Что было правдою во сне, что было ложью?..

Катарина была точно такой же, как той весной, когда они говорили о смерти Оллара. Осунувшееся детское личико, бесформенный серый балахон и отвратительно-мышиная вуаль на пышных волосах, темные, почти неестественно-темные тени под глазами, унылые янтарные четки в бледных пальцах, и черно-белая шаль на плечах. Она была точно такой же, изменилось лишь одно – теперь Дикон знал цену ее словам. Он ждал, пока она простится с телом мужа, но не чувствовал ни возбуждения, ни страха от предстоящего разговора. Лишь ноющая пустота и давящая беззвучием тишина. Потрескивали зажженные свечи, тихо переговаривались люди, но все это было не в счет. Камни умолкли, и все стало другим. Катарина заговорила первой: - Герцог Окделл, мне сообщили, что именно вы настояли на том, чтобы мне позволили проститься с супругом... – произнесла она надрывным шепотом. – И что именно вы были последним, кто говорил с ним. - Эрэа, давайте пройдемся по саду, - выдавил Дикон неожиданно севшим голосом. А ведь еще мгновение назад он был уверен, что ни капли не взволнован! - Сад Багерлее безобразен по сравнению с дворцовым, но там нас по крайней мере никто не услышит. Она тяжело вздохнула и кивнула с таким отчаяньем, что Дикон засомневался, могла ли эта хрупкая и несчастная женщина быть столь жестокой и циничной? Может, ему все пригрезилось, а на самом деле... Холодный зимний воздух отрезвил, согнав наваждение. Дышать стало легче, говорить тоже. - Я хотел бы, чтобы вы выслушали меня не перебивая. Если вам станет дурно – предупредите. У меня с собой мориская соль из запасов герцога Алва. Пахнет отвратительно, но приводит в чувство во мгновение ока. - Его убили?.. – произнесла Катарина потеряно. - Я намерен говорить о вас. Вы теперь не связаны узами брака, и я желаю, чтобы вы стали моей женой. - Как вы можете говорить об этом, когда тело моего супруга еще не предали земле... Я могла бы стать твоей матерью… Твоя любовь… твоя настоящая любовь еще заплетает куклам косы. - По воле Фрациска Оллара, Женевьев Окделл отдали за Гвидо Ларака, когда тело Святого Алана еще не успело остыть. Круг завершается. Альдо согласен провести обряд сейчас же. Это будет правильным завершением времени Олларов. - Вы сошли с ума, Окделл. - Вовсе нет. Просто я прекрасно знаю, чего хочу, и намерен это получить. И не стоит падать в обморок, запах мориской соли вам не понравится. - Я не желаю больше с вами разговаривать. Вы сошли с ума! Катарина резко развернулась и направилась прочь из сада, но успела сделать лишь пару шагов, как Дикон схватил ее за руку. - Не стоит, если хотите сохранить того ребенка, что носите под сердцем. Вы ведь надеетесь на мальчика, не так ли? Я признаю его своим, равно как и всех отпрысков Фердинанда. Откажетесь – потеряете всех. - Вы мне угрожаете? – произнесла Катарина с неподдельным изумлением. – Вы? Мне? Сын Окделла еще глупее отца... Ричард, - тон сменился на мягкий и сожалеющий, - ты ничего не понимаешь и говоришь ерунду. Ты живешь, словно… в яйце. Изнутри оно золотое, а что снаружи, ты не видишь. Твоя сказка позволяет тебе все, в ней нет ничего, кроме тебя, но ты цел, потому что тебя защищает скорлупа. Если б не Робер с Карвалем и не Алва, ты лежал бы в могиле. - Я не угрожаю. Я просто описываю ваше будущее. - Мерзавец... - У меня были хорошие учителя. Впрочем могу пообещать вам, что не буду вас брать ни на рабочем столе кансилльера, ни на каких иных столах. И шпагу тоже буду снимать до того, как задрать вам юбку. Да и денежные дела буду решать в иное время, а не тогда, когда собираюсь набить вам брюхо. Более того, как и Ларак я обещаю не требовать исполнения