бессмысленно, это было глупо и безрассудно, но они начали свою игру, скользя по паркету со всей дури. Их волосы развевались и создавали смешные фигуры в воздухе, а тела качались так, словно они на конях скакали, а не пытались обогнать друг друга на колясках. Тэхен вырвался вперед и уже махал рукой отстающему Чонгуку, когда вдруг увидел, что перед ним стоит Юнги, облаченный в свою старую грязную одежду. Не зная, как развернуть коляску, юноша заорал: — Отлетай в сторону, придурок! Но принц настолько растерялся, что не смог сделать ничего, замирая в одном месте и в итоге сталкиваясь с тяжелой коляской своего друга. Надзиратель свалился прямо на гостя, больно ударяясь своей больной ногой, отчего та заныла, а по телу прошлась легкая волна дрожи. Юноша уже хотел начать ругаться и кривиться, но вдруг услышал: — Эй, я все-таки победил. Чонгук произнес это с улыбкой на лице, но тут же спрятал ее, опуская глаза вниз. Юнги отпихнул от себя Тэхена и помог ему забраться обратно на коляску, тяжело вздыхая и постоянно ругаясь про себя. Какой же из принца отличный актер: и не скажешь, что всю ночь он собирал свое сердце по кусочкам, склеивал их всеми мерзкими словами, что когда-либо были ему сказаны, вставлял обратно в разорванную грудь и не плакал — не было в нем больше слез. И не скажешь, что даже сейчас у него все так безумно болело, все так гнило, что кожа превращалась в прокисшее молоко, отвратительно пахнущее и сдерживаемое разве что тонкой пленочкой из бактерий. Так он и стоял, между этими двумя, ярко сияя от собственной боли, так и не замеченной другими. Юнги хотелось бы, чтобы его просто обняли, но никто не сделал бы этого просто так, поэтому он откинул от себя все эти мысли и дал щелбан Тэхену. — Ты что, дурак совсем?! — начал он. — Как ты тут вообще оказался?! — Я? — юноша удивился. — Да я тут постоянный гость! — Что? Ты точно снова взял и нарвался на неприятности! Ты всегда так делаешь! — Ой, ну и что? Хотел бы Юнги сказать: «То, что людям, которым ты дорог, больно видеть тебя таким!» Хотел бы он сказать: «Я твой друг, но ты ничего мне не говоришь! Это потому что тебе я тоже не нужен, верно?» Хотел бы, но промолчал, только лишь еще раз ударил и тяжело выдохнул всю эту горечь. Юноша не обращал на это никакого внимания, поэтому он лишь потянул руку к Чонгуку и сказал ему: — Это нечестная победа! Давай еще раз! Они стали улыбаться и смеяться, из-за чего принц почувствовал себя совершенно лишним в этой компании, но тоже улыбнулся. Тэхен тут же стал отъезжать назад, чтобы начать гонку заново, а мальчик последовал его примеру, уезжая к старту с искрящимися глазками. Юнги оставалось только отойти и дать им дорогу, но они без каких-либо вопросов автоматически сделали его своим судьей, который должен был определить победителя «совершенно честно» и «беспристрастно». В итоге гонка началась снова, гонка по странным пустым коридорам безжизненной больницы. Подросток опустил руки, давая разрешение на старт участникам — и они тут же бросились в эту безжалостную борьбу, не замечая, как их судья сзади кривится от боли во всем теле. Он больше не мог сдерживать свои слезы, поэтому замер, начиная дрожать и ожидая, как его сухие впалые щеки наконец наполнялся соленым