Золотые мальчики

Ахметов мерно постукивает пальцами по рулю, поминутно переводит взгляд на смартфон, пестрящий оповещениями, зацикливаясь только на времени. Припарковавшись недалеко от нужного дома, периодически поглядывает в сторону подъезда, пропуская мимо ушей сигналы входящих сообщений. Утро выдается солнечным, лучи режут по лобовым стеклам весенним теплом, и с каждым днем мир окрашивается в сочные, летние оттенки. Ильзат отнимает наушник от уха, чуть напрягаясь, заводит машину, когда взгляд натыкается на Кирилла. Набабкин торопливо спускается во двор, держа под мышкой увесистую папку, суетливо проходит к проезжей части и часто приглаживает чуть влажные волосы, не успевшие окончательно высохнуть после душа. Он поминутно сверяется с наручными часами, оглядывается по сторонам в поисках такси, и как только нужный автомобиль появляется во дворе, тут же спешит занять место на заднем сидении. Это кажется увлекательной праздностью, развлечением в стиле давно позабытых шпионских игр, и внутри у Ильзата с каждым поворотом по оживленной трассе зреет зарожденное вечером любопытство. Все происходит как в чудном незаурядном кино, где он сам выступает специальным агентом, детективом, улыбается, следуя по пятам, предвкушает скорую развязку, разгадку заданного вчера Ваней вопроса: куда может так спешить человек, живущий каждый день одинаковым прошлым? Наверное, Кирилл, день за днем спешащий туда, где он давно никому не нужен, должен выглядеть… комично. Ильзат воспринимает происходящее за приключение, медленно тянется следом и останавливается чуть поодаль, когда такси тормозит у дверей высотного здания. Ахметов несколько выжидает, после чего покидает автомобиль и проходит в оживленный офисный центр, ведет взглядом за Набабкиным и не решается приближаться, когда у Кирилла на проходной начинаются споры с охранником. Издалека не разобрать фраз и реплик, недовольные возгласы работника тонут в людской суете и утренней спешке, Ильзат лишь с интересом наблюдает, как решительно настроенное, сосредоточенное ранее выражение лица Набабкина приобретает растерянное, раздраженное очертание. Кирилл давится неразберихой, машет руками, отталкивая от себя охранника, который уверенно подхватывает его под локоть и тянет в сторону выхода. Ильзат жмется в углу, по стенке подходит ближе, не желая привлекать к себе сейчас лишнее внимание — это же игра, нужно оставаться незамеченным — с интересом наблюдает за тем, как с остервенением и явным волнением, покрываясь испариной, Набабкин спорит с охранником на повышенных тонах, и по огромному холлу разлетаются их короткие возгласы. — Я забыл пропуск. Кирилл обводит взглядом мужчину, активно жестикулирует и выворачивает карманы словно в подтверждение своих слов, и тот лишь злорадно ухмыляется, обозленный бесконечным днем сурка, давится оскорблениями и причитаниями, обрушивая на Кирилла каждый раз одинаковый набор острых слов. До Ахметова доносится их малая толика. — Да сколько можно! Каждый день одно и то же! Набабкин снова не понимает, теряется в шквале досады и раздражения этого еще вчера вежливого и терпеливого работника, давится молниеносным ответом и натыкается на новый шквал критики, по инерции отступая назад, когда разъяренный мужчина буквально втаптывает его в сторону выхода. Ильзат стоит на месте, не в силах отвести взгляда, ежится от разговора на повышенных тонах и нереальности происходящего. Все похоже на трагикомедию, взрывающую сердце одновременно комичностью и горестью ситуации, и в самом Ахметове эти эмоции взаимодействуют, создавая в своей совокупности непримиримый коктейль непонятных, но острых эмоций. Ситуация давит на Ильзата, словно огромная туча нависает над головой, он приближается на несколько шагов, и Набабкин, непонимающий и раздраженный, стреляет ему точно в сердце. Ильзат понимает все, уже знает, что будет дальше, и именно сейчас, когда в непосредственной близости находится человек, четко уверенный в своей правоте, живущий в оторванном мире, Ахметову перестает быть смешно, а становится несколько страшно. Отчаяние и непринятие как неизбежная песчаная буря рисуются на горизонте явными признаками. Они отображаются на лице и в бестолковой жестикуляции Кирилла, когда охранник без особенных церемоний пытается втолковать ему суть. Набабкин не слышит, сверяется с часами и тараторит свое, порываясь пройти к проходной, и работник грубо удерживает его за плечо, заставляя оставаться на месте. — Как же ты меня достал, чокнутый. Ильзат прикусывает губу, ощутимо сжимает руку в кулак и впервые четко и ясно вспоминает ночную аварию. Она не всплывала ранее в памяти, не тревожила по ночам и не рисовалась в кошмарах, не оседала грузом на спине и плечах, а просто где-то существовала отстраненным событием, которое разрешилось само собой, и главное, без ущерба для самого Ахметова. Она была, произошла и забылась, очернив жизнь лишь не долгосрочным испугом попасть в тюрьму и лишиться привычного жизненного уклада, а люди — жертвы — вообще никогда доселе не всплывали так ярко и четко перед глазами. Он видел их в непосредственной близости, склонялся над молодым парнем — кажется, Сашей, — кажется, потому что даже сейчас Ильзат не может точно припомнить его имени и фамилии, не имея никакого желания и никакой необходимости запоминать и узнавать его данные. Кажется, потому что за все время расследования и совместного отдыха в солнечной Испании никто из приятелей, да и он сам ни разу не поинтересовался здоровьем и состоянием тех, кого они в пьяном угаре переехали на дороге. Люди-призраки появились под