Золотые мальчики

Огненный свет утреннего светила заполняет комнату яркими всполохами весенней радости. Мир за окном оживает, рассеиваясь под ногами остатками грязных пятен съеденного солнцем снега и последними залпами минусовой температуры. Из приоткрытого окна доносятся гудки автомобилей и редкие залпы сигнализации, особенно громкие вскрики прохожих и шум бесконечных моторов. Мир дышит в комнату потеплением, и каждый звук оседает на стенах, скатывается к полу и поднимается к потолку удушающим раздражением. Саша глубже укутывается в одеяло, с подбородком уходя в теплоту, поджимает пальцы замерзших ног и не спешит открывать глаза, обжигаясь бессмысленностью этого действия. Утро скачет в голове разнообразием звуков и пробуждением города, разъедает виски грузной тяжестью людской свободы и непринужденности, Саша жмурится в порыве отбросить от себя понурые мысли и тянется к выключателю. Щелчок оповещает о загорании светильника. Головин открывает глаза и… ничего не меняется. Опоясывающая, съедающая заживо темнота кружит необузданным зверем. Неуправляемая и убивающая своей обреченностью, она не прекращается, существует с ним изо дня в день и не спешит уходить. Головин захлебывается ощущениями, каждое утро одинаково, с садистским упрямством не принимая ее всевластия, безнадежно щелкает выключателем, и лампочка светильника то загорается, то потухает вновь, пока сам Сашка безуспешно и обреченно пытается нащупать в пелене всепоглощающей темноты капельку тусклого света. Отстраняется от края кровати и переворачивается на спину, больно сжимает в руках растрепанные пряди светлых волос, сгибает ноги в коленях и широко раскрывает глаза, смотря прямо перед собой, утопая снова и снова в пугающем до остервенения мире, который своей чернотой вытягивает из него кислород. Головин не спешит подниматься, тлея в бренности и никчемности собственных будней, один за другим проезжающих по ушам одинаково мутным пятном обреченности жизни. Ему ничего не светит. Откровенная, пугающая и острая пустота перед глазами удушает и растворяет в себе все залпы былого азарта и радостей, отбрасывает в дальний чулан за ненадобностью стремления и желания, оголяя единственное и особенно осязаемое — дожить до вечера, дожить до следующего дня. Зачем-то доползти до следующего года и далее-далее, пока однажды, наконец-то, мир не сжалится над ним, и вечная оправданная темнота не захлестнет его внутренности закономерным спокойствием. Квартира осязается под руками привычными стенами, углами столов и обивкой диванов, пол охлаждает босые ноги ледяным кафелем ванной, и Головин на ощупь привычным движением собирает с полочки зубную щетку и пасту. Умывание освежает, и Сашка поднимает голову, улыбаясь своему отражению в зеркале, влажной ладонью оглаживая в нем невидимые очертания собственного лица. Там где-то он, смотрит на себя и сумасшедше улыбается, тлея в отчаянной безысходности и бессилии, беспомощно проводит дрожащей рукой по зеркалу, мажет много выше лба, пронзая пустоту и беспорядочно, урывками выдыхает воздух из легких. Бредет босыми ногами в кухню, натыкается на неприкрытый вчера шкаф и с досадой громко хлопает дверцей, шлепает по липкому полу, останавливаясь у газовой плиты. Ощупывает уровень воды в чайнике и не без труда с привычной уже сноровкой зажигает конфорку. Вытягивает из холодильника кусок колбасы, наклоняется и выуживает из шкафчика небольшой ломтик хлеба, долго водя ладонями по столу, нащупывает нож и неаккуратно, с риском пораниться нарезает себе бутерброды, разбрасывая неровные и излишне широкие куски колбасы на заплесневелый хлеб. Кофе находится быстро, всегда оставляемый на одном и том же месте, и в только что ополоснутую чашку Сашка щедро кидает две ложки с горкой ободряющего напитка. Несколько зерен обыденно оказываются на столе, и Головин сгребает их в ладонь, отправляя в переполненное мусорное ведро. Вода закипает. Залпы оглушительного утра врываются в приоткрытые окна недосягаемой близостью, и жизнь, расцветающая под ногами в нескольких этажах, обрушивает на голову снопы глухого бессилия и болезненной тоскливости, растущей с каждым новым солнечным днем. Зимой это ощущалось куда проще и обыденнее. Также захлестывало и уносило на самое дно, но смешивалось со всеобщим оцепенением и одуряющим холодом, мрачным небом и нехорошей погодой. Теперь же кругом все кипит, переливается красками и шуршит в каждом уголке сочного мира, врываясь в душу запахами и звуками, но все также топя в безысходной и разрушающей