Золотые мальчики

Джикия живет натужно, устало, чеканя дни под ногами нелепыми вспышками очередного безумия, давится затхлой квартирой и серостью будней, колотит кулаками о железные прутья маленькой клетки и не может выбраться из нее, обреченный с самого начала сгибаться напополам в тесной унылости. Оголенные нервы рисуют яркие образы, перемешивают нереальное и действительность, давя проявления здравомыслия. Детство обрушивается пеленой мятых воспоминаний, до сих пор раздирающих жилы и срывающих ногти. Каждая вспышка прошедшего колотит обидой и непониманием, почему именно он стал одним из тех, кому просто не повезло. Сорванные крики в этой самой квартирке, бранная ругань, отчаянные драки и откровенные желания смерти струятся по венам раздирающей болью, разрушающей психику. Пустые бутылки, сыпавшиеся из каждого шкафа ему на голову, заставляют давиться рвотным рефлексом при малом запахе ненавистного спиртного и при виде пьяных людей. Где-то глухо в сознании отдается бесчувственный голос, сообщавший, что абонент не в сети, и очередная встреча с отцом в воскресенье перечеркивалась этим монотонным, пугающим сообщением. Маленький Георгий стоял у окна часами напролет, не слушая наставления дедушки, не шел есть и пить, пока, прислонившись лбом к холодному стеклу, вглядывался в понурую улицу, наблюдая за тем, как лениво и громко катятся по линиям полупустые трамваи. Он обещал, обещал! — крутилось в голове обласканным воодушевлением, и до позднего вечера, перемежая грустное ожидание у окна и бесконечные звонки на отключенный номер, Георгий разрывался в уверенности, что папа придет. Дедушка уводил его, заплаканного и уничтоженного очередным обманом, в кровать, и каждая ночь после такого воскресного дня сулила пустую бессонницу. Перед глазами мазались красивые образы желаемой встречи, яркие прогулки по парку и живое общение, заливистый смех и ощущение праздника, будоражащего легкие приятным пощипыванием. Представлялось счастье отеческого тепла, резкие всполохи общения с ним, а на деле все это падало, подкошенное суровой реальностью. Отец приходил за деньгами. Не имея возможности обратиться к кому-то еще, вваливался в дом, смердя алкоголем, пару раз мазал вялой ладонью сына по голове и обращался к главе семейства, сначала приторно и заискивающе, а потом вальяжно, с наскоком, в агонии сметая все на своем пути и вцепляясь в старика мертвой хваткой. Георгий плакал, кричал, заливаясь истерикой, трясся между ними испуганным мальчиком, и дедушка, пытаясь отодрать от себя невменяемого мужчину, даже в такие моменты смотрел на Георгия ласково и со всей теплотой, надрывно шептал, сквозь пелену жестких толчков роняя улыбку: — Все хорошо, внучок. Ничего не бойся. Это выбивало почву из-под ног, вселяло ужас и непонимание, почему подобное происходит именно с ними. Почему мама умерла при родах, почему бабушка скончалась от сердечного приступа, когда он еще не родился, почему папа приходит домой, устраивая погром. Роняло навзничь, не поднимая, и только тихий шелест мягкого голоса старика возвращал мальчика в теплоту и уют: — Ничего, внучок, со всем справимся. Георгий был к деду приклеен, ходил за ним по пятам, смотря в рот, и каждый день, проведенный с ним, казался счастливым, потому что тот всего себя отдавал воспитанию внука, мягко трепал курчавые волосы и иногда ласково говорил, роняя в тишине усталый, замученный выдох: — Мне бы тебя до выпускного довести, а там ты уж взрослым будешь. Отец врезался в жизнь смазанными ночевками, крича в пылу очередного безумия, что тоже имеет право на крышу над головой в принадлежащей ему части квартиры, заходился порывами выпивки и впадал в омут агрессии, руша все на своем пути, крушил жизнь маленького мальчика отчаянной неспособностью оставаться психически уравновешенным. Иногда же Георгий расцветал, обласканный редкими вспышками отеческого внимания, когда деду удавалось повлиять положительно, и после кодирования некоторое время мужчина существовал без спиртного. Мальчик податливо подставлялся под ласки, забывая причиненную боль, раскрывая снова и снова детскую душу, и туда, в самое сердце, опять с поразительной точностью всаживали новый снаряд, когда очередной праздник в воскресенье окрашивался маревом глухого ответа бездушного оператора. Абонент недоступен или вне зоны действия сети. Георгий плакал на коленях у деда, с силой сжимая в