колесами посреди ночи безжизненным последствием головокружительного угара, а после исчезли, испарились под натиском адвокатов и свидетельских показаний, законных следственных действий и чистосердечного раскаяния единственного виновного — психически нездорового человека. Все было сделано чисто, быстро и настолько правдоподобно, что ощущение собственной вины, зародившееся было в душе, растворилось в судебном следствии и полном стирании их троих из летописи уголовного дела. Произошедшее разлеталось в сознании растворимой пилюлей, и любые полыхания разума и чувства вины неизбежно тушил мягкий смех и убедительный голос Дениса. Так получилось. С кем не бывает. Набабкин заливается краской, разговор приобретает откровенно враждебный настрой, и охранник более активно надвигается на Кирилла, игнорируя его грозные выпады. — У меня интервью, ты понимаешь или нет? Возьми пока паспорт, а после я съезжу домой и привезу тебе этот злосчастный пропуск. Ахметов улавливает каждую эмоцию, жадно вырывая ее из чужого нутра, теряясь в спектре разнообразных чувств и предвкушая недалекую будущность. Развязка этой истории более не кажется ему забавной, а рисуется настоящей трагедией. Обстановка кругом накаляется, привлекая всеобщее внимание к звучному конфликту, и Ильзата самого окутывает дымка нервозной нестабильности, его бросает то в жар, то в холод, и предвкушение скорого осознания Кириллом сложившейся ситуации больно режет по живому, заставляя несколько ссутулиться под натиском чужого несчастья. Это перестает быть веселым, и праздное любопытство лопается у Ильзата над головой, соприкасаясь с ощущением себя в роли виновного. Преступники же всегда возвращаются на место своего преступления. Это перестает быть игрой, рисуется грузными тучами и прорывается яркой тоской, когда невысокая девушка в строгом костюме, только что показавшаяся в холле, завидев Кирилла, быстрым шагом подходит к мужчинам. Оттесняя охранника, вынуждает его вернуться на проходную, мягко трогает Набабкина за плечо и начинает тихо, оглядываясь по сторонам в некотором замешательстве, разъяснять ему суть. Ильзат ерошит волосы, облизывает пересохшие губы и словно сжимается, уменьшаясь в размерах, когда Кирилл мутным и не верящим взглядом скользит по людному помещению, а его уверенность, поспешность и резкость постепенно, по мере ее рассказа сменяются потерянностью и опустошенностью. Ахметову тягуче неловко смотреть на его безжизненную улыбку, пустые глаза и опустившиеся по швам руки, безвольно бьющие по бокам обмякшими кистями. Кирилл давится воздухом, наскакивает на девушку в новом позыве доказать ошибочность, глупость и нелепость ее суждений, не сдается, намекая на розыгрыш — в холле отчетливо слышится его омертвевший вопрос: — Это шутка такая? Девушка отрицательно качает головой, ободряюще придерживает его за локоть, продолжает свои объяснения, а когда замолкает, Набабкин безжизненно отходит в сторону, высвобождаясь из ее рук, шатаясь, плетется к стене и прислоняется лбом к холодной отделке, в бессилии прикрывая глаза. Ильзата будто бьет током, переламывает напополам и придавливает к земле внезапным, оглушительным чувством чужой безысходности. Отчетливо, ярко крутится перед глазами давняя ночь, опоясанная вином и весельем, дождливая улица, и капли, бьющие по лобовым стеклам, громкая музыка и звучный удар от столкновения с теми, кто теперь омертвевшими останками переживает день за днем мучительное существование. Ильзат еле стоит на нетвердых ногах, отирает вспотевший лоб и долго переминается на одном месте, прожигая спину Набабкина замутненным взглядом, перематывает перед собой образы и кадры злосчастной аварии, и каждое воспоминание прорывает грудную клетку ядовитой виной. Это перестает быть шпионской забавой и способом скоротать время, это ломает опаленные внутренности, перемалывает беспросветную радость, и вдруг мир, ранее пестрый и теплый, леденит и ослепляет чужой сутулостью и откровенной безжизненностью. Набабкин, кажется, вовсе не дышит, все также упирается лбом в холодную стену, мерно, ритмично щелкает пальцами, словно пытается таким образом переключиться и настроить сбившееся сознание, но то рассыпается под ногами осколками и вытряхивает из него все эмоции. Ахметов делает пару шагов навстречу, замирает за ссутулившейся спиной и снова в нерешительности топчется на месте, обессиленный зрелищем. Вчера, поглумившись и посмеявшись в том же самом клубе, что и полгода назад, затеяв увлекательный шпионаж, сегодня захлебывается его последствиями и массирует шею, чуть одергивая ворот футболки, до конца расстегивает куртку. Ильзат опускает голову, долго вглядывается в белоснежные кроссовки и шмыгает носом, снова ерошит волосы дрожащей рукой и переводит взгляд на Набабкина, который пару раз вяло ударяется о холодную стену, с силой сжав руки в кулак. Ему больно. Ему страшно. Ему… необъяснимо. Ильзат не может осмыслить и пропустить через себя всю палитру, весь спектр его чувств. Но даже вид недавно живого человека, спешащего на работу, имевшего цели и стимулы, а сейчас бестолково бьющегося о стену в порыве отчаяния и непонимания, проходит через Ахметова ощутимым ударом тока. Кирилл отходит от стены, чуть не падая, поворачивается в сторону проходной и скользит потухшим взглядом мимо Ильзата, обводит помещение целиком, сохраняя на лице потерянную и безжизненную улыбку, не замечает, как папка с доселе важными документами выскальзывает из ослабевшей руки и, повернувшись в сторону выхода, медленно и неуклюже плетется вон. Жизнь обрывается снова, лопается, трещит по швам