Золотые мальчики

Маленькая квартирка сочится ранним солнцем, отбивая от стен яркие всполохи утреннего тепла и света. Весенний уют, проникая сквозь не задернутые шторами окна, разлетается по потускневшим стенам и треснувшим полам, раскатывается по расслоившемуся линолеуму и разбивается вдребезги о старую, обветшалую мебель. Обляков приподнимается на локтях, обводит заспанным взглядом небольшой зал, натыкаясь на привычный беспорядок и общую запущенность комнаты, потирает лицо теплой ладонью и неохотно поднимается на постели. Рассудок, затуманенный вчерашним паническим ужасом, слабо взрывается в голове обрывочными воспоминаниями, окрашивая мир перед глазами нелепыми оттенками смазанных мыслей. Ваня поджимает колени, утыкаясь в них лбом, ерошит и без того путаные волосы