темноте. К этому невозможно привыкнуть. Головин не может встать однажды утром и не почувствовать дикого ужаса, когда, по привычке раскрыв глаза после сна, он не видит этого самого утра. Моменты, часы и минуты смазываются в единую склизкую кашу, обмазанную дегтем и ядом, она разъедает и превращает в пыль все бывшее важным ранее, не порождая ничего взамен. Мира не существует больше, и те его отголоски, врезающиеся в нос стойким запахом или в уши громкими шумами, делают лишь больнее, разрезая душу на части осознанием невозможности раскрыть глаза достаточно широко для того, чтобы что-то увидеть. Будто пересмотрев на ночь фильм ужасов, он встает посреди темноты, обливаясь холодным потом, и миллиарды демонов по углам въедаются в уши воображаемыми всполохами и скрипами, но включить лампочку и прогнать страхи вспышкой яркого света не получается, и каждое такое бессильное странствие в омуте пустоты сводит с ума. Двор кишит утренней спешкой, шумом моторов и резкими возгласами, что раздражает Черышева и заставляет недовольно откинуться на спинку заднего сидения, прикрыв окно остановившегося возле подъезда автомобиля. Черчесов выдерживает паузу, смотрит все также осуждающе в зеркало заднего вида, врезаясь в Дениса недобрым взглядом, и жестом указывает ему выходить, сам покидает салон следом. — Мне не нужна нянька, Станислав Саламович, — начинает было Денис, понуро уставившись в его спину, грузно переваливаясь через ступеньки и поднимаясь на пятый этаж. Черчесов останавливается у нужной квартиры, переводит дух и оборачивается к Денису, сверля его ярким презрением, чеканит с подчеркнутой грубостью, продолжая игнорировать выпады с его стороны: — Твой отец поручил мне следить за качеством выполняемой тобой работы. Так что, Денис, предупреждаю заранее: что не так, церемониться и выгораживать тебя я не буду. Сказано тебе: с восьми утра до десяти вечера, так изволь неотступно находиться рядом с парнем. Могу заехать в любое время и проверить, и если тебя не будет рядом с ним, пеняй на себя, — Черышев прислоняется спиной к стене, картинно закатывает глаза и смотрит на мужчину с явным вызовом, давя в себе новые всплески возражений. — Буду проверять и бытовые условия, так что относись к своим обязанностям ответственно. Тебе нянька не нужна, говоришь? С этой минуты ты сам становишься нянькой. Денис недовольно прыскает тихий ответ, который тонет в сильном нажатии дверного звонка, и Станислав Саламович терпеливо ждет, не решаясь позвонить снова. Тягучие минуты раздражают Черышева, царапают изнутри нежеланием находиться здесь целые сутки и выносить горшки за… он не может припомнить имени парня, поэтому просто пару секунд вглядывается в дверь его квартиры и выуживает из кармана телефон, отвечая на несколько сообщений. Черчесов не выдерживает, тяжело вздыхает и повторяет попытку, вслушиваясь в назойливую трель дверного звонка, бросает короткий взгляд на Дениса и мучается в необходимости отдавать и так настрадавшегося паренька ему на поруки. Слышится щелчок замка, и Станислав Саламович обращает все свое внимание на щуплого Сашку, который мнется на пороге, стоит босиком перед ними и недовольно глядит в никуда. Денис блокирует телефон, убирая его в карман куртки, осматривает Головина с головы до ног, отмечая неопрятную грязную пижаму, взъерошенные волосы и мазок зубной пасты в уголках губ, ухмыляется и проводит несколько раз ладонью перед его заставшими глазами, не получая на это ровно никакой реакции, но обжигаясь осуждением и негодованием Черчесова. — Доброе утро, Саша. Это Станислав Саламович, — Черчесов старательно, но безуспешно пытается скрыть сожаление и жалость, сквозящие в его голосе, но те все равно проскальзывают наружу, отдаваясь смягчением и еле уловимой дрожью. Сашка ежится, трет друг об друга босые ноги, пытается резко захлопнуть дверь, но прежде чем та поддается, Черчесов успевает ухватиться за ручку и потянуть на себя. — Саша, послушай… Головин замахивается кулаком, желая стукнуть по стене, но мажет по воздуху, краснеет, раздосадованный и в очередной раз униженный собственной жалкостью, порывается снова закрыться и натыкается на увесистое сопротивление. — Я вас уже слышал. Со слухом у меня все в порядке. А вот вы никак понять не хотите: отстаньте от меня. Хватит присылать этих ваших работниц. Мне никто не нужен, ясно? — он давится воздухом, краснеет в считанные минуты и кашляет пару раз, ощущая сухость во рту. — Не имеете права меня доставать. Черчесов стирает выступивший на