кипятком, словно оазисы в пустыне, но этого так и не произошло, поэтому он ударил себя по голове за такие беспомощные попытки привести себя в порядок и пошел к линии финиша. Так как больница имела форму квадрата, то пациенты поставили себе задачу обогнуть все углы и вернуться на то же самое место. В свою гонку они не включили Юнги, потому что в их мире не было места еще для кого-то. И тому ведь не должно было бы быть обидно, ведь фактически он тоже участник, фактически о нем не забыли, хотя он и должен был, по сути, просто стоять. В это же время сами парни неслись на всей скорости, выкрикивая друг другу какие-то глупые фразочки и ни на секунду не останавливаясь. Сначала лидировал Тэхен, но после он специально замедлился, притворяясь уставшим, чтобы дать мальчику обогнать его. Чонгук же, почувствовал вкус долгожданной победы, заулыбался и начал крутить колеса еще быстрее. Юноша тоже улыбался, глядя, как сердце его друга наполняется таким безмерным, бездыханным счастьем. Юнги, стоящий на старте, заметил две несущиеся фигуры и поднял руки, чтобы огласить победителя. Чонгук не удержал управление и начал болтаться из стороны в сторону, снова сбивая с ног своего бледного знакомого, буквально проезжаясь по нему колесами и со страхом оборачиваясь вниз. Тэхен вообще не заметил принца, поэтому тоже проехался по его ногам, падая со своей коляски и начиная ругаться на весь мир и смеяться. Подросток поднялся сам и поднял старшего, отряхивая штаны от грязи и замечая кровь на ногах. Забавно. Юнги подумал, что это очень смешно, потому что с ним все время так поступают. Из-за угла показалась медсестра. Обеспокоенная и растрепанная, она без слов схватила коляску Чонгука и побежала с ним куда-то, оставляя юношу в замешательстве. Надзиратель так и замер, протягивая руки вперед, к уходящему силуэту мальчика. — Как ты себя чувствуешь? — начал младший. — Да нормально, что мне, — безразлично отозвался он, снова мрачнея. — А у тебя все в порядке? — Конечно, — грустно улыбнулся Юнги, — все отлично. Сейчас я так счастлив. — А, ну хорошо, я тогда поехал. — Только… — тихо сказал подросток и продолжил: — Может, тебе не стоит привязываться к этому ребенку?.. Он славный, я уверен, но… — Но это не твое дело, Мин Юнги. Конечно, ты мой друг, но я сам решу, что мне делать, а ты решай свои дела, хорошо? Юноша раздраженно выдохнул, начиная бить руками по колесам и уезжая в свою палату, а принц так и остался там, среди одиноких коридоров. Никому не нужный король забытого всеми королевства. Сердце снова болезненно завыло, заскреблось о грудную клетку и волком свернулось внутри. Юнги зажмурил глаза, сдерживая эту боль, а потом снова ударил себя, решая, что больше он не позволит так обращаться с собой. Пусть лучше все вокруг умрут, пусть лучше все исчезнут из его жизни, но он больше не мог смотреть на то, как им пользуются, даже если это целиком и полностью его вина. — Эй, Тэ, — строго начал Юнги, чувствуя, как его глаза краснеют, — знаешь, если бы ты на самом деле считал меня другом, может, ты бы хоть раз попросил от меня правды, зная, что я всегда вру о своих «прекрасных» делах. — Давай не сейчас, пожалуйста, — окончательно ответил старший, закрывая за собой дверь в палату.