и выскальзывает из пальцев липкими нитями, образуя после себя зияющую дыру, норовящую сломать окончательно. Ахметов поднимает папку и поспешно выходит на улицу, ощутимо дрожа, не решается нагнать сразу и долго плетется следом, понуро опустив голову. Внутри что-то трескается, разламывая веселый настрой, и вчерашние выпады-шутки в компании соучастников сегодня кажутся ему постыдной грязью, прилипшей к ногам. Человек впереди, сбитый ими, пьяными и неадекватными, скрывшимися и залегшими на дно, как крысы, рассыпается по дороге, и все сказанное-сделанное ранее вяжет рот и скручивает внутренности. Улица кишит жизнью, разлетаясь голосами и звуками быстрых шагов, бьет по затылку яркостью солнца и весенним очарованием, пока внутри все переворачивается с ног на голову, отрезвляя, будто бы в первый раз Ахметов смотрит кругом трезво и правильно, по-настоящему. Он ускоряет шаг, быстро нагоняя Набабкина, который елозит ногами по сухому тротуару, опустив голову, все также потерянно улыбается куда-то в асфальт, скользя омертвевшим взглядом перед собой. — Вы обронили, — произносит Ахметов, и получается скомкано и неуверенно, надломлено и жалко, Ильзат безуспешно прогоняет из голоса дрожь, но та накрывает его с головой. — Это ваше. Набабкин останавливается, переводит на парня расфокусированный, обесцвеченный взгляд и машинально принимает из его рук оброненную папку, кивает сломанной куклой и возобновляет движение, пока Ахметов, не отставая, плетется за ним. Кирилл замедляется неподалеку от остановки, не в силах более просто идти в никуда, достает из кармана смартфон, щелкает по вкладке контактов и рвано выдыхает, не видя ни одного нужного номера, словно злоумышленник выхватил гаджет и почистил всю его жизнь, не оставив ни единого сообщения или пропущенного звонка. При свете солнца вглядываться в экран довольно тяжело, и Набабкин прячется в тени небольшой уличной кофейни, вчитываясь в пустые строчки под навесом, не находит ни единой фотографии, скриншота или напоминания, и голая, неприкрытая ничем пустота обрушивается на него порывами холода. Ахметов читает в его глазах страх, смешанный с готовностью сорваться с места, Кирилл хватается ослабевшей рукой за столик и выдыхает, пока сам Ильзат оказывается в непосредственной близости. — Вам плохо? — Ильзату плохо, ему впервые чертовски не по себе, и проклятая авария перебивает ощущения реальности, снуя перед глазами четкими картинками пострадавших. — Вам нужна помощь? Кирилл облокачивается о локоть, приставляет кулак к онемевшим губам, и только когда Ильзат чуть дергает его за плечо, отвлекается на него и растерянно спрашивает: — А? — Ахметов теряется, плавится и растворяется в воздухе, убирая дрожащую руку с чужого плеча, обожженный осязаемой горестью. — Нет, спасибо. Все хорошо. Набабкин отцепляется от стола, делает пару нетвердых шагов в сторону улицы, покидая заведение, и соскальзывает с бордюра, норовя упасть, пока Ахметов не подхватывает его за талию, удерживая на ногах. — Пойдемте, я посажу вас, — говорит более уверенно, ведет Кирилла к свободному столику и помогает сесть на высокий стул, отходя к кассе. Возвращается со стаканом воды и буквально ввинчивает его в чужие руки. — Выпейте, ладно? Набабкин ослабляет галстук, нетвердо удерживая полный стакан, делает пару глотков и отставляет его в сторону, вовсе избавляется от галстука и плаща, неаккуратно швыряя их на спинку стула, поворачивается к столу и опирается на него обеими руками, пряча бледное лицо в холодных ладонях. Ильзат пару минут ходит кругами, раненым зверем вглядывается в чужое несчастье — им порожденное — не выдерживает и садится напротив, молча и терпеливо ждет. Набабкин чуть трясется, издавая нечленораздельные звуки, и скоро Ахметов вслушивается в его истерический смех, постепенно распространяющийся по заведению. Кириллу больно, больно, и Ахметов глубоко вздыхает, поднимаясь с места, подходит вплотную и продолжает молчать, заламывая пальцы в попытке выдавить из себя хоть слово. Набабкин, кажется, окончательно теряет связь с реальностью, громко выдыхает и отнимает руки от лица, протирая пальцами глаза, обращает внимание на Ильзата и старается взять себя в руки, насколько это вообще возможно, давится ощущением неважности ничего, кроме его проблемы, но все же произносит снова, соскальзывая с высокого стула: — Спасибо. Мне уже лучше. Ахметов нетвердо кивает, чуть отходя, провожает Набабкина безжизненным взглядом, а потом будто вспоминает что-то важное, нагоняет у входа и тараторит без умолку, желая внушить и вдолбить в чужие мозги гарантию своей безопасности: — Меня Ильзат, кстати, зовут. Ильзат. Кирилл пару секунд не реагирует, замерев на месте, а потом переводит на парня расфокусированный взгляд, вяло кивает и машет рукой, отгоняя как назойливую муху, медленно и нетвердо плетется домой, где его ждет плакат на стене и записи в толстой тетради. Ильзат идет за ним до подъезда, и только когда Набабкин скрывается за тяжелой дверью, также пешком возвращается к офису и забирает машину, долго без цели катается по утренним улицам, бесконтрольно бьет по рулю, находясь в продолжительной пробке, и по-прежнему игнорирует частые сообщения. Ильзат проводит ладонью по влажному лицу, лихорадочно принимая решение, к кому именно податься и залечить свежие раны, кому рассказать и где найти утешение. Всегда в сложных ситуациях собственным решениям он предпочитал советы и действия других людей, таким образом, полностью перекладывая ответственность, ступая податливо по чьим-то следам, не боясь утонуть в непротоптанном снеге. Черышев