лбу пот, давится необходимостью снова пускаться в неумелую ложь, но опять вынужденно заводит тираду, в который раз изображая из себя работника государственного учреждения: — Саша, пойми: государство забоится о тебе и не может оставить без помощи в такой ситуации. Как ты еду сам себе купишь? А приготовить, убраться? На этот раз тебе будет помогать Денис, хорошо? — Черчесову самому стыдно за сказанное, он даже снова кидает взгляд на Дениса, бессознательно ища подтверждение своих слов, но тот снова безучастно утыкается в смартфон и, кажется, даже не вслушивается в происходящее. Станиславу Саламовичу ломит кости от беспокойства, и худенький паренек перед ним, несчастный и оправданно злой на весь мир, не заслуживает ничего из того, что случилось и продолжает случаться, терзая его день за днем из-за нескольких нелюдей, неспособных, кажется, толком понять, что они натворили. Черышев громко вздыхает, блокирует телефон и оттесняет Черчесова, за плечи отстраняет от входа Головина и протискивается в квартиру, бросает быстро и наигранно уставшим голосом, заставляя Станислава Саламовича похолодеть: — До свидания. Дальше мы как-нибудь сами, — он вовсе не обращает внимания на немые метания Головина и попытки вытолкнуть его из квартиры, сам берется за ручку, и прежде чем захлопнуть дверь, кидает последнее, — постараюсь быть сносной нянькой. Но ничего не обещаю. Сашка слышит, как хлопает дверь, и шаги Черышева в сторону кухни отдаются гулкими залпами липкой тревоги. Он стоит пару минут без движения, не смея пошевелиться, загнано дышит и нервно елозит руками по бедрам, стараясь унять накатившее волнение и острое ощущение дежавю. Беспомощно мотает головой из стороны в сторону, отгоняя кричащие мысли, и проклятая, мерзкая темнота обезоруживает, разъедает насквозь и пугает. Каждый раз одинаково сильно пугает, вводя практически в бешенство и одновременно наводя на сознание жгучую панику. Его трясет, щеки пылают от переизбытка эмоций и шального предположения, бегающего в висках с оглушительным топотом. Сашка мажет по стенам ладонями, в бессилии сползает к полу, и пустота кругом сейчас ощущается особенно явно. — Убирайся, — он шипит громко, прямо перед собой, так и не сходя с места, вновь вытягивается по стене и становится на нетвердые ноги, замолкает и вслушивается в звуки из кухни, больно сжимая руки в кулак, — мне не нужна сиделка. Жгучая паника лезет отовсюду, опоясывает тело, трогая дрожью, и любой звук сейчас кажется особенно оглушительно громким. Черышев явно не намерен отзываться, и Головин раскрывает входную дверь, вылетает в подъезд все также босиком и в пижаме, на ощупь находит перила и цепляется за них обеими руками, спускаясь по грязной лестнице, кричит в пустоту, и его голос разносится по этажам гулким тоскливым эхом: — Станислав Саламович, я отказываюсь от него, мне не нужен работник. Или верните ту, другую, которая была недавно. Паника обволакивает, обнимает, сковывая тисками, и каждое слово максимально сильным ударом проходится по ушным перепонкам, разбиваясь о стены и не находя ожидаемого ответа. Саша дергается, даже вскрикивает от неожиданности, когда Денис больно ухватывает его за локоть, буквально волочит за собой по ступеням, и Головин пару раз спотыкается, беспомощно вглядываясь в ничто под своими ногами. Черышев вталкивает обескураженного, испуганного и потерянного Головина в квартиру, громко хлопает дверью, закрывая на ключ, и с силой вжимает Сашу в шершавую стену. Нервно ерошит волосы и зло цедит, выплескивая яд и опаляя дыханием бледную кожу: — Послушай, куколка, просто сиди тихо и не рыпайся, — Денис встряхивает парня за плечи, тут же больно вцепляется в воротник его пижамной рубашки, — мне даром не упало тут за тобой подтирать. Но так уж вышло: необходимый опыт. Денис давит его в стену, продолжая наступать, и Саша съеживается под его натиском, в бессильной злобе сжимая челюсти, захлебывается потоком ответных слов, но Черышев не дает возразить, выпаливая дальнейшие предложения: — Так что давай просто не создавать друг другу проблем: я буду приходить каждый день и отсиживать нужное время. Сам же орал, что тебе не нужна сиделка. Так чем не вариант? — Головин отворачивается в сторону, и дальнейшие высказывания летят горячим воздухом в его щеку. — Занимайся своими делами, я тебя трогать не буду. И мирно разойдемся, как только начальство окончит мою стажировку. Головин вцепляется в его руки, старается отстраниться, но лишь больше вжимается в стену, и Черышев сам выпускает