***

Она стояла в откровенном платье и радовалась, когда на нее пускали свои взгляды другие парни и другие мужчины, ей нравилось, когда на нее так любовно смотрели, открывая свои амбары сердца, чтобы показать, кто здесь главный, а кто здесь никто. И ей нравилось, когда другие возбуждались от одного ее вида: не зря же она столько сидела на диетах. Не зря она научилась делать все эти вещи. Но самым главным в ее жизни черным пятном оказался именно Ким Сокджин, потому что он не смотрел на нее с вожделением и не желал ее. И даже когда они занимались сексом — таким глупым и грязным, каким заниматься могут только подростки, — он не смотрел на нее, не смотрел на ее тело и никогда не говорил ей что-то ласковое, но делал это, стоило только этому чертовому Мин Юнги появиться в поле его зрения. И поэтому она ненавидела этого идиота, потому что чем она вообще могла бы быть хуже? Чем она могла бы быть уродливее? Девушка стояла и чувствовала, как на нее пялятся все вокруг, как мужские глаза оставляют на ней свой липкий след, чувствовала и злилась, потому что ее ненаглядный лишь печально смотрел на небо, еле-еле держа ее руку в своей, еле-еле чувствуя ее присутствие. Она злилась, поэтому отодвинулась от него в надежде, что тот заметит хоть что-то, однако он не заметил. И тогда девушка поднялась и стала идти дальше, но Джин даже тогда ничего так и не понял. Он был настолько погружен в какие-то свои мысли, что не смог даже уловить движение рядом с собой. — Эй, я ухожу, — громко сказала она. — Пока, — безразлично отозвался подросток. Разозлившись еще больше, она выплюнула свою обиду на асфальт и пошла дальше, а за ней начал разрушаться ее маленький мирок, основанный только на подлости и лжи. Разрушался и сам Ким Сокджин, утонувший в своем механизме тоски. Время стекало по улицам разноцветными красками и заполняло рассветом дома, выливалось из окон трупами и такими же трупами снова возвращалось на циферблат. Девушка била тяжелыми каблуками по асфальту, разрушая и без того ужасные дороги гетто, а тем временем плоскости земли и неба смешивались друг с другом, соединяясь в один большой хаос, но все это — за пределами ее глаз, все это — только в голове выжидающего ее Юнги, того самого, что разрушал их отношения. Когда она дошла до неосвещенной улицы, где разве что кошки могли их заметить, юноша выскочил из-за угла и схватил ее за руку, строго глядя ей в пустые глаза. Девушка вся скривилась от отвращения и зашипела, но Юнги ловко прижал ее к стене, закрывая рот рукой. В этот раз он не выглядел жалким или слабым, поэтому из ее глаз тут же полились горькие слезы, она забилась и завизжала. Ведь она умела быть сильной только перед униженными и оскорбленным, а когда тем надоедало быть такими, ей нужна была поддержка кого-то сильного. Но сейчас они были наедине. — Что ты мне там наплела при первой встрече? Кто там твои родители? Принц неожиданно превратился в волка, поражающего своими глазами. Злость девушки неожиданно перешла в безумный страх, потому что она видела в глазах Юнги только лишь желание уничтожить ее в пух и прах. Она больше не видела в нем ни капли той прежней доброты, только лишь надломленный стук, словно весь тот камень, из которого он состоял, наконец сломался под напором водопада тех невыплаканных слез. И теперь девушка видела в этом юноше только стекло и только расплавленный на заводе рассвет. — Отвечай мне, ты не в той ситуации, чтобы не делать этого, — он еще сильнее прижал ее к стенке. — Что ты хочешь?! Да, мои родители- — Механик и кухарка? — усмехнулся подросток. — Знаешь, врать нехорошо, особенно с теми, кто может выяснить информацию. — А что это ты резко таким дерзким стал?! Что, Джин наконец открыто заявил, что не любит тебя, да?! Она попыталась заглушить свое тревожное сердце смехом, на что Юнги лишь улыбнулся и многозначно приподнял брови. Из-за этого девушка начала дрожать, забываясь в своем смехе обо всем на свете. Ей никто не мог помочь, а родителям на самом-то деле было