ладошке маленький телефон, и тот лишь баюкал его, тяжело выдыхая и устало прикрывая глаза. Мальчишки во дворе излучали энергию, с легкостью общались с ребятами и налаживали знакомства, пока сам Джикия, заветренный тягучей тоской, существовал в совершенно иной реальности, где не было нежности любящих матерей и участливой строгости заботливого отца. В его жизни был старенький дедушка с проблемами со здоровьем, обшарпанная квартирка без претензии на ремонт и отец-алкоголик, зачастую после особенно дикой драки забирающий из комода их последние сбережения. Дедушка никогда не терял доброй улыбки, бредя по рынку в поисках новых ботинок или курточки для Георгия, и мальчик послушно брел следом, без всякой обиды натягивая явно поношенную кем-то одежду, тронутую заметным браком. Его не любили в школе. Вернее, особенно не замечали. Окрашенный в серый цвет пасмурной жизни, Джикия существовал как-то особняком, изначально садился на отдаленное место и не был в силах первым заговорить, брошенный в воду при самом рождении, так и не научился плавать. Дедушка тогда держал его за руку, подливая чай и подкладывая в тарелку пирожные, мягко гладил по голове и старался помочь, снабжая советами: — Ты не должен закрываться от мира. Будь открытым и добрым к людям, хорошо? Это было легко на словах, вселяло уверенность в теплой кухне, когда единственный родной человек держал его за руку. В суровой реальности совет не работал, тут же намертво забывался, стоило Джикии покинуть квартиру и очутиться в стане чужих людей, кажется, изначально настроенных к нему отрицательно. Георгий не говорил в классе, сидя в сторонке и вслушиваясь в общую болтовню, старательно учился и завоевывал новые достижения, отмеченные пятерками в дневнике, только вот друзей и приятелей у мальчика так и не было, отчего тот неуклонно страдал, скрученный отчаянным одиночеством. Странная дымка богатого воображения крутилась вокруг него с самого девства, наращивалась и обволакивала с головы до ног, строя в голове смелые фантазии и закрученные сюжеты. Способность к такому отречению от реальности, способствовала развитию ярких проекций, и со временем мальчик стал выдумывать для себя новый мир, его личное, счастливое детство. Георгий нарисовал себе образ красивой матери. Мамы любящей, всегда ждущей дома и протягивающей руки для объятий, образ отца, в меру строгого и внушающего легкий страх, но доброго и всепрощающего. Джикия выдумал друзей, окрасил жизнь новыми красками и настолько погрузился в виртуальную жизнь, что эмоции от предстоящей встречи с воображаемой матерью или игры с несуществующими друзьями стали совсем настоящими. Мальчик бормотал про себя, рассказывая знакомому новости из своей жизни, жаловался матери на неудачи и боялся обратиться к отцу за помощью, зная в глубине души, что тот не откажет. Это окрыляло его, снабжало запахом новой жизни и исцеляло, вытягивая из перманентного кошмара жуткого одиночества. Он расцветал, оживал с каждым днем, гонимый выдуманным предвкушением и искренней радостью, и дедушка постепенно успокаивался, ведясь на обман, что у Джикии все хорошо. Реальность крутилась перед глазами грязным осколком нечищеного стекла, резала по живому во время, когда Георгий выползал из кокона любимых иллюзий. Он застревал в этом ужасе, кололся о безысходность и тусклость настоящего, спешил как можно быстрее укрыться в мире собственного я, где все было радостно и лучисто, где люди окружали его любовью, и где он так же любил людей. Суровость настоящего больше не ранила его так сильно, отброшенная куда-то за сооруженную стену, и смерть отца от цирроза печени отозвалась слабым пониманием происходящего, потому что в возбужденном сознании существовал другой отец, его отец, хороший отец. Единственный, кого не надо было рисовать нездоровым сознанием — это дедушка, остававшийся единственной связью с понурой реальностью. Он, оплот спокойствия и уверенности, внушал отголоски нормальности в помешательство, и Джикия отчетливо отличал реальность от вымысла, понимая, где собственная фантазия граничит с насущными буднями. Дед по-прежнему баюкал его темными вечерами, окружая заботой и теплотой, собирал крохи на банковском счете, в тайне написал завещание, отказав внуку сбережения и жилье, каждый раз в минуты душевной тревоги повторял, отирая лоб дрожащей ладонью: — Мне бы довести тебя до совершеннолетия. Георгий окончил