его из хватки, отходя на тройку шагов. — Будешь вести себя тихо, и все пройдет гладко, — резюмирует Денис, без интереса осматривая светлую небольшую прихожую, — иначе смотри в оба. Последняя фраза оборачивается для Саши хлесткой пощечиной, а для Дениса забавной шуткой. Он ухмыляется, вальяжно прохаживаясь по прихожей, пока сам Головин затравленно, ощупью проходит к спальне, будто находится в собственной квартире первый раз в жизни. Он закрывает дверь на защелку, хватается за голову и пару минут стоит в таком положении, некрасиво сгорбившись и шире раскрыв глаза. Неестественно неловкими движениями нащупывает кровать и ложится на спину, с силой утыкается затылком в подушку и стискивает челюсть в немом отчаянии и очевидном смятении. Черышев, накинув куртку на спинку стула, осматривает небольшую квартиру, со вкусом обставленную в светлых тонах, лениво и без интереса отмечая несколько пятен на паркете в кухне и общий неопрятный вид, недопитый кофе и бутерброды с плесневелым хлебом. Проходит в зал и усаживается на уютный диван, закинув ногу на ногу. Выуживает из кармана смартфон и попутно включает телевизор, ставя фоном первую попавшуюся передачу. Сообщения льются рекой: яркие послания девушек перемешиваются с диалогами друзей, и Денис натыкается на короткое голосовое Ахметова, записанное пару минут назад. В комнате, наполненной звуками телевизора и уличными всполохами, раздается его встревоженный и сонный голос: — «Не знаю, как быть. Отец сошел с ума и требует, чтобы я каждый день знакомился с этим парнем… Кириллом вроде. Понятия не имею, как это сделать. По-моему, тупее задания придумать было нельзя». Экран отмечает прочитанное, и Ильзат терпеливо ждет ответного сообщения, сидя в маленькой кофейне неподалеку от злосчастного дома, где живет его будущий друг. Время отбивает раннее по его меркам утро, и тяжесть сонного плена не в силах облегчить даже американо. Ильзат поглядывает на увесистые наручные часы, без интереса всматривается в утреннюю суматоху на улице и вновь обращает внимание на телефон, когда экран загорается новым оповещением. Диалоговое окно пестрит коротким текстовым предложением, и Ахметов ухмыляется про себя хорошей задумке, кажется, в разы облегчающей его положение. Отец беспокоит звонком, и его грубый голос заставляет неохотно подняться и скоро расплатиться за кофе: — И помни, — заканчивает Ахметов-старший увесистый монолог, когда Ильзат оказывается на людном проспекте, — не дай Бог хотя бы в один из дней он не сможет узнать тебя в лицо. Я могу поинтересоваться когда угодно. Ильзат вымученно вздыхает, вешая трубку, и направляется в ближайшую пиццерию. План Черышева кажется ему весьма перспективным.

***

Комната кишит яркостью утра, обдувая Набабкина холодом из приоткрытой фрамуги, врывается в сознание буйными шумами улицы, и Кирилл неохотно открывает глаза, тут же вскидываясь на мятой постели. Телефон обжигает сознание временем, и мужчина поспешно вскакивает на ноги, на ходу завтракает и впопыхах одевается, боясь опоздать. Звонок в дверь застает его в прихожей, и на пороге показывается молодой паренек, приветливо протягивающий ему упаковку пиццы. — Здравствуйте. Меня Ильзат зовут. Доставка продуктов. Набабкин непонимающе вглядывается в незваного гостя, обводит взглядом коробку и отрицательно качает головой. — Я ничего не заказывал. Ахметов наигранно удивляется, проходясь взглядом по номеру квартиры, хлопает себя по лбу и спрашивает, обволакивая Набабкина обворожительной улыбкой: — А дом какой? Кирилл нервно проверяет время, чертыхается про себя и поспешно вылетает в подъезд, закрывая квартиру на ключ, бросает через плечо, направляясь к лифту: — Это девятый. А вам какой нужен? Ильзат плетется за ним, оказываясь в тесной кабинке лифта, и необъятная пицца забирает на себя все пространство, припечатывая Кирилла к стене. — Пятый, — наугад отвечает Ахметов, все также прожигая Набабкина наигранной теплотой. Когда оба оказываются на улице, Кирилл жестом указывает в сторону нужной дороги, неуклюже подхватив под мышку рабочий портфель, поспешно произносит, с удивлением осматриваясь: — Пятый дом в ту сторону. Ярко-желтая пятиэтажка. Не ошибетесь, — Ахметов благодарно кивает, и Набабкин вдруг озвучивает вслух, расстегивая жаркое пальто, уже через несколько минут пребывания на улице жутко запарившись, — странная какая-то осень. Вчера холод лютый, сегодня жара. Ахметов теряется на минуту, вглядывается в Набабкина, и его лицо трогает нервное беспокойство, потому