абсолютно все равно, где она сейчас и что с ней будет. Даже если бы ее на самом деле изнасиловали, они бы и слова не сказали, поэтому она точно знала: теперь она во власти этого сумасшедшего, смотрящего с такой дикой обидой на этот мир, что хотелось разбиться в его руках. Юноша достал ее телефон и разблокировал его, заходя в галерею и краем глаза замечая сотни фотографий с Джином, где у того настолько безжизненный и пустой взгляд, что и описать нельзя, нельзя вырезать. И мальчик прекрасно знал, почему он так смотрит, знал, но сейчас он больше не хотел думать ни о ком, кроме себя. Не найдя ни одной фотографии синяков, он улыбнулся еще сильнее и отбросил телефон в сторону, глядя ей в глаза. — Ты действительно настолько тупая, что просто… Просто хотела подать заявление, основываясь на словах? Ты что, впервые в гетто? Тут всем наплевать, если нет доказательств, а у тебя их нет! — он буквально выплевывал каждое слово ей в лицо, заставляя девушку дрожать все сильнее и сильнее. — Почему т-ты думаешь, — надломлено вскрикнула жертва, — п-почему думаешь, что у меня нет? Просто я не храню их в галерее телефона, я же не дура! — Нет, ты как раз-таки дура. — Ну как и ты, чертов педик! — Такой же педик, как и твой парень. Она снова скривилась, но Юнги больше не хотел слушать, он снова улыбнулся и достал из кармана лезвие и мыло, засовывая это ей под платье, отчего девушка чуть ли не закричала, но подросток лишь прошептал: «Поверь, тебе это пригодится» — а после из другого кармана достал пакетик с белым порошком. Его маленькая жертва забилась у него в руках, но принц уже сделал свое дело, отпуская ее и слыша звук подъезжающей полицейской машины. — Ты отвратительный, Мин Юнги! Ты отвратительный! — кричала она, беспомощно пытаясь отбросить пакет с наркотиками. — Да, я знаю, — глухо ответил Юнги и сорвался с места. Из-за угла он видел, как полицейские забирают это плачущее тело и как они уносят его в машину, а руки ожили, забились в истерике, руки стали дрожать. И день покатился слезами по городу, заполняя улицы, покатилось снова время, заполняя легкие до самых краев, чтобы те лопнули, как шарики воздушные, чтобы одна только резина затянула весь мир в свою пучину ужаса и боли. Юнги скатился вниз по кирпичной стене и начал снова и снова бить себя по голове, потому что он ужасный человек, потому что он решил свою проблему самым отвратительным способом, потому что он на самом деле отвратительный. И он избивал себя, чтобы хоть как-то наказать, потому что знал, что всем на него наплевать. Он хотел бы думать только о себе и быть эгоистом, но все равно был слишком добрым, поэтому не мог сейчас не корить себя за все, что натворил.

***

Идеальный сын. Идеальный студент. Всеобщий любимчик. Отец так гордился, когда узнал, что Джин устроил «пидорам из школы», так гордился, что даже дал ему денег за это, обнял и поцеловал в макушку, говоря: «Ты моя гордость». Конечно, Ким Сокджин — гордость всей школы, всего этого двора. Единственный человек с отличными оценками, президент класса — что только нельзя было бы сказать про него. И актер хороший, и певец, и активист — просто само совершенство. И это совершенство каждый день пило напропалую, пил, чтобы выблевать всю свою идеальность и снять со своей головы корону. Он не видел Юнги уже несколько дней, потому что тот умудрялся заскакивать в дом незаметно и так же незаметно убегать оттуда. В это время окна их фургона были намертво закрыты, поэтому идеальный сын не мог увидеть то, что оскверняло его совершенство, но от этого вкус алкоголя становился еще сильнее, от этого хотелось пить еще больше. И юноша пил, потому что никто не мог утолить его боль. Юнги был таким смелым, он мог заявить о себе, мог быть самим собой, даже если его все ненавидели, а Джин ничего не мог, поэтому сейчас он был пьян. Юноша стоял около незнакомого ему особняка и держал в руках бумажку с написанным адресом. Проверив несколько раз, все ли он верно понял, Джин начал стучать в грузную железную