сулит полное избавление, несколько коротких мягких смешков и набивших оскомину объяснений, а Максименко просто кажется, как всегда, несколько ближе, привязанный к Ильзату одной тайной на двоих, поэтому Ахметов, только повернув в сторону Дениса, тут же меняет курс и направляется в отдаленный район — новое обиталище Саши. Узкая проезжая часть разрезается трамвайными линиями, дышит сырой отчужденностью и отделенностью от основного, нового города, вселяет в душу ощущение давно забытого прошлого, и двухэтажные бараки, опоясавшие дорогу, отдают обветшалостью и стариной. Небольшой дворик оглушает тишиной и безлюдностью, только стук трамвайных колес по путям и рев редких автомобилей прерывают установившееся молчание, когда Ильзат, оглядевшись по сторонам, неспешно проходит в сторону нужного дома. Максименко он находит недалеко от светлого, обветшалого здания, останавливается в нескольких метрах и наблюдает за тем, как Саша, облокотившись спиной о подъездную дверь, скользит вороватым, заинтересованным взглядом по мужчине, собирающему охапки мусора чуть в отдалении. Максименко глядит на него несколько неуверенно, словно собственный взгляд пытается скрыть от себя самого, часто отводит голову в сторону, нервно почесывая за ухом, но неизменно снова поворачивается к объекту наблюдения, обводя с ног до головы, прищуривается и опять отворачивается, обращая внимание на голые деревья и грязные окна домов. Эта борьба с самим собой кажется абсолютно проигранной, когда следующий этап бесконтрольного внимания, обращенного к мужчине, все также занимающемуся уборкой, тянется непозволительно долго. Ильзат преодолевает расстояние между ними, молча подходит достаточно близко, и Саша не сразу замечает его, погруженный в собственные мысли, все также не спускает взгляда с рабочего, скрестив руки на груди, улыбается потаенным желаниям и несколько тушуется, когда сбоку Ахметов намеренно кашляет. Ильзат пару минут молчит, пожав ему руку, наблюдает за растерянностью друга и его тщетными попытками принять отрешенный, невинный вид, ухмыляется его неспособности скрыть сочащееся наружу и добивает окончательно, отмечая, как стремительно краснеют Сашины щеки: — А я знаю этот твой взгляд. Максименко чешет за ухом, пряча лицо на плече, как он всегда делает в минуты смущения, словно застуканный за преступлением, тут же опускает руки в карманы куртки и ныряет в подъезд, взглядом приглашая Ильзата в квартиру. — Это и есть твой наемный рабочий? — спрашивает Ахметов, неопределенно указывая рукой в сторону улицы, пока Саша мучается с замком и кивает. Максименко справляется с дверью, пропускает Ильзата внутрь и проходит следом, включая в прихожей свет. Тусклое помещение бьет по носу затхлым воздухом и отвратительным запахом откровенной заброшенности и запущенности, кругом обитает разруха, и полнейший беспорядок не позволяет пройти пары метров, не перешагивая сгруженных в кучи вещей. Максименко чудом находит кофе, ставит горячий напиток перед Ильзатом, и тот, сделав глоток, тут же отставляет стакан, показательно морщась. Обводит понурым взглядом повсеместный хаос и откровенную грязь, смотрит на Сашу испытующе и произносит с усмешкой, жестом указывая на беспорядок: — Здесь же жить невозможно. Что будешь делать? Максименко отпивает из собственного стакана, кривит лицом и выливает невкусный кофе в раковину, задумчиво обводит взглядом владения и отвечает, подойдя к широкому окну, опирается руками о подоконник: — Думаю, мой наемный рабочий не откажет мне в еще одной услуге. Ильзат не сдерживает ухмылку и поднимается с места, становится рядом и прислоняется лбом к стеклу, скользя взглядом по ползущим мимо трамваям. — Так не терпится заманить его в свое логово? Максименко на это лишь фыркает, несильно бьет собеседника в бок, и молчание воцаряется снова. Наконец, Ахметов, то сжимая, то разжимая кулак, произносит тихо и еле разборчиво, опустив взгляд на тротуар, где пожилая женщина с поразительным упорством подзывает сбежавшую кошку: — Сегодня мороз по коже пробежал, — Саша не отвечает, лишь переводит на него взгляд, несколько морщась, снова возвращается к созерцанию улицы, пока Ильзат на секунду зажмуривает глаза. — Казалось таким забавным вчера: куда это он торопится каждый день, а потом — бац — каждый день один и тот же облом. Саш, это не забавно. Вообще. Максименко молчит, через пару минут глубоко вздыхает и отстраняется от окна, усаживаясь на табурет, сверлит проницательным взглядом спину Ильзата и прислоняется щекой к стене, постукивая пальцами по столу. — Не напрягайся так, Ильза. Что мы можем сейчас изменить. Заученная фраза Дениса, вгоняемая им в самую бездну оголенного сознания, вживляемая под кожу и ласкаемая его одобрением, сейчас надоевшей цитатой и неправдоподобной отмашкой режет по слуху нелепым, пустым оправданием. — Почему тогда так паршиво? — произносит Ахметов куда-то вдаль, в окна соседних домов, отдающих запустением и безлюдностью. Вообще эта улица, этот район кажутся декорациями к фильму про апокалипсис. — Так паршиво, ты не представляешь. Саша подходит к раковине с кружкой Ильзата, выливает ее содержимое и споласкивает посуду, небрежно ставя рядом на тумбочку, поворачивается к Ахметову боком, облокачиваясь ладонями о столешницу, некоторое время скользит взглядом по залитой солнцем улице и произносит, подходя ближе и похлопывая приятеля по плечу: — Расслабимся, и все нормально будет, как всегда. Рецепт ты знаешь. Рецепт — это Черышев и алкоголь. — Кстати, как там Денис? Собираемся сегодня? — словно желая отогнать от себя мрачные