супружеского долга, пока длится траур по первому мужу. - Вы безумны... – Катарина попыталась вырвать руку, но тщетно. – Я закричу. - Кричите. Тогда все узнают о вашем происхождении. Королевой Талига нельзя родиться. Королевами становятся герцогини и иностранные принцессы. Ваши дети – дети мещанки, ложью пробравшейся к трону. Защищать их и саму лгунью никто не будет. Госпожа Оллар не выйдет отсюда живой. Робер уже уехал, Придд тоже. Тут только люди Альдо. И мои. - Ты не посмеешь. - Хотите проверить? Фердинанд мертв. Герцог Алва – тоже. Хотите продолжить этот список? Говорят, у бывшей королевы слабое сердце. Самоубийство мужа, следом за ним – самоубийство любовника. Тут и ребенка потерять недолго. А затем и самой скончаться. Альдо эта смерть будет на руку – вы ему мешаете, он и сам собирался убрать вас из игры. Робер ничего не узнает, он слишком занят Олларией и куртизанкой. Для других вы уже никто. Дикон говорил почти спокойно – слишком много раз он проговаривал эти слова про себя, теперь же, произнесенные вслух, они не вызывали никаких эмоций. Эмоции схлынули, как только он заговорил о том, к чему готовился. Но от сказанных Катариной слов все равно было тошно. Он не ошибся - в этом не ошибся. Даже почти что блеф о незаконнорожденности королевы оказался правдой. И все те мерзости, что он услышал в той жизни, все это... - Вы делаете мне больно, - пискнула Катарина. - Сожалею, эрэа. У меня нет выбора. Выбор сейчас есть только у вас. Альдо не оставит в живых вдову Оллара, тем более, беременную. А герцогиня Окделл может уехать в Надор и спокойно родить там сына. Айрис сопровождала бы вас в дороге – она давно собиралась домой, а это хороший повод не медлить. Вы и ваш сын будете живы. И, возможно, счастливы. Альдо рад повторить то, что сделал Франциск – брачный обряд почти что над могилой. И это ваш шанс спастись. Вместе с ребенком. * * * Наутро Спрут явился с девятью солдатами своего полка и, как всегда, очень не вовремя – именно в тот момент, когда Айрис решила, что скандал – лучшее начало поездки. На этот раз обошлось без расцарапанного лица, но настроение от слов сестры окончательно испортилось. К тому же следом за Айрис вознамерились увязаться дочка Арамоны со своей мамашей, и отбиться от них окончательно не удалось – девицу пришлось взять, а мамашу осадить: - Герцогине Окделл не требуется дуэнья, когда та едет с мной и моей женой. И, уж тем более, не требуется дуэнья, навязанная нашей семье герцогом Алва. Мир его праху. Стоило разобраться с бесполезной дуэньей, как Катарина потребовала, чтобы карет было две: одна для нее и для Айрис с девицей Арамона, вторая – если герцог Окделл решит продолжить путь не верхом. Что ж, он и так заранее приказал готовить именно две кареты. Пусть Катарина считает, что это сделано по ее просьбе, если ей так проще. На козлах будут люди Придда – так, действительно, надежнее, чем брать слуг из особняка. Спрут со своими солдатами ехал впереди, за ним следовали две кареты и повозка с телом Ворона. За повозкой понуро рысил мориск Алвы, притихший, но зло огрызающийся, если его пытались оттеснить от гроба. Дикон ехал последним. Сона хотела идти рядом с Моро, Дикон не был против. Камни молчали, и верить в хорошее удавалось с трудом. Они выехали из города едва рассвело, снег монотонно скрипел под копытами лошадей, день обещал быть пасмурным и хмурым. Айрис больше не пыталась заговорить с ним – наверняка Катарина уже успела разыграть перед нею и девицей Арамона сцену «Ричард не так уж и плох... Вчера я просила его взять вас и Селину со мною...». Это Дикона устраивало – разговор с сестрой ничего не даст, только разозлит и расстроит