что кругом царствует весеннее потепление, и апрель растапливает последние залежи снега. — Ладно, извините, Ильзат, я опаздываю, — Ахметов кивает, направляясь в указанном направлении, и в спину ему долетает последняя фраза, до того как сам Набабкин скрывается за углом: — удачного дня. Такси ждет в указанном месте, и Кирилл спешно запрыгивает на заднее сидение, просит водителя чуть ускориться, но утренние пробки берут свое, и дорога до офиса кажется ему вечностью. Огромное здание встречает привычными залпами голосов и суетливостью проходной, грузными очередями на вахте и красивыми девушками у ресепшена. — Да сколько можно! — Набабкин тушуется под недовольным взглядом охранника, потерянно шарит в кармане в поисках пропуска и ничего не находит, пока мужчина грубовато отводит его за локоть в сторону от очереди спешащих сотрудников. — Тебе лечиться надо. Каждый день одно и то же. Кирилл сначала теряется, обезоруженный внезапным наступлением всегда вежливого к нему сотрудника, и только когда находятся слова для праведных возражений, миловидная девушка нарушает гнетущую обстановку и мягко трогает Набабкина за плечо, жестом прося охранника вернуться на рабочее место. — Соня, что происходит? — Кирилл одергивает плечо, недовольно осматривает девушку, с какой-то грустью стоящую перед ним, теряется в ее смятении и выпаливает, нервно всматриваясь в циферблат на стене. — Опаздываю на интервью, а меня не пускают. Девушка, кажется, совсем сникает, проживая который месяц подряд одинаково жуткое утро, наполненное чужой трагедией, и каждый раз моральных сил оказывается недостаточно, для того чтобы четко и выучено сказать человеку правду. — Кирилл Анатольевич, мы можем поговорить? — она старается улыбнуться ему как можно мягче, расщепляя будущий шрам добротой, но Набабкин ожидаемо сквозит удивлением, шипит в ответ заученную ею наизусть каждый день повторяющуюся фразу: — Соня, какое поговорить? Ты понимаешь, что номер горит, и такой человек долго ждать не будет. Подумаешь, пропуск один раз забыл. Могу же пройти по паспорту. Меня здесь все знают. Он мягко отталкивает девушку от себя и снова направляется к проходной, но та ловит его за запястье и вынуждает остановиться, с неприкрытой жалостью вглядываясь в его горящий взгляд. — Кирилл Анатольевич, отойдем на минутку, — она мягко берет его за руку и отводит в сторону, вынуждая остановиться в безлюдном углу и нервно переминаться с ноги на ногу, постоянно кидая взгляд на большие часы на стене. — Кирилл Анатольевич, вы никуда не спешите. Он ухмыляется, отмахивается от нее как от назойливой мухи, и Соня лишь увереннее обхватывает его руки, сильно сжимая в своих, чуть не плачет. Добровольно взвалив на себя несколько месяцев назад эту негласную обязанность, просто не может теперь отказаться. — Кирилл Анатольевич, какое сегодня число? Совершенно абсурдный вопрос в такое время, когда он жутко опаздывает на, пожалуй, самое важное в его жизни интервью, застает врасплох и раздражает, заставляя недовольно скривить лицо и буквально выкрикнуть, высвобождаясь из ее хватки: — Пятое октября, Соня. Ты отстанешь от меня сегодня? Он обходит ее и делает пару шагов, но резко останавливается и поворачивается, когда ее неживой голос холодом проходится по спине: — Сегодня десятое апреля, Кирилл Анатольевич. Девушка выдерживает его насмешливый взгляд, каждый день сталкиваясь с одним и тем же непониманием, потерянностью, осознанием, отвержением и принятием, плавится чужой драмой и всякий раз с трудом находит силы продолжить, сбитая с толку одинаково гулким вопросом: — Что за бред? Она нервно облизывает губы, одергивает светлую блузку и поправляет высокий хвост, мажет взглядом по помещению и все-таки встречается с Кириллом взглядами, готовя одинаково болезненный снаряд разрушающей его истины: — Четвертого октября прошлого года вас сбила машина, — она делает паузу, вглядываясь в выражение его лица, и день за днем сама мучается в необходимости разрывать чью-то жизнь на лохмотья. — Я не знаю подробностей и не владею всеми медицинскими терминами, но, Кирилл Анатольевич, после этого вы получили серьезную травму и продолжительное время находились в больнице. Но основная ваша проблема осталась и после выписки: вы забываете каждый прожитый день, и последняя дата, которую, как я понимаю, вы помните, — это день аварии: четвертое октября. Набабкин смазано ухмыляется, отходя на пару шагов назад, руки обдает липким потом, и на лбу проявляется испарина, которую он по инерции отирает