мысли, интересуется Ильзат, отлипая от окна и возвращаясь вглубь кухни. — Ты не читал его сообщений? — удивленно интересуется Максименко, выуживая из заднего кармана джинсов смартфон. Ильзат отрицательно качает головой, и Саша невесело ухмыляется. — Тогда ты многое упустил. Черышев — своеобразный отбеливатель. Он затмевает темные пятна, искусственно меняя цвет всего, к чему прикасается, но внутренности измененных деталей по-прежнему отдают чернотой, сокрытые под маской накидной чистоты, ошибочно принимаются за белые, правильные и должные. Он разъедает руки, скользя по коже разрушительным ядом, вклинивается в сердце мягким смехом и чистым, невинным взглядом, прорывая преграды тихим, приятным голосом. Выглядит обманчиво безобидно и представляется сущим кошмаром тому, кто не в состоянии разглядеть его внешне, зато вплотную соприкасается, разъедаемый и разрушаемый проявлениями бесчеловечия. Денис возвышается над Сашкой грозовой тучей, подталкивая его в поясницу, следит за нервозными движениями рук в резиновых перчатках и изредка дает указания, давясь новым смешком полного всевластия над человеком: — Правее три, там еще много пятен, — Головин одергивает руку, желая сбросить чужую ладонь со своего локтя, давится наплывом новых ругательств и продолжает работать, счищая невидимую для себя грязь с газовой плиты. — Ты можешь шевелиться быстрее? У нас еще много дел. Денис на время отходит к окну, вглядывается в оживленную улицу и недовольно морщится, мысленно считая часы до своего желанного освобождения. Ощущая себя как в клетке, бродит загнанным зверем по помещению, озлобленно вгрызаясь в Сашину спину, и тот холодеет, отчетливо ощущая на себе тяжелый, недобрый взгляд. Черышев никогда не отличался добросердечностью, податливостью и участием. Он, несмотря на обманчиво сладкий тембр голоса, невинный вид и ангельскую улыбку, обращал в пепел чужие надежды и вместо пай-мальчика маячил перед людьми холодным, немым равнодушием. Ухмыляется нескончаемым сообщениям мамы, половины не читая, отвечает сухо и однообразно, блокируя телефон. Лет в двенадцать он застукал ее за изменой в спальне родителей. Сбежав с последних уроков, поспешно ворвался в комнату, желая как можно быстрее сообщить о предстоящей поездке с классом в Москву, а нашел ее верхом на любовнике. Женщина сразу не заметила сына, продолжая поступательные движения, запрокинув голову к потолку и вцепляясь пальцами в свои волосы, громко кричала имя мужчины, разбрасывая по воздуху пошлые шлепки тел и спертый воздух грязного секса. Черышев тогда громко хлопнул дверью, слетел по лестнице на первый этаж и долго не мог отдышаться, пряча ошарашенный взгляд в согнутых коленях, пока мама, одевшись и выпроводив мужчину, не нашла его в темном чулане, мягко похлопала по плечу и после недолгой паузы, опустившись на корточки, произнесла: — Сынок, пусть это останется между нами. Станет нашим секретом. Позже такой же секрет появился у Черышева с отцом. Лет в пятнадцать войдя без стука в его кабинет, он, опустошенно ухмыляясь, наблюдал за тем, как секретарь в неприлично короткой юбке с пошлым причмокиванием отсасывала ему под столом. Мужчина, прикрыв глаза и ухватившись за копну русых волос, буквально насиловал ее рот, а когда Черышев показательно постучал по столу, так дернулся, что девушка больно ударилась головой о столешницу, поспешно поднялась на ноги, и, обводя пальцами губы, скрылась за дверью. Тишина продолжалась тягуче, изнурительно долго. Денис восседал хозяином положения, тщательно скрывая разрывающую его напополам обиду и боль, мерно постукивая пальцами по столу, и кивнул с удовлетворением, когда отец задал ожидаемый им вопрос: — Ладно. Чего ты хочешь? Так Денис научился умелому шантажу, дважды оказавшись в нужное время в нужном месте, возымел рычаг давления сразу же на обоих, и при любом случае беспрепятственно получал желаемые подарки. Так он боролся с собственным отвратным чувством омерзения и нескончаемой тоски, закидывая пасмурные эмоции возможностью получить что-то взамен сломленному представлению о нормальной семье и жизни. Эта самая семья, ранее существовавшая перед глазами идеальной иллюстрацией счастья, напоролась на грязные вскрики и пошлые стоны родителей с другими людьми, и их лицемерие при совместном времяпрепровождении и в кругу посторонних неизменно вызывали у Дениса рвотный рефлекс. Шантаж закончился, когда ожидаемо оба узнали об изменах друг друга, побили посуду и разошлись с желанием развестись, а потом долго и мучительно решали денежные вопросы, в конечном итоге, оставили все как есть, продолжили существовать в одном доме ради удачного бизнеса и положительных перспектив. Семья для Черышева развеялась, растворилась и разлетелась по воздуху так же быстро, как и понимание, что хорошо, а что плохо. Отец-адвокат, не гнушавшийся защитой откровенных преступников, против которых было настроено общество и закон, чеканил с завидным постоянством одну и ту же фразу: он не преступник, пока он мне платит. Совершенное деяние представлялось ничем, если перед лицом суда человек оставался чистым, и каждый вечер после такого выигранного дела сопровождался пьяной веселостью в компании невиновного. Рамки правосудия стерлись так же легко и охотно, как рамки дозволенного: не существовало преступления, если его можно было легко оправдать, не существовало запретов, если их можно легко нарушить, не существовало любви, если ее можно растоптать, погружаясь на член другого мужчины или утопая во рту другой женщины. Жизнь опустела, превратилась в бесконечный калейдоскоп все съедаемой