его еще больше. Лучше молчать и не смотреть друг на друга. В паре часов езды от Олларии, они нагнали двух монахов, медленно бредущих по дороге. Один из монахов окликнул Дикона и попросил позволения примоститься на телеге рядом с гробом – они направлялись в дальний приход, и путь им предстоял неблизкий. Дикон облегченно вздохнул и улыбнулся просителю как мог радушно: - Вторая карета сейчас пустует. Можете расположиться в ней. Тогда вместе с вами нас будет шестнадцать. Это хорошее число, и оно должно принести нам удачу. Помочь монаху в пути – к легкой дороге. Монахи скомкано поблагодарили и поспешили воспользоваться предложением, пока герцог не передумал. Дикон улыбался и твердил про себя, что теперь все точно должно сложится удачно, что камни просто обязаны очнуться к полудню, когда они доедут до Старой Барсины. Он еще услышит голос Скал, и голос этот будет спокоен и ровен. А потом камни и впрямь зазвучали, но спокойствия в них не было. Была нарастающая тревога, был страх. Не злость, как когда Скалы возмутила нарушенная клятва крови, не предупреждение об опасности, как в тайном ходу. Что-то другое. Новое. Тоже предупреждение, но о чем-то ином? О чем? И почему камни заговорили именно сейчас? И что происходит? Дикон пытался найти ответы на роящиеся в голове вопросы, но только больше нервничал и запутывался. Нет, он так больше не может. До Старой Барсины они так не доедут, нужно что-то сделать сейчас. Прямо сейчас, не медля. Он крикнул кучерам остановиться, осадил Сону и спрыгнул на землю. Замки на гробе были декоративные и должны были открываться без ключа, но от холода их заело. Гроб сколачивали за одну ночь, поэтому замки не были идеально отлажены, да и сам он оказался внутри несколько меньше, чем требовалось. - Прекратите. Дикон повернулся на омерзительно спокойный голос у Спрута и только тогда заметил, что Спрут наставил на него пистолет. - Окделл, что бы вы ни натворили в Олларии, сейчас вы среди моих людей. Королева полагала, что вы безумны, сейчас я имею неудовольствие в этом убедиться. Оставьте тело герцога Алва в покое, иначе живым до Кольца Эрнани вы не доедете. - Придд, мне некогда вам объяснять, вы потом все поймете! Щелчок взведенного курка - вот и весь ответ. На пару мгновений стало тихо, а потом раздался глухой удар. Следом еще один. Придд замер – звуки шли от гроба. Дикон спешно развернулся к замкам, со злости вскрыл последний почти что сразу и тут же сдвинул крышку в сторону. Обошлось. Когда Дикон помогал Алве выбраться из гроба, Спрут сделал несколько шагов назад, но револьвер все-таки убрал. На живого Ворон походил мало – лицо было изжелта-бледным, словно из воска. Алва сделал несколько нетвердых шагов к обочине, Дикон поддержал его, чтобы тот не рухнул в сугроб. Стоило им чуть отойти от дороги, как Алва рухнул на колени и его вывернуло, и Дикон задним числом перепугался – в узком тесном гробу эр Рокэ не смог бы даже перевернуться на бок, такая сильная рвота его бы просто убила. Мерзкая и жуткая смерть. Вот от чего так паниковали камни... Между смертью и жизнью граница порой размыта до едва различимой грани. Смерть не плачет, а в Лабиринте у Синеглазой на щеках блестели дорожки слез, две капли упали на каменный пол и стали камнями – бледно-голубыми сапфировыми горошинами. Тогда, в темном и мрачном зале Лабиринта, Дикон точно знал, как их потом можно будет использовать. Знал, но боялся в это поверить. Знал, но не представлял, чем ему может быть полезно это знание. Четыре раза по восемь часов между жизнью и смертью – вот что дает такая слеза. Сутки и еще восемь часов. Дикон не рискнул бы проверить это на деле, но выбора не было. План эра Рокэ был безумен, как и все его планы. И так же успешен. Фердинанд и сам понимал, что уже не жилец и что со дня на день Альдо решит избавиться от короля, которого далеко не все державы считают бывшим. Письмо от Алвы, подробное и с четкими указаниями, что и как делать. Удачно подвернувшаяся тема для разговора, который под конец почти что превратился в монолог – Фердинанд мычал в ответ что-то согласное, не вникая в смысл слов Дикона. Король читал письмо Алвы, а Дикон говорил о том, о чем говорить было проще всего – о Дидерихе и его драмах, разных, но равно благородных. «Принц Норуэгский» - королева предает и мужа, и сына, от короля остается лишь призрак, но призраки умеют говорить и правду не остановить даже смерти. Скалы честны, а Окделлы никогда не служит лжи. «Алессио и Паола» - примиряется непримиримое, и пусть даже исход трагичен, он лишь ошибка, а не предательство. Окделлы могут ошибаться, но явная подлость – это к Приддам и Штанцлерам. И к Катарине. «Зимняя сказка» - ложное обвинение приносит обвинителям лишь беду, но правда обязана восторжествовать, а ошибавшийся должен иметь шанс все исправить. Окделлы могут ошибаться, но своих ошибок они не повторяют и долги отдают. Тем более – долги Чести. Король перечитал письмо Алвы четыре раза, а после сжег. Бумага корчилась в пламени, а Дикон все говорил. О Дидерихе и Катарине. Фердинанд его не слушал. Но вот указаниям Алвы последовал в точности. У Наля было четыре раза по восемь часов и совет, как найти Джаниса со Двора Висельников. Альдо, даже если и узнал бы о том, кто именно рыл могилу «Оллару», вряд ли был бы против – речь же о свергнутом короле, место могилы которого следует забыть. Висельники с легкостью подменили тело в безликом гробу, добыли монашеские балахоны и помогли выбраться из города. Правда, эр Рокэ хотел, чтобы Спрут все знал и помог организовать наступление, но Дикон решил иначе – кто этих скользких Приддов знает, сегодня они поднимают восстание и подбивают других на убийство, а завтра отсиживаются в своем особняке и в ус не дуют... Лучше было бы оставить спрута в Олларии. Но не вышло. О Катарине эр Рокэ тоже не говорил ни слова, но не отомстить ей в духе Ворона Дикон просто не мог – поставить зарвавшуюся мещанку на место, но все же спасти от мести Альдо. Как только бы тот узнал, что Фердинанд жив и бежал, а оставшаяся в Олларии Катарина беременна... Камни молчали не потому, что случилось непоправимое! Они просто замерли вместе с жизнью в теле Ракана! Но почему эр Рокэ очнулся на несколько часов раньше? Кровь Раканов? Невосприимчивость к ядам и зельям? Что-то еще? Дикон понимал, что гадать уже бесполезно, главное, что опасность миновала. Они успели. Самое сложное уже позади. Алва протер снегом лицо и медленно поднялся на ноги. Тихо подошедший Придд тут же протянул ему теплый шерстяной плащ. - Благодарю, герцог. Дикон все ждал, когда же Алва заговорит и с ним, но получил лишь короткий вопрос: - Фердинанд и ваш кузен уже в карете? Дикон радостно кивнул. - Прекрасно. Герцог Придд, проводите меня до той кареты. Мне следует просветить вас по поводу происходящего, раз уж герцог Окделл счел это ниже своего достоинства. Через несколько часов они сделали небольшой привал, но Алва не стремился говорить с Диконом, а навязываться было глупо. И бесполезно. Из всех людей, тут он нужен только Налю. Кузен взахлеб рассказывал, как он встречался с Джанисом, как страшно было беседовать с висельниками, как жутко было сидеть в каком-то старом полуразвалившемся доме и ждать, когда же очнется Фердинанд. Он в лицах рассказывал, как они выходили из города, как все дрожало внутри, когда пришлось идти мимо городской