дверь, ржавую в некоторых местах, в некоторых местах побитую чем-то. Двор выглядел безжизненным и печальным, он сиял своими уродливыми красками: грязная изумрудная трава, сгнившая бордовая рябина, малинники с черными пауками и серое одиночество камней. Среди остальных богатых домов этот выглядел как заброшенный дворец. Свет тоже не горел, но юноша попытался не думать об этом, просто продолжал равномерно стучать в дверь до тех пор, пока ему не открыли. — Ты все-таки пришел, — улыбнулся Хосок, — какой хороший мальчик. — А сколько вы мне заплатите? — Сколько ты хочешь? — Ну… Двадцать? Художник кивнул и пустил его в свой темный дом. Внутри все было настолько пыльно, что Джин начал кашлять, но его тут же пихнули, чтобы он шел дальше. Работа есть работа — на алкоголь денег выпрашивать точно не у кого. И даже если об этой работе договорился Юнги, подросток собирался сделать все, что было в его силах, чтобы вырвать эти деньги. Но Чон Хосок совершенно точно не вселял доверия, потому что у него были сумасшедшие глаза, дрожащие руки и испачканная краской одежда. Он словно был одержим чем-то, поэтому это чертово совершенство умирало от плотности воздуха в этом особняке. Оголяя туман и разрушая стекла, картины, развешенные по всему дому, заливали время кровью, заставляя раздеваться даже самых невинных девочек в свои-то двенадцать. Пошлая опера, оной были изрисованы уголки комнат, заросла плесенью и покрылась паутиной. Богема окружающей местности стала маленькой шизофренией и пауками поползла по окнам, а фашизм головного мозга заполнил все фотографии, раскиданные по прогнившему полу. Некогда это место цвело, но сейчас и оно, и ее хозяин напоминали какой-то оживший ночной кошмар. Хосок улыбался, весело утягивая гостя в свою студию. Маленький карнавал начал сие деяние. Дверь захлопнулась — и перед Джином открылись страшные картины с отрезанными телами, с кровью, с вырванными глазами. Художник был безумно счастлив, увидев, какое выражение приняло лицо юноши, как все его мысли посыпались из ушей, а глаза выпали и растеклись по полу, чтобы не смотреть друг на друга. — Это ведь ваша фантазия, да? — спросил юноша, делая шаг назад. — Конечно, но есть одна картина, там не фантазия. Самая последняя. Джин с ужасом подошел к этой стопке и начал листать отделанные рамками холсты, замечая кровавую картину в конце. Достав ее, чтобы лучше рассмотреть, на ней сияло такое родное лицо Мин Юнги, облаченного в легкую рубашку, из его глаз лились слезы, а все тело было изуродовано синяками и ушибами. Хаотично нанесенные раны зияли и превращались в прекрасные маки, разбросанные по всему периметру кожи. Из лица рос шиповник, а в глазах выросли фиалки. Подросток смотрел на это, а руки его дрожали и гнили, падая вниз. — Нравится? Он сам попросил нарисовать слезы. Сказал, что не умеет плакать. Кажется, плакать он хотел именно из-за тебя, Сокджин. Хосок улыбнулся, позволяя этим словам заполнить комнату, а потом указал пальцем на стопку картин, которые нужно было забрать. Шокированный юноша ничего не мог с собой сделать, просто стоял и дрожал, надеясь, что сейчас потолок обрушится на них, что его съедят мокрицы, что он умрет где-нибудь под жестокими фразами этого человека. Он смотрел на картину и понимал, что ему никогда не искупить своей вины, но он и не должен был этого делать. Потому что это сам Юнги пустил свою жизнь по лезвию ножа, он сам сделал выбор, он не захотел притворяться, поэтому Джин ничего ему не должен. — Забери это и сожги. Оставь только картину со своим другом. — Он мне не друг. — Ах, точно, прости. Кто он тебе? Возлюбленный? — Никто. Ответ стукнулся о стенки и разразился громом. Юноша держал в своей голове мертвое море, а художник мечтал уничтожить его, потому что даже для него тот печальный взгляд принца казался непосильной ношей. Продолжая смотреть своими огромными безумными глазками на юного гостя, Хосок подождал, пока сильные руки юноши возьмутся за стопку картин, а после зверски улыбнулся. Сначала