ладонью. Голова кружится от переизбытка эмоций, и девушка сама задыхается под натиском смены его настроения, ощущая на себе крах его очередного прожитого дня. — Я не помню, — он проходится по кругу, давит на виски подушечками пальцев и заходится рваными выдохами, — да бред все это! Вчера я возвращался домой с работы поздно, еще сильный дождь был. Соня понимающе кивает, отирая глаза, не давая накатившим слезам смазать аккуратный макияж, спрашивает заученное и опробованное множество раз: — И что было дальше? Набабкин ослабляет галстук, чешет затылок и кружит потерянным взглядом под ногами, не в силах сказать, что было после того, как он в поздний час выбежал из продуктового магазина. — Я не помню, — совершенно потерянное, обезоруженное, глуховатое и бессильное, то, отчего каждое утро у девушки болезненно сводит грудную клетку, и ком подступает к горлу, — я не помню. Она хочет было что-то сказать, но Кирилл, походящий сейчас больше на зомби, нежели на человека, отталкивает ее от себя и безжизненно плетется в сторону выхода, вдруг поворачивается и совершенно потерянно спрашивает у Сони. Та уже ежится в ожидании, потому что слышит этот вопрос изо дня в день: — А как же интервью? — Вы больше здесь не работаете, — она отирает щеки, пока Набабкин медленно плетется к дверям, добавляя куда-то перед собой тихим и смазанным шепотом, — мне так жаль. У Кирилла вселенная вертится перед глазами блеклыми пятнами, перемешивая уличные шумы в единое мутное месиво. Горькая опустошенность давит на легкие гулкой тоской, и осознание только что обрушенных слов ломает напополам, режет стойкими отрицаниями и ложными надеждами на розыгрыш или шутку. В квартире становится особенно плохо, и яркий плакат на стене в тусклой спальне врезается в душу отголоском убивающей истины глупой истории, которая до последнего не хотела укладываться в его голове: «Не ходи на работу. Посмотри тетрадь на столе». В утренних сборах и нервных метаниях он не обратил внимания на кровавые записи крупными буквами, и кричащий призыв изо дня в день проходил одинаково мимо, пока обрубленный вестью о собственном горе, он не возвращался домой. Толстая тетрадь пестрит краткими записями, изо дня в день становящимися все короче и безжизненней. И если самая первая страница пестрит подробным описанием происходящего, то последующие дни расписаны однообразно и удручающе сухо, передавая единый посыл и яркий упрек. Дни идентичны, и каждое утро несколько месяцев подряд начинается для него одинаково: с поспешных сборов и чарующего предвкушения интересной встречи с человеком, у которого Набабкин давно мечтал взять интервью. Каждый такой день сыпется у него под ногами схожими фразами и интонациями девушки на ресепшене, и идентичное чувство не проходящей тоски до вечера разбивает его на части, чтобы на следующий день все повторилось сначала. Это разрушает до основания, душит неверием и нереальностью, прибивает к земле и полностью опустошает, обездвиживает и вселяет в сердце пугающую безысходность. Тетрадь, его своеобразный личный дневник, кричит неровными описаниями бесполезных медицинских вмешательств и реплик врачей, безысходностью его положения, и на каждой странице глаз раздражает одна и та же занудная фраза, раз за разом проговариваемая докторами в попытке утешить или действительно настроить на верный лад: «Нужно время». Время утекает сквозь пальцы, проскальзывает невидимой лужицей под ногами и уносит с собой недели и месяцы жизни, которой для Набабкина не было вовсе. Каждый день — пятое октября. Неизменное пятое октября, давящее на сердце тяжелой неправдой. Сколько нужно времени? Еще месяц, год, десятилетия? Засыпать осенью, просыпаться весной-летом-зимой, постаревшим и все также глупо летящим на интервью, до которого уже давно никому нет никакого дела. До самого Набабкина уже никому нет никакого дела, и телефоны ранее близких знакомых каждый день отзываются громким молчанием. На столе рядом с тетрадью необходимые документы, справка об инвалидности и банковская карта, на которую ежемесячно теперь Кирилл получает от государства нехитрый доход, а там, где-то в далеком прошлом, четвертого октября, остался он сам, словно застрявший в петле собственной памяти. Гнетущая безысходность сдавливает как средневековая пытка, и Кирилл заваливается на бок, приложив ладонь ко лбу, бездумно смотрит перед собой неестественно расширенными глазами. К этому невозможно успеть привыкнуть, потому что на следующее утро все равно придется привыкать заново.