желчи, которая более не держалась внутри, а выплескивалась наружу озлобленным осознанием бесцельности и никчемности всего, что происходит вокруг. Мир крутился опостылевшим лицемерием, плавил мозг откровенным враньем, и все кругом становилось надоевшим и совершенно неважным. Родители врали друг другу, врали другим, а потом грозили Денису пальцем, указывая на неверный поступок, а ему хотелось при этом смеяться в голос, он плавился их загниванием и ненавидел все, что творилось кругом. Обрушенные иллюзии тлели в ногах, а Черышев продолжал обжигаться корыстными дамами, прилипчивыми друзьями и откровенной пустотой всего, что его окружало, с каждым днем чувствуя, тая в себе страх, что и сам постепенно пустеет. Его учили быть человеком те, кто им так и не стал, и от этого становилось смешно, дико и горестно, это внушало лютую злость и желание сломать их чаяния и надежды, растоптав любые позывы слепить из Дениса что-то хорошее, при этом щедро смазав его обилием грязи и похоти. Любовь обесценилась, доброта обесценилась, чистота обесценилась, и Черышев, идя на вписку с приятелями, убеждался в этом каждый раз все четче и четче, когда очередная барышня, подкупленная его состоятельностью, неизменно залезала в трусы. Преступники приходили на праздники, сидели за столом и произносили тосты за здоровье отца, а Денис только хмыкал в кулак и без энтузиазма осушал бокал дорогого шаманского. От него не требовали заботы и участия в чьей-то жизни, и он ни о ком не заботился, предоставленный самому себе, прожигал дни напролет пустыми запретными игрищами с собственным моральным порогом. Не волновался ни за что кроме банковской карты и возможности завтра получить столько же веселья и пошлости, сколько сегодня, дурел от праздности и безделья и постепенно утопал в них, забывая или вовсе не зная, что существует что-то еще. Уже как-то не верил. Долго смеялся в пустой комнате после злосчастной аварии, вспоминая наскоки отца, а потом просто рвал и метал, когда получил в наказание посиделки с Головиным. Кто учит его морали? Тот, для кого преступники те, кто не платит? Денис покусился на единственное, что еще сохраняло ценность в его прогнившей семье — репутацию громкой фамилии. Здесь можно побрызгать слюной, поговорить о морали и праведности, а после обузить жизнь до пределов небольшой светлой квартирки, устроив нянькой для Саши, чтобы усмирить пыл и предотвратить новые позывы Дениса разрубить надвое стремление отца оставаться с белыми перьями, хотя, кажется, защищая подлинных негодяев, он давно окрасился в черный. Черышев потирает нос, возвращаясь к плите, и Сашка под его неотступным руководством вычищает кухню, томясь в неспособности увидеть хоть что-то, убирается на ощупь, ощущая тотальный дискомфорт и поглощающую здравый смысл ярость на все на свете за то, что он не видит, не видит! Черышев чуть толкает его в бок, давая понять, что дело сделано, и Сашка облегченно стягивает перчатки, но Денис тут же останавливает его, заговорщически обводя взглядом комнату: — Нет, Сашенька. Тебе еще полы мыть и драить ванную. А то как же мы посмотрим вечером Станиславу Саламовичу в глаза. Головин наощупь находит его руками, толкает ладонями в грудь и бросает перчатки на пол, по стене выходя в зал, садится на диван, поджимая под себя ноги, и смотрит перед собой, копя в душе нерастраченную доселе обиду. Черышев уже давно не прибегал к подобному, но навыки шантажа остались, предоставив возможность возыметь полнейшую власть над сложившейся ситуацией. — Солнышко, ну, ты чего? Устал? — Денис появляется следом, заранее подняв перчатки, швыряет ими в Головина, и прежде чем тот снова откинет их на пол, выуживает из заднего кармана джинсов телефон Саши, который после нажатия пары клавиш выдает женским голосом: — Позвонить маме? Сашка заметно напрягается, сжимая в дрожащих руках мокрые резиновые перчатки, потерянно водит взглядом перед собой и порывается встать, но Денис сам опускается перед ним на корточки, грубовато сжимая колени. — Саш, ты, конечно, можешь ничего не делать, но тогда я поимею весьма занимательный разговор с твоей мамой. А то, как я понял, она многого не знает. Сашка бледнеет, ничего не произнося, и Денис хватает парня под локоть, заводит в ванную, вручает необходимый инвентарь, а сам размещается на стиральной машинке, неотступно следя за тем, как Головин ползает по помещению, водя дрожащей рукой по разводам, пятнам и ржавчине. — Правее, там еще осталось, — командует Черышев, показательно щелкая клавишами телефона Головина, ухмыляется его позывам ответить и побеждено кивает, когда любая вспышка агрессии растворяется в страхе, и Саша возобновляет работу. — Ну, это никуда не годится. Переделывай. И вообще работай усерднее, тебе же здесь купаться, маленький. Черышев прикусывает губу, оглядывая помещение, отделанное, как, впрочем, и вся квартира, в светлых тонах. Достает собственный гаджет и строчит сообщения, предвкушая скорый вечер в привычной компании, выбирает в директе девочку для отдыха и приглашает ее в ночной клуб, намекая на продолжение. И ничего не чувствует. Когда вглядывается в омертвевшие глаза жертвы устроенной ими аварии, когда насаживает в порыве яростной похоти очередную девицу, скрываясь с ней за пошло-бордовыми шторами, когда смеется в компании приятелей и захлебывается стопками алкоголя, — никогда ничего не чувствует. Звереет, плавится и стервенеет от осознания, что его не трогают людские печали, и жизнь пролетает перед глазами обыкновенным ничем, не вызывая стремлений и стимулов, а просто скользит в стороне, оставляя его за бортом всеобщего праздника. Давится желчью и заразой, выплевывая ее в окружающих, иногда смотрит на себя будто со стороны и улыбается необъяснимой неспособности жить нормально, кружась в остервенении новой любви и новых позывов. Не хочет ни зла, ни добра, и то, и другое, одинаково не спасают, а плавят, уничтожают, и Денису периодически кажется, что однажды наутро он просто растворится и разлетится по воздуху невидимой пылью. Жизнь обесцвечивается, сужается до размеров нескольких алчных заведений и пьяных попоек, грубых соитий и преступления, не дает выхода и не рисует отдаленный проход куда-то далее, и это неизменно злит, прорываясь колкими фразами и упреками, сочащимися остервенением и грубым отношением к людям. Он со звериным усердием зарывает себя настоящего, грубо втаптывая в грязь подлинные, существовавшие когда-то мотивы, и жизнь красится перед носом в бесцветный тон, отражаясь на стенах эхом звучащих стонов и пошлых причмокиваний, грязных секретов и публичного оправдания тех, кто вообще-то этого не заслуживает. Черышев нависает над Сашкой, на секунду плавясь в непонимании собственной столь острой агрессии, а потом снова давится желчью, снова встряхивает головой будто в ломке по новым колкостям, и накопленная за столько лет злоба с каждым днем затапливает его с головой, отдавая миру ответную грязь. Ранее он боролся, расшибал лоб о стену и пытался верить, что все неправильное кругом — реально неправильно, и это обратится в пепел под натиском подлинного и должного, а потом, набив себе шишек, утоп окончательно в окружающем его океане грязи и похоти, испачкался сам. Головин отирает пот, поднимаясь на ноги, и Черышев ревностно оглядывает результат его работы, одобрительно хлопает по плечу и тут же вручает в руки ведро и швабру. Сашка елозит тряпкой по полу, натыкаясь на стены и мебель, больно бьется боками об острые углы, а Денис, все время ходящий по пятам, с усмешкой отмечает после таких столкновений: — Осторожнее, красавица. Не поранься. Вечером Сашка разрывается в яркости гнева, закрывшись в комнате, доедает заваренную Черышевым лапшу быстрого приготовления, и когда раздается трель дверного звонка, порывисто подрывается с места, громко призывая Черчесова, голос которого отчетливо слышится в коридоре. Денис ходит кругами по залу, запустив руки в карманы джинсов, выжидает свободу и порывается тут же уйти, когда Черчесов показывается в дверном проеме, а Саша за его спиной победно ухмыляется в пустоту. — Сашенька, мы обо всем договорились. Завтра же Денис перевезет необходимые вещи для ночевок. Черышев останавливается на полпути, резко разворачивается и растерянно скользит взглядом по мужчине и Головину, пересохшими губами переспрашивая: — Что? Не понял, — на что Черчесов указывает вернуться в зал и продолжить беседу. — Саша нуждается в круглосуточной помощи, так что, когда ему это потребуется, ты будешь оставаться у него на ночь. Черышев кашляет, захлебываясь воздухом, громко, размеренно дышит, а Головин, на всякий случай отходя подальше к стене, сжимает руки в кулак, отвечая за Станислава Саламовича: — Ты можешь отказаться. Или исполняй все как следует, или вообще не ходи сюда. Головин надеется сломать его, вынудить бросить нелюбимое дело и выпроводить насовсем. Всецело завладев временем Черышева, получает над ним полную власть, имея возможность в любой момент лишить Дениса так желанной им вечерней свободы. Черышев это понимает, но в последнее время его волнует лишь состояние банковской карты, к которой он привязан возможностью буйствовать и заглушать нечаянные порывы, и не рискует ее потерять, отрезанный от мира капризом отца за неисполнение наказания. Сначала заходится рваными выдохами, остервенело сжимая руки в кулак, а потом жестко ухмыляется, минуя Черчесова, подходит к Саше вплотную, нарочито мягко ведет по его волосам и шепчет на ухо, пока Станислав Саламович в стороне не улавливает тихих наскоков: — Как скажешь, милый. Устрою тебе сладкую жизнь. Он срывается с места, хватая куртку. В ярости вылетает на улицу и поспешно вызывает такси, желая как можно скорее оказаться в ночном прибежище. Девочка из директа благополучно забывается. Кивнув компании, Денис проходит мимо столика и хватает за руку первую попавшуюся работницу, заводит ее в специальное — привычное уже — помещение и тут же заваливает на кровать, рывками срывая одежду. Поспешно раздевается сам, приказывая ей себя подготовить, и та с опаской смазывает пальцы, скользит ими по сжатому входу и проталкивает сразу два, даже не стараясь состроить блаженную физиономию. Денису не терпится, ярость взрывается в нем жгучей обидой и жаждет выхода, он грубо одергивает ее руку, как тряпичную куклу поворачивает к себе спиной и грубо давит на поясницу, вынуждая прогнуться. Поспешно натягивает презерватив, скользя скользкими пальцами по возбужденному члену, входит не сразу, пару раз выскальзывая из тугого отверстия, толкается грубо и жестко, и по комнатке разлетается ее болезненный вскрик. Денис удерживает ее за бока, не давая привыкнуть, ускоряет толчки, и девушка кричит под ним, пряча красное лицо в изгибе локтя, давится хлесткими ударами по ягодицам, глубокими толчками, разрываясь на части под волнами его негатива. — Больно! — Черышев выходит и тут же загоняет на всю длину, приглушенно стонет и запрокидывает голову к потолку, перед глазами снова и снова вспыхивает мать, пошло кричащая на чужом члене. — Больно, прекрати. Мне больно! Он не реагирует, лишь сильнее и жестче натягивает ее на себя, не отнимая рук от покрасневших боков, пару раз бьет по ягодице