все шло нормально: Джин переносил уже ненужные вещи и складывал их в одну большую кучу во дворе, пытаясь не замечать, как по нему ползут маленькие пауки и как большие наблюдают за всем, что делает незнакомец. Художник особо не следил за тем, что делал подросток, потому что у него был свой собственный план. И из-за того, что все это крутилось у него в голове, мужчина с нетерпением сжимал спички в своих руках. Вскоре юноша наконец-таки смог донести все свои картины, но вдруг в его голове промелькнула странная мысль. Он посмотрел на Хосока и не увидел ни слабых рук, ни каких-то ран. — А почему вы заплатили мне за то, что могли сделать сами? Художник не стал отвечать, лишь достал канистру с бензином и стал поливать картины горючей жидкостью. Не медля и секунды, он тут же зажег спичку и кинул спичку на землю, позволяя всему воспламениться и взорваться. Безумно улыбнувшись, он положил руку на плечо Джина и стал смотреть на это горящее ничтожество. Часы забегали в обратную сторону, перематывая время назад и показывая, насколько прекрасна могла бы быть жизнь, если бы не одиночество и страх. В следующее мгновение рука Хосока соскользнула и оказалась на пояснице подростка. Художник с силой пихнул своего гостя прямо в пламя. Чудом сумев увернуться и обжечь только руки, Джин даже на ноги подняться не успел, как Хосок достал лезвие, прикрепленное к кисточке, и начал идти на него с безумными глазами. — Ч-что вы делаете?.. — Знаешь, я так люблю Юнги, я его так безумно люблю. Так почему же он должен страдать из-за тебя? Юноша тут же ударил художника ногой в области паха и поднялся, вылетая из дома что было духу.

***

Пьяное глупое тело. Юнги стоял на пороге своего дома и видел, как его отец шатается и улыбается. В своих руках он сжимал игрушку в виде котенка, он сжимал ее грязными пальцами и продолжал смотреть на сына, икая от холода и не имея возможности устоять на одном месте. Мальчика резко оттолкнула женщина, выбежавшая из дома и набросившаяся на мужа. Они сплели свои тела и начали целоваться, а подросток так и стоял на пороге, глядя на свое несчастье. Мужчина, которого он так сильно любил, его единственная радость, его дорогой отец. Все это было не про того, кто стоял сейчас перед ним в таком ужасном виде: грязная изорванная одежда, испачканное лицо, вонь и разбитые очки. Не такого его Юнги ожидал увидеть после стольких дней отсутствия и громких речей о деньгах, которые принесет. Он обещал, что придет с пакетом еды, что у них все будет хорошо, но все, что этот мужчина принес с собой, заканчивалось на этом плюшевом котенке. Юнги подскочил к отцу и стал осматривать его карманы, понимая, что в них нет ничего кроме грязи. Тяжело вздохнув и снова сдерживая свой крик, мальчик отскочил обратно и утопил это ничтожество в своих разочарованных глазах. И почему он вообще так сильно его любил? Потому что он все время врал ему обо всем? Мальчик точно помнил, что ни одно свое обещание этот человек так и не исполнил. Помнил, как еще в детстве отец казался ему сильным, настолько сильным, что в глазах ребенка так и сияло солнце, что оно забиралось под кожу и там устраивало танцы. И сам Юнги становился одной большой дискотекой. Помнил, как пару лет назад ему обещали вкусный шоколадный торт, который в итоге мужчина хоть и купил, но отдал цыганским детям, попросившим у него милостыню. — Пап, а где еда? — Сынок, понимаешь… — Ты обещал принести нам целый пакет, папа, ты обещал. — Солнышко, ну разве в этом счастье? «Будь со всеми добр, всегда помогай другим, счастье твое состоит из счастья других людей», — мужчина всегда твердил одно и то же. И раньше подросток верил в это, но сейчас, когда все вокруг вытерли о его хрупкую душу ноги, когда все вокруг посчитали своим долгом разбить ему сердце и украсть его позвоночник, оставляя лишь лужицу грязной крови, юноша уже не мог понимать этого. Его отец всегда был добр, именно поэтому сейчас его сын такой худой, именно поэтому у их семьи ничего нет. От доброты