школу с медалью, подгоняемый наставлениями своего старика и подбадриванием мнимых друзей и родителей, с годами затмевающих реальную жизнь и снующих с ним рядом даже там, где казалось, нужно бы попридержать личных демонов. Поступил в университет, и четырёхлетнее обучение прошло под натиском слепого желания угодить неравнодушному дедушке, который заметно сдал сразу же, как только Джикия окончил одиннадцатый класс, словно его желание дожить до выпускного превратилась в проклятие и предречение. Через полгода после окончания ВУЗа Георгий остался один. Это сорвало все стоп-краны, обрубило связующие звенья, и реальность растворилась, разбрелась грязными всплесками вязкого горя, захлестнулась потерей самого близкого человека. Джикия бродил по опустевшим комнатам, грузно переваливаясь с ноги на ногу, с трудом глотая воздух раскрытым ртом, и кислород тяжко скользил через скованные отчаянием дыхательные пути. Он царапал стены короткими ногтями, сидя на корточках в полутьме, счищал обои деревянными пальцами, крутил в рукам дедовские очки и растворялся в пелене яркого безумия, проваливаясь с каждым днем все глубже и глубже в бездну глубокой тоски. Ничего не существовало. Все растворилось в одночасье, уничтожилось и разверзлось под ногами никчемной ненадобностью, оголяя такую чудовищную боль, что Джикия не раз и не два хватался за лезвие в ванной. Это душило, истощало и обливало холодной водой. Георгий задыхался, покрывался испариной и опускался на колени посреди комнаты, брел к холодному стеклу и прислонялся горячим лбом, безжизненно провожая взглядом переполненные трамваи. Придуманный мир лопнул в одночасье, однажды в минуты особенно грузной тревоги взорвался в руках и облепил стены лохмотьями, стекая на пол зловонными лужами и болезненными последствиями. Реальность тогда смазалась окончательно, затопленная жуткой потерей, склизким одиночеством и нежеланием жить, она слилась, срослась с надуманным счастьем и превратилась в мутанта с двумя головами, объяла Джикию грязными лапами и окунула с головой в бездну расстройства психики. Придуманные люди рисовались ярко и точно, словно жили тут, с ним, на соседних кроватях, лелеяли горечь в груди и выуживали на свет потаенные ужасы. Он больше не мог делить два мира, четко очерчивая границы, и те сошлись в едином порыве, сплелись в его голове в единую кашицу, и жизнь окрасилась нездоровым блеском оживших фантазий. Это всегда происходит гладко и постепенно, подкрадывается незаметно и так безотчетно для человека, что больной не понимает, что в одночасье просто сходит с ума. Сходит с ума. Реальность крутится, веселится и плавится, уже нереальная по своей природе, и надуманные картинки превращаются в точечную действительность. Отца и матери, друзей и знакомых больше не существует в его рьяных фантазиях, и единственным светом в темном царстве парящего одиночества становится Рома — его Рома, который живет с ним где-то рядом, в понурой серости удрученной квартирки, урывками то появляясь, то исчезая, и на смену осмысленным образам здраво выдуманного сюжета, где каждый поворот подчинялся воле Георгия, больная фантазия рисует все кругом болезненными галлюцинациями и отчаянной неспособностью что-либо контролировать. Рома уходит, Рома приходит, и сознание то пламенеет вспышкой отчаянной ясности, то снова плавится агонией болезненной жизни. Джикия заходится рьяными выдохами, обнимаясь с самим собой в пустой кухне — обнимая пришедшего Рому — а на утро просыпается в одиночестве, сетуя на то, что парень снова его покинул. Рома оживает в его сознании, становится химерой, сотканной из прежних разнообразных иллюзий, и нездоровый мозг отчаянно внушает факт насущности и реальности этого человека. Дни переливаются в размытые, пасмурные недели, скручиваются в месяцы и года, и когда Джикии исполняется двадцать пять лет, психика походит на изувеченное ничто, и сбережения, перешедшие по наследству от деда, на которые эти годы Георгий существовал, подходят к концу, заставляя согласиться на нехитрую подработку уборщиком собственного двора и подъезда. Жизнь катится в тартарары, уже для него заканчивается, не успев толком начаться, и ничего не ждет впереди, кроме, может быть, полузадушенных вечеров в компании нереального Ромы, который рисуется больным воображением в последнее время все отчетливее и болезненнее. Когда же он не приходит вовсе, и