и выскальзывает, кончая на поясницу, отстранятся, выуживая из портмоне щедрую пачку, брезгливо бросает ей на спину и натягивает штаны. Уже полностью одетый, останавливается посреди тесного помещения, объятого смрадным запахом пошлости и ненавистными бордовыми шторами, кашляет, хватаясь за грудь, словно захлебывается спертым воздухом. Девушка по-прежнему не двигается, заходясь рваными всхлипами, дрожит всем телом, и Денис поспешно выходит в зал, громко хлопая дверью. Приятели встречают его вялыми рукопожатиями, и через несколько выпитых рюмок Ильзат подсаживается ближе, смотрит несколько загнано и с опаской, перекидываясь взглядами с Максименко, спрашивает после непродолжительной паузы, когда Денис нетерпеливо кивает головой: — А у тебя не возникало жалости к твоему подопечному? Ну, пока ты с ним проводил время. Черышев хмыкает, тянется за новой порцией забытья и запрокидывает голову в мягком смехе, поднося стопку к губам. — Иногда я жалею, что он отделался так легко. Не представляешь, какой мерзкий, прямо бесит меня каждым словом. Он кривится от остроты собственных слов, как всегда, произнеся не совсем то, что ворочается в душе, окрасив ярче и гуще, тут же затихает, прикусывая губу, и случайно встречается с тусклым и потерянным Ваней. — Оставили тебя без приключений? — спрашивает, желая разрядить обстановку, обводит парней жестом и продолжает, откидываясь на спинку кресла. — Видишь, как нам тут весело. Обляков покидает клуб раньше обычного, несмотря на открытое нежелание возвращаться в пустую квартиру, внутреннее разрывается от порыва ударить Дениса, выбив из него неприкрытую жестокость и равнодушие, циничность и ядовитость. Прохладная улица вспыхивает перед глазами яркостью фонарей, сочными вывесками и привлекательными афишами, и только приблизившись к дому, он снова погружается в темную мрачность задворок крупного города. Липкий страх холодит кожу, и подступающий приступ рисуется неизбежностью, Обляков ускоряет шаг, спотыкаясь на ямах и рытвинах, сорвано дышит и переходит на бег, захлебываясь первобытным ужасом. Он никогда не знает, что именно его так пугает, подгоняет вперед и прорывает преграду нормальности, но точно осознает, что родная квартира не спасет от накатившего ужаса и не укроет во власти уюта. Скорее всего, он боится именно ее — пустую и одинокую, всегда мрачную и темную, где никто никогда не ждет. Замирает на полпути, чувствуя головокружение, хватается за голову и облокачивается ладонью о кирпичную стену, болезненно стонет и опускается на колени, сжимая челюсти в порыве сдержать крик от внезапного спазма оглушительной паники. Пересыхает во рту, и побочный эффект участившихся переживаний находит свой выплеск в очередном спазме душевной нестабильности. Он облокачивается о стену спиной, стонет закрытым ртом и прикрывает глаза, вытягивая ноги перед собой, запрокидывает голову и чуть дергается, когда чужое прикосновение возвращает в реальность. — Что с вами? У вас есть телефон? Я вызову скорую помощь, — голос кажется явно знакомым. Ваня не без труда разлепляет глаза и затравленно улыбается, в порыве необъяснимого страха хватаясь за руку мужчины как за спасательный круг. — Вы можете отвести меня домой? Он виснет на плече мужчины, доверчиво прислоняясь к нему головой, и тот, обхватив за талию, медленно шагает в сторону указанного адреса, обеспокоенно вглядываясь в мертвенно бледное лицо Облякова. Ваня бродит рукой по карманам, невидящим взглядом смотрит перед собой и протягивает дрожащими пальцами незнакомцу ключи, вовлекая его за собой в квартиру. Мужчина находит выключатель, и тусклый свет озаряет небольшую прихожую. Ваня плюхается на пуфик, указывает жестом в сторону кухни, согнувшись напополам, прячет голову на коленях. — Там вода и таблетки. Там. На столе. Мужчина возвращается, и Обляков жадно поглощает жидкость, принимает лекарство и осушает стакан, снова вручая его в чужие руки. — Спасибо. Не знаю вашего имени, — он сидит безжизненной куклой, в полузабытьи стягивает ботинки, и мужчина наклоняется к нему, помогая развязать шнурки. — Виктор, — стягивает с парня обувь, помогает избавиться от куртки, и когда Ваня грузно поднимается на ноги, доводит его до дивана. Обляков кажется полумертвым, ложится навзничь, постоянно облизывает пересохшие губы и содрогается приливами страха, жмется к стене и заходится мелкой дрожью. Эта квартира давит на него ощутимой тоской и откровенным нежеланием снова оставаться здесь в одиночестве, кромешная грусть и переживания, разрывающие сознание, накапливаются неделями, а потом лопаются в одночасье в воспаленном мозгу сгустком растравленных нервов. Обляков обводит взглядом ненавистную комнату, натыкается на Виктора и тянется к нему раскрытой ладонью, приподнимаясь с дивана. — А вы можете остаться? Просто посидеть со мной одну ночь? Если вам никуда не надо. Он совершенно не знает этого человека — человека с улицы — просто пару раз покупал ему продукты, а сейчас перспектива совместной ночевки не пугает, не вселяет страх и опасения. Кромешное одиночество оказывается страшнее любых воров и серийных убийц, по крайней мере, это сейчас тлеет в его оголенном сознании неоновой вывеской необходимости ощущать кого-то в непосредственной близости. Виктор неловко кивает, приставляя табурет к небольшому дивану, и Ваня, прикрыв тяжелые веки, наощупь находит его запястье, вцепляясь пальцами мертвой хваткой, быстро затихает, и напряжение, выплеснутое наружу, более не мешает уснуть рядом с посторонним, совершенно чужим человеком, сраженное наповал сильнодействующим успокоительным.