стражи, как он обрадовался, когда увидел Дикона и понял, что все получилось. Дикон кивал и пытался поддержать разговор, чтобы и самому хоть немного заразиться радостью кузена. Не удалось. Напротив, он вздохнул с облегчением, когда Алва сказал, что пора трогаться в путь, и Наль поспешил к карете. Камни были спокойны, их ничего не тревожило и не возмущало, но легче от этого не становилось. Алва не забыл и не простил. Более того, кто знает, может и вспомнил что-то из той жизни, пока его тело не принадлежало миру живых. Вспомнил, и теперь тем более не простит. «Я бы с удовольствием перерезал вам глотку за все, что вы натворили. К сожалению, это не то желание, которому я могу себе позволить следовать.» Убить Повелителя Скал накануне Излома он не может. Может только игнорировать его успехи и придираться по мелочам. Спрут ничем не рисковал, он отправился в поездку исключительно по воле Альдо. Всего-то и сделал, что вовремя принес из кареты теплый плащ. Но к нему Алва расположен и готов похвалить за каждую малость, а его, Окделла... Глаза защипало. От обиды, как в детстве. Он поставил на кон и собственную жизнь, и жизнь Наля. Если бы что-то пошло не так, выход был бы один – смерть. И ведь даже о Нале Алва побеспокоился! Но не о нем. Для него в карете места не нашлось. Все, кто ему был дорог, или предавали, или – вот так. Матери нужно воплощение ее идеалов, а не живой Ричард Окделл. Сестра ненавидит. Отец не в счет, он погиб слишком рано. Робер считает его дураком. Катари... «надорский болванчик» - этим все сказано. Штанцлер – мразь. Альдо... Альдо лгал в глаза, а после и вовсе приказал убить. Не вышло – понадеялся, что убьют другие. Сюзерен даже глазом не моргнул, отправляя его на смерть. Ясно же, что кэналлийцы убийцу своего соберано вздернули бы на первом же суку. Тем более, про первую попытку отравления они знали. Это стало последней каплей. Можно было попытаться забыть о том, как Робер рассказывал ему и Альдо о планах Адгемара, которые старый лис так и не смог воплотить. Красный кошачий корень, мучнистый белокопытник, моча южно-гаифского барсука и кагетская белая полынь – смешение их запахов не слишком заметно для людей, а вот лошади от него впадают в панику. Адгемар надеялся использовать это в бою, чтобы его пехота начисто разбила конницу противника, но Алва не дал ему этой возможности. Робер отдал сюзерену и флакон с воняющей серой жидостью, и мешочек с сухой полынью. Белокопытник и кошачий корень росли и в окрестностях Олларии. Все просто. Но как же хотелось бы об этом забыть! Он был готов умереть за Альдо, но сюзерен его предал. Альдо использовал его точно так же, как Штанцлер и Катарина. Все использовали. Даже Алва. Ракану не нужен Ричард Окделл, ему нужен «надорский болванчик», покорно исполняющий приказы. До Излома. А после – можно свести счеты. Дикон зло усмехнулся. В конце концов, он сам требовал от Алвы дуэли. Теперь он уже не оруженосец, значит, дело за малым – Излом. После Излома все закончится. Дикон сам не заметил, как оказался далеко впереди от людей Придда. Хотелось ехать быстрее, а не плестись в хвосте, вот он и подстегнул Сону. Солдаты Придда его не окликнули, и он решил не останавливаться. Дорога шла по прямой, остальные нагонят его чуть позже, зато хоть сколько-то времени он побудет один, а не с теми, кому он не нужен. Только он, Сона и зимняя дорога, камни на обочине которой укрыты теплым слоем снега. Изредка можно было увидеть внушительные валуны в тяжелых снежных шапках, но с гордо обнаженными серыми боками. Валунам не нравилась эта скачка, вот они и ворчали, как старая кормилица, которой хочется, чтобы ребенок сидел на скамеечке и не бегал.