Джикия постепенно вновь вспоминает о лезвии в ванной, которое несколько лет лежит нетронутым выходом в потаенном углу навесного шкафчика. Его остерегаются, обходят стороной соседи, обдают настороженностью продавцы в магазинах, потому что видят и знают, что Джикия не здоров, что не просто так он ходит по улице, бубня себе под нос ответ на чью-то реплику, не случайно вдруг тянет кого-то эфемерного за руку посреди грязного тротуара, умоляя не уходить. Сумасшествие плавит сознание, разрывает узы реальности и топчет все под ногами, опустошая и заставляя постоянно чувствовать себя полумертвым. Георгий захлебывается в этом с каждым днем все больше и больше, и новые порции смазанных образов отдаленных явлений и мокрых поцелуев отдают склизкой надеждой на что-то хорошее и тут же лопаются под надрывным чувством внезапного просветления. Недавняя красота огненного заката тушуется под натиском насущного густого тумана, а шум чарующего прибоя и крепкого касания рук к плечам разбивается о звучный скрежет трамвая и упавшей на голову пустой баночки из-под сахара. Грязный подъезд окутывает скрипучими деревянными лестницами и безлюдностью. Первый этаж давно пустует, и только второй дышит Джикией, ютящимся в обветшалой однокомнатной каморке, и новым соседом, переехавшим только вчера. Сгустки пыли собираются смоченным веником, и ворохи паутины по тусклым углам нанизываются на длинную швабру, унося следом за собой безжизненность и обреченность скрипучего дома. Мокрая тряпка мажет годами немытый пол, и спустя несколько смененных ведер мыльной воды на свет проступает слабое подобие чистоты. Улица встречает обилием мусора, таящегося под снегом зимой, выросшего сейчас как грибы после дождя, и понурая серость мрачного неба давит отголоски трудоспособности, пока Георгий, сгорбившись, без перчаток облагораживает влажную улицу. Заметно устает к концу, трудясь с раннего утра. — Быстро ты, — звучит со спины заспанный голос, когда сегодняшняя работа подходит к завершению, а время близится к обеду. Джикия хмуро кивает, обводя невеселым взглядом соседа. Максименко довольно потягивается, прогоняя с себя остатки тягучей дремы, осматривает местность и одобрительно кивает, кутаясь в теплую куртку. Будто вспоминает о чем-то, погружает ладонь в задний карман джинсов и выуживает бумажник, в раздумье шелестя увесистой стопкой купюр. Протягивает Джикии пятьсот рублей и задает вопрос, почесывая затылок: — это за сегодня. Хватит? Георгий кивает в знак согласия и тут же удаляется, спрятав деньги в карман куртки, оставляет инвентарь в углу на первом этаже по-другому пахнущего подъезда и проскальзывает к себе, прикрывая дверь на тяжелый замок. Максименко лишь хмыкает в его спину и выуживает из кармана смартфон, вглядывается в афиши и новостные ленты, раздумывая, как бы скоротать очередной день праздной бездеятельности и дождаться вечера в привычном кругу давних приятелей. Ахметов хмыкает на его сообщение с призывом встретиться раньше и сходить в кино, отвечает согласием и спешит во второй раз выполнить рутинное знакомство, навязанное прихотью настойчивого отца. Придуманная Черышевым манипуляция кажется гениальной, и на этот раз Ильзат приобретает в ближайшем ресторане порцию суши. Набабкин снова открывает ему впопыхах, и их разговор полностью повторяет вчерашний, отчего у Ахметова появляется странное и зудящее ощущение нереальности происходящего. Человек напротив совершенно не помнит его, поспешно обувается и спешит к лифту, прикрыв квартиру на ключ, все также сжимает под мышкой рабочий портфель и спрашивает, вторично давя кнопку вызова: — А какой дом вам нужен? Ильзат заходит в кабинку следом, сжимая в руках упаковку еды, наблюдает за тем, как шустрые пальцы несколько раз нажимают на первый этаж, и когда лифт начинает движение, выдыхает, зачесывая назад темные волосы: — Пятый. Улица кишит жизнью, постукивая по голове резкими выкриками и быстрым движением, окутывает пряностью нового дня и давит со всех сторон странным ощущением дежавю, когда Кирилл указывает нужное направление. — Извините, Ильзат, я спешу, — произносит поспешно и скрывается из виду, пока сам Ахметов в задумчивости остается на месте, сминая в руках суши, плетется к своей машине и выбрасывает съестное в ближайшую урну. Потупив взгляд, садится за руль, но на полпути освежается, ободренный скорой непринужденностью в компании Максименко.