***

Вечер пронизывает небо всполохами заката, когда двухэтажный дом в спальном районе встречает Максименко грузным ревом трамваев. Маленький домик с деревянной лестницей в душном подъезде трещит по швам, и любой шаг отдается в ушах громким скрипом прогнившей конструкции. На каждом этаже по две квартиры, и Саша, глубоко вздохнув, подходит к нужной, пару минут вертит в руке необходимым ключом. Спустя несколько безуспешных попыток замок все-таки поддается, и дверь неприветливо скрежещет по грязному полу, протирая и так стертую давно краску. Квартира встречает затхлым воздухом и повсеместной пылью, та ударяет Сашу в нос и заставляет пару раз громко чихнуть. Выключатель он находит не сразу, и когда все-таки тесная прихожая озаряется тусклым светом, в глаза ударяет необжитый беспорядок и общая захламленность. Максименко прохаживается по жилью, придирчиво осматривая родительские углы, и после яркого уюта загородного особняка такая жилплощадь отдает сущим адом темничного заточения. Маленький зал ведет на балкон, спаренный с соседней квартирой, и совместная лоджия напрягает Сашу еще больше, когда в углу на диване он обнаруживает незнакомого человека. Мужчина сидит к нему боком, кутаясь в теплый плед, и то сжимает, то разжимает кулаки, задумчиво глядя перед собой, отвлекается, только когда Саша неуклюже спотыкается о приставленную к стене швабру. — Здравствуйте, — потерянно выпаливает Максименко, подходя ближе, протягивает незнакомцу руку, и тот обжигает его пронзительным взглядом, протягивая сухую ладонь. — Ваш новый сосед. Александр. — Георгий Джикия. Мужчина чуть отодвигается, предоставляя соседу возможность сесть, исчезает на пару минут в квартире и возвращается с кружкой горячего чая. Максименко благодарно принимает напиток, улыбаясь краешком губ, и разговор потухает в вечерних сумерках, обрушивая на них долгое и не обременяющее молчание. Саша с каким-то детским испугом оглядывает принадлежности для уборки, покоящиеся в углу, и Джикия провожает его взгляд тусклой улыбкой. — Просто родители послали сюда работать дворником и уборщицей подъезда. Своеобразное наказание, — как-то сухо и с отвращением сообщает Саша эту со всех сторон постыдную правду, но та легко льется наружу, не встречая сопротивления и натыкаясь на немое участие Джикии, перед которым, кажется, совершенно не стыдно и неважно, как себя показать. Саша делает небольшой глоток, и Георгий снова отводит взгляд в сторону, отставляя пустой стакан на табуретку. — Хорошо было бы переложить на кого-нибудь эту работу. Георгий неохотно поднимается с насиженного места, выхватывая из рук соседа кружку, направляется к двери и кидает у входа, смотря на Максименко через плечо: — Если за плату, то я могу. Саша открыто улыбается и согласно кивает, с готовностью отвечая: — Договоримся, — когда мужчина скрывается в собственной квартире, поспешно достает телефон из кармана и отвечает Ильзату, что скоро подъедет. Клуб встречает обычным гуляньем и веселостью, струящейся через край, и оголтелые будни, ставящие многих людей в рамки социальных проблем, кажется, здесь ни над чем не властвуют и ни к чему не обязывают. — А где Денис? — задает вопрос Ваня, с интересом ожидая рассказов от приятелей о прожитом дне, но получает смятые истории о бездушном начале их испытаний. — Должен скоро прийти, я ему напишу, — отвечает Ахметов, выуживая смартфон из кармана. Черышев плещется в агонии собственной привязанности к этому дому, в бессилии ходит кругами по залу, то и дело вглядываясь во время и считая минуты до собственной долгожданной свободы. Головин весь день сидит взаперти, покидая убежище только по особой нужде, и Денис с облегчением радуется тому, что парень не доставляет проблем. Без десяти десять дверной звонок разрушает его спокойствие, и с некоторым трепетом он пропускает в квартиру воинственно настроенного Черчесова. Мужчина цепенеет, обводит не верящим взглядом творящийся беспорядок, заглядывает в пустой холодильник, отмечает грязь и несвежие бутерброды, полупустую чашку кофе на кухонном столе, крупные пятна на полу и стремительно проходит к комнате Саши. Головин, сгорбившись, лежит на кровати, поджав ноги под живот, мучается позывами голода и спазмами удушающей пустоты, дергается, когда Черчесов трогает его за плечо и одергивает от себя его руку. — Саша, это Станислав Саламович. Поднимайся, я тебя накормлю, — давится порывом жалости, тяжело вздыхает и поднимается с постели, похлопывая парня по щиколотке, — приходи в кухню, я принес тебе домашних котлет. Черышева он ожидаемо находит у входной двери, когда тот обувает кроссовки, за шкирку выгоняет его в подъезд и больно вжимает в стену, на что тот смотрит загнанным зверем и зло шипит, пытаясь освободиться из хватки: — Не забывайтесь. Вы всего лишь начальник охраны отца, а ведете себя… Мужчина больно встряхивает Дениса, и тот замолкает, давясь кислородом, нервно наблюдает за тем, как Черчесов достает телефон и набирает необходимый номер, прикладывая трубку к уху. — Станислав Саламович, не надо, — говорит быстро, на автомате, по инерции тянется