одни только беды. Никто никогда не был добр с ними, так почему Юнги должен отдавать последнее? Юноша выдохнул так, словно он сейчас заплачет, из-за чего его мать взбесилась. Она подбежала к сыну и схватила его за волосы, начиная тягать в разные стороны и что-то говорить срывающимся голосом. И добрый отец даже не попытался защитить своего любимого сына, просто стоял и смотрел на то, как она бьет его головой о стенки фургона, смотрел и шатался, сжимая этого глупого кота в своих руках. Мальчик укусил ее за запястье и сорвался с места, прячась за отцом. — Почему ты позволяешь ей приходить сюда? Она ведь тебя бросила, папа! — Ну, а куда ей идти, сынок? Она же сумасшедшая. — А куда идти мне?! Ты подумал обо мне?! — Солнце, мы всегда найдем место, главное жить по совести. Мужчина вложил грязными руками котенка в руки сына и потащил свою тушку в дом, падая на полу и начиная блевать. И что мог сделать мальчик? Он просто тяжело вздохнул, понимая, что ничего не будет. Ничего никогда не будет. Он никому не нужен. Юнги схватил биту и начал бить ей по стеклам фургона, заставляя свою мать взволнованно носиться вокруг. Небо рухнуло, превращаясь в руины. Земля начала разрушаться, распадаясь на атомы. И облака зарыдали, забились в истерике. Паническая атака землетрясением. Подросток бил этот чертов фургон до тех пор, пока его лицо полностью не засыпало осколками, а после — удар по украденным раскладушкам, после — протяжный стон. Женщина спряталась около мужа, выкрикивая страшные проклятия и пытаясь успокоить сына, но терпение того окончательно лопнуло. Вскоре из соседнего дома выбежал отец Джина. Юнги повернулся и заметил, что они оба — и мужчина и его сын — стоят и с ужасом смотрят на то, как подросток превращает свой же дом в груду бесполезного железа. Но принца уже ничего не могло остановить. Соседи попытались выхватить биту из его рук, но мальчик с силой ударил по животу своего бывшему лучшего друга, ударил мужчину по рукам и снова замахнулся на единственное целое окно в фургоне, а после выбросил биту, свалился на землю и стал орать, катаясь по траве и хватаясь за свое сердце. Юнги было не просто больно, не просто обидно. Он умирал под весом собственного тела, он умирал, и никто не мог остановить этот процесс: все хотели, чтобы он погиб. И мальчик хватался за свое горло, начиная орать еще и еще. Ни соседи, ни его родители не знали, что делать, поэтому просто спрятались, словно крысы последние, заткнули уши, чтобы не слышать этого. Крысы разбежались, оставляя после себя абсолютное ничто и позволяя подростку бить себя по лицу со всей силы. Вскоре голос слюдой разлился по небу. Перламутровые осколки сложились в полумесяц и бабочками разлетелись по кошмарам. Юнги поднялся, закрывая рот рукой, чтобы ни один крик больше не вырвался, но все эти чувства продолжали пропускать его органы через мясорубку, превращая жизнь в сущий ад. Мальчик поднялся и, подхватив этого тупого плюшевого котенка, побежал к своему брату пешком. Ведь он-то его поддержит, он-то найдет для него хотя бы капельку своего времени. Ведь единственное, о чем просил мальчик, — объятие. Это все, чего ему хотелось. Его нужно было просто обнять, чтобы не слушать эти отчаянные крики, но крысам было проще спрятаться и доставать из себя нутро, зализывая свои мелкие ранки, чтобы не обращать внимание на огромную кучу вывернутых наизнанку органов. Юнги бежал все два часа, прижимая к себе игрушку, бежал, истекая кровью, но только-только оказавшись у двери и открыв ее, мальчик понял, что ему здесь не рады. Потому что над голым Чимином нависал тот самый Ким Намджун. Потому что тело его брата было покрыто засосами и синяками, а его взгляд строго смотрел на непрошенного гостя. И танцора не интересовали ни потрепанный вид, ни раны на лице, ни этот котенок в руках — ничего. Чимин лишь произнес: — Что ты здесь делаешь? И этого хватило, чтобы мальчик захлопнул за собой дверь и обнял себя руками, впервые за долгое время начиная по-настоящему плакать.