***

Головин открывает совсем неохотно, утомленный непрерывающимся звонком, спешит выпроводить пришедших, ступая босыми ногами по холодному полу, на ощупь поворачивает ключ в замке, и дверь сама подается под натиском незваного гостя. Черышев проходит в квартиру первым, отстраняет Головина за плечи от входа, и следом за ним в доме появляется молодая девушка, придирчиво осматривающая фронт предстоящих работ. — Приберись и еды приготовь, — командует Черышев, пока Головин непонимающе обводит кругом невидящим взглядом, беспомощно вцепляясь в тумбочку неподалеку похолодевшими пальцами. — Да не трясись ты, это я нанял тебе служанку. Можешь заказывать, что ты там хочешь, и она все сделает. Денис будто не замечает обиженного взгляда девушки. Та разувается, косясь на растерянного Головина, а потом вздрагивает, когда он подает голос, звуча в тишине высокими истеричными нотками: — Хочу, чтобы вы оба убрались из моего дома и больше не возвращались. Денис устало закатывает глаза, игнорируя требование хозяина, указывает девушке на кухню и грубо ведет Головина в зал, останавливая посередине комнаты. — Мы же вчера вроде все обсудили. Сашка злорадно ухмыляется, тлея в своей темноте, давится залпом горечи, разъедающей рот, и отвечает с запалом, отходя в сторону, специально роняет с полок все содержимое. Пара ваз разбивается о паркет. — Это ты обсуждал. Я ни на что не соглашался и ясно дал понять, что не хочу никого тут видеть. Собственные слова разрезают кожу под ребрами, выдавливают тихий стон глухого отчаяния, и пальцы заметно подрагивают от напряжения. Никаких полгода не хватит, чтобы привыкнуть жить, не причиняя себе ежесекундной боли, и не метать обожженными фразами. Черышев ожидаемо ухмыляется на его отчаянные попытки сжаться комочком, испуганным взъерошенным цыпленком забившись в угол, подходит вплотную и выдыхает на ухо, топя Сашку в омуте жгучей обиды и откровенного, непередаваемого отчаяния: — Так не смотри. Саша даже хватается за голову, лопаясь от чужого бесчеловечия, давится воздухом и не находится с ответом, сраженный наповал яркой жестокостью и обезоруживающей злостью и ядом. — Убирайся, — давит из себя, с силой выплевывая в ненавистную, убивающую темноту, ощущая его рядом с собой и ловя на коже лица теплое, ровное дыхание. — Убирайся, я сказал! Этот монстр приходит в его квартиру, загнанный не по своей воле, разрушает все, за что Головин успел зацепиться, кровавым равнодушием и скользкой беспринципностью разбивает его вдребезги, сам гниет изнутри и гнилью этой словно обмазывает с головы до пят и так пострадавшего Сашку. — Какое право имеешь надо мной издеваться? — он дышит широко раскрытым ртом и замахивается слабыми попытками ударить на ощупь, промахивается, потому что Денис отходит в сторону и молча наблюдает за его безуспешными попытками отыскать его и врезаться кулаками. — Пошел вон. Пошел вон! В порыве неконтролируемой ярости он натыкается на журнальный столик, падает, сшибая мебель, больно ударяясь боком об острый угол, кричит, хватаясь за ушибленное место, и вырывается, когда подоспевшая из кухни девушка под острым взглядом Дениса пытается помочь Головину подняться на ноги. Он отталкивает ее от себя, не пытаясь справиться с потоком злых слез, остается сидеть на ковре посреди комнаты, обрушая бесцветные взгляды перед собой и не находя, за что можно зацепиться в кромешной тьме немого отчаяния. Девушка отходит на пару шагов, кидая испуганный взгляд на Дениса, и тот в считанные секунды оказывается около Сашки, грубо под мышки поднимает его на ноги и бесцеремонно кидает на светлый диван, не давая опомниться. — Угомонись, истеричка. Я не виноват, что ты… — осекается, прикусывая язык, и злость, опоясанная острым неудовольствием нахождения здесь, сосредотачивается на сжавшейся у выхода девушке, — ты будешь работать или нет? Та потерянно кивает, направляясь к кухне, и Головин снова кричит, беспомощно глядя перед собой, ломается пополам, обхватывая руками себя за живот: — Я сказал, пошла вон! Агония бесконтрольного отчаяния разрушает его, выуживая на свет пережитые в первые недели после аварии приступы паники и остервенения. Головин берет первое попавшееся под руку, и пульт разбивается о шкаф, с хрустом падая на пол. — Пошла вон. Девушка испуганно отшатывается и отходит на несколько шагов назад, поспешно обувается и направляется к выходу, кидая Денису через плечо, дрожащей рукой хватаясь за ручку двери: — Извини, не могу так. Черышев не останавливает ее, лишь зло и громко выдыхает собственную агрессию. С силой закрывает за ней дверь и возвращается в зал, нависая над Головиным. — Какого черта ты творишь? Сашка тянет руки, пытаясь отстранить Дениса от себя, и Черышев ловит его за запястья, больно врезаясь пальцами в нежную кожу, подрывает парня с места и смотрит в невидящие глаза, не находя в них отклика или реакции. — Ты тоже убирайся, — зло шипит Сашка, безуспешно пытаясь вырваться, и Черышев сам отпускает его, так что парень от неожиданности не удерживается на ногах и снова падает на диван, ударяясь спиной об обивку. Сашка плетется по стенке, скользя ладонями по обоям, закрывается в своей комнате и не откликается на попытки Дениса вырвать его из плена последнего прибежища, его личной маленькой крепости, все также объятой пугающей пустотой. Когда-то здесь было крайне светло, яркая настольная лампа освещала ворох учебников и тетрадей, ночи напролет сопровождая бесперебойное учение и подготовку к сложным экзаменам. Сейчас тут кромешная тьма, и ночник, включенный резким нажатием, лишь жаром нагретой лампочки дает Саше понять, что свет все еще существует где-то там, в недосягаемой близости, освещая мир не ему и не подпуская его более к чуду возможности видеть. — Слушай, вылезай оттуда, — доносится из коридора, и настойчивое постукивание в дверь отвлекает Головина, заставляет вскидываться на кровати. — Тут как раз телефон звонит, ответить твоей маме? Сашка заходится вскриком, подскакивая на ноги, натыкается на стул у стены и поспешно, не с первого раза в порыве отчаянного страха пытается нащупать щеколду, открывает дверь и тянется за мобильником, купаясь в кромешном аду. Черышев за шкирку выуживает его в зал, снова сажает на диван и вручает в руки гаджет, снабженный всеми функциями для слепых. Голосовой помощник активируется, и в трубке уже раздается взволнованный голос: — Сашенька, все в порядке? Ты долго не подходил к телефону. Головин нервно отирает вспотевший лоб, давится мертвой улыбкой и ослаблено выдыхает, чувствуя над собой чужое присутствие: — Все хорошо, мам, не волнуйся. Спал просто. Женщина облегченно выдыхает и тут же переводит тему, поймав возможность за несколько дней полноценно поговорить, охваченная ритмом заграничной жизни. — Как твоя учеба? Все хорошо? Головин поджимает губы в попытке не разреветься, сдавленно произносит «Да» в трубку, и мать не слышит отчаяния в его голосе, отвлеченная чьим-то вопросом над ухом. — Только ты не забывай про необходимость всестороннего развития, сынок. Всю библиотеку перечитал? Посоветовать еще книг? Сашка царапает колено, мечтая прекратить этот прогнивший лживостью разговор, мечется в бреду собственного бессилия и тяжело выдыхает, хватая себя за грудки: — Мам, ты извини, но я тут на учебу как раз собираюсь. Женщина на это понимающе останавливает поток посторонних вопросов, заканчивая разговор несколькими привычными фразами: — Сильно не нагружай себя, родной. И хорошо питайся. Головин откладывает телефон в сторону, поднимается на ватных ногах и безжизненно бредет в свою комнату, комкая в руке пижамные штаны, свободной ладонью все так же елозя по стенам. — Оставь меня в покое, — режет тишину его голос, и Черышев оживает, удивленный услышанным диалогом, ловит Сашку за запястье, поворачивая к себе, и произносит, все так же настойчиво вглядываясь в безжизненные глаза: — Я же сказал, что не могу взять и уйти. Так и будешь теперь истерить? Сашка одергивает руку, отталкивает Черышева от себя и сам вжимается спиной в стену, ища опору, впопыхах делает вдохи и заявляет, опуская руки по швам и врезаясь ногтями в мякоть ладоней: — Тогда и обязанности свои выполняй честно, а не делай все чужими руками. Черышев провожает его хмурым взглядом, не пытаясь остановить, долго бродит по квартирке загнанным зверем и после нескольких грозных сообщений-предупреждений от Черчесова неумело берется за работу: кое-как оттирает заляпанный пол, убирая разбитые вазы, ополаскивает посуду, стирает с несвежих столов и освобождает мусорные ведра, опустошая половину холодильника от протухшей еды. Готовка заканчивается на сваренных яйцах и разжаренных готовых котлетах, потому что большего он не умеет, избалованный готовкой поваров в дорогих ресторанах. Головин ожидаемо прячется в своей комнатке до конца дня, и, не дождавшись прибытия ревизора в лице Черчесова, которого, видимо, захватили его прямые обязанности, Денис покидает квартиру, не попрощавшись. Сашка проходит в опустевшую кухню, вслушиваясь в позывы изголодавшегося желудка, нащупывает остывающий ужин и медленно поглощает нехитрую пищу, то и дело заходясь порывами сжатых рыданий. Душ не приносит успокоения: бьет безжизненными струями прохладного расслабления, и Сашка, снова очутившись на несвежей постели, не сразу может заснуть, ворочаясь и заходясь порывами рваных мыслей. Оголтелая жизнь, полная пестрых картинок и громких побед, смелых желаний и скопищем планов, раскрошившись под ногами, с каждым днем отдаляется все дальше и дальше, маяча призрачным небывалым пятном, оживает и мучительно режет по венам в моменты, когда приходится улыбаться и сорвано врать, общаясь с матерью по телефону. Головин поворачивается на живот, подкладывает руку под голову и прикрывает глаза в попытке заснуть, обреченно думая над тем, какими правдами и неправдами все-таки выжечь из своей жизни гнилого монстра, разрывающего грудную клетку остротой беспринципного унижения. Черышев, в свою очередь, также чувствует себя крайне униженным. Восседая в привычной компании, заходится ядом пережитого дня, брезгливо передергиваясь при воспоминании о вынужденном мытье полов или уборке в квартире. — Этот щенок реально ведет себя отвратительно, — резюмирует, отправляя в глотку очередную порцию алкоголя. — Ничего, это сегодня я как-то спустил ему все с рук. Завтра он эти полы будет языком драить. Все-таки не глазами посуду моют и еду готовят, правда? Ахметов послушно ухмыляется на высказывания, начиная собственный монолог, и когда короткий рассказ о пережитом с утра прекращается, минуя недолгую паузу, Ваня задумчиво спрашивает, вертя в руке стакан с недопитым соком: — А куда он так спешит каждое утро? Ильзат пожимает плечами, всем своим видом выказывая неосведомленность, но впервые вдруг, действительно, давится заинтересованностью, и какой-то странный позыв разузнать чужую тайну оказывается интересной азартной игрой, обещающей недолгое избавление от постоянного праздного безделья, от которого временами Ильзату становится особенно скучно. — Завтра прослежу и узнаю. Почему нет. Все равно нечем заняться. Расходятся около полуночи. Обляков медленно переступает через понурые лужи, пачкая светлую обувь весенней слякотью, когда на входе в магазин ему снова встречается вчерашний проситель. Мужчина смотрит крайне смущенно, кажется, сам не ожидал снова столкнуться именно с ним, только что грубо отвергнутый человеком, у которого был вынужден попросить помощи. Смазано кивает Ване и направляется прочь, не решаясь проявлять наглость и второй день подряд вовлекать его в собственные проблемы, и Обляков некоторое время смотрит ему в спину, прикусывая губу, прежде чем резко окликнуть: — Подождите, пожалуйста, здесь. Выходит минут через десять, снабженный продуктами, и под тихие благодарности вручает бездомному пакет с пакетированным молоком и батоном, кусочками уложенным в целлофане. Квартира встречает привычным одиночеством, давит на виски тишиной, и сквозящий холод проникает с улицы в незакрытые окна.