к телефону, пытаясь перехватить, — правда, завтра все сделаю. Не сообщайте отцу. Черчесов морщится, но отнимает от уха смартфон, отходит от парня на пару шагов и спрашивает, обессиленно облокачиваясь о стену и обжигаясь чужой бесчеловечностью: — Ты хоть подумал его накормить? Денис закатывает глаза, но тут же излишне покорно опускает голову, выдавливая из себя виноватый вид. Его не трогает, и он не может эту трогательность по-настоящему высосать из себя при всем желании, потому что вообще не помнит, когда в последний раз проявлял к кому-то неравнодушие и участие. — Денис, я дам тебе последний шанс. И если завтра квартира будет в таком состоянии, а парень голодный и неопрятный, больше жалеть тебя не буду. Черышев благодарно кивает, тихо спускаясь по лестнице, и облегченно выдыхает только тогда, когда за спиной закрывается дверь. Дышит свободой, оказавшись на улице, и с упоением впитывает в себя холодный воздух, ожидая такси, не догадываясь, что их разговор с Черчесовым на повышенных тонах Головин слышал, стоя все также босиком в прохладной прихожей. Приятели встречают за привычным столиком, и атмосфера уюта заставляет Черышева на некоторое время забыть обо всем, расслабившись в пустых разговорах и громких рассказах нетрезвых друзей. Собственное бессилие и вынужденное подчинение обстоятельствам он вымещает на девушке, которую за пошло-бордовыми шторами грубо берет сзади, не заботясь о должной растяжке, заходится грубостью и равнодушием, глубоко насаживая ее и туша вскрики ладонью у рта. Возвращается к компании повеселевшим, сразу вслушивается в разговор, осушая бокал шампанского. — Молодец, Саш. Получается, этот мужик будет за тебя работать? И сколько ты ему будешь платить? — спрашивает Ахметов, когда Максименко заканчивает свой короткий рассказ о прожитом дне. Саша довольно кивает, откидываясь на спинку кресла, вертя в руке черной трубочкой, и отвечает, зачесывая назад светлые волосы: — Да таким много не надо. Разговор перебивается залпами клубной музыки и резкими танцами, скомканными знакомствами с девушками и откровенными шутками, льющимися в их уши бессвязными пошлостями. Только лишь когда все четверо снова оказываются за столиком, и разговор продолжается, Ахметов высказывает предположения, прыская коротким смешком: — Представляете, например, он заснул в октябре, а проснулся на Новый год. Так и пошел бы по своим делам, удивляясь, почему это снега по колено. Черышев коротко смеется, опустошая шампанское, а Ваня возражает, угрюмо качая головой, отвечает тут же, перекрикивая громкую музыку: — Нет. В декабре он все еще находился в больнице. — Да не суть, — произносит Ильзат, и это «не суть» бьет Ваню по голове, обугливая и разрушая его человечность. Их фразы вылетают изо рта маленькими хрупкими снежинками, без труда обносят помещение и оседают на плечах Облякова грузными сугробами грязного снега, отчего дыхание затрудняется и хочется поскорее уйти, но втаптывать самого себя в бесконечное одиночество раньше положенного кажется глупым самоубийством. Максименко резко оборачивается на девушку, по-хозяйски разместившую руки на его плечах, и ловя на себе одобрительный игривый взгляд Черышева, плюет на собственное равнодушие и уводит спутницу в специальное помещение, где та самозабвенно отсасывает ему, направляемая грубыми движениями руки на затылке. Обляков смазано прощается, чувствуя удушье и неприязнь, медленно бредет по пустеющим улицам, кутаясь в необъятную куртку, и даже не сразу откликается, когда на подходе в магазин его несмело окликает сзади чей-то неуверенный голос: — Парень, можно тебя попросить? — Ваня оборачивается, натыкается на мужчину, явно обиженного судьбой. Готовится отказать в просьбе о деньгах, не желая поощрять чье-то пьянство, но мужчина явно мнется, не решаясь спросить, а потом все же тихо проговаривает, отирая грязную щеку нечистой ладонью. — Мне неловко просить, но ты не мог бы купить мне хоть что-нибудь? Молока или хлеба? Обляков теряется, оглядывая человека без явного места жительства, смотрит на него с неприкрытой жалостью и отвечает, направляясь в сторону входа в магазин: — Да, конечно, подождите немного здесь. Мужчине явно крайне неловко, и он неуклюже кивает, отходя в сторону, чтобы не вызывать неприязнь у редких покупателей, терпеливо ждет возвращения Вани, и тот минут через десять оказывается перед ним, протягивая пакет с приобретенными продуктами. — Спасибо огромное. Вы извините, — начинает было мужчина, но Обляков лишь по-доброму улыбается и оставляет его, направляется домой, сжимая в руке свой пакет с нехитрым содержимым съестного. Придя домой, Обляков лишь жалеет о том, что купил молоко в пакете, а бездомному человеку, вряд ли имеющему при себе ножницы и емкость для хранения, необходимо было отдать напиток в бутылке. Прошедший день, овеянный смрадом привычного одиночества и бесчеловечных бесед приятелей, заканчивается для Вани тоскливым фильмом, сюжет которого Обляков совершенно не улавливает, поглощенный беспокойством за тех, кому не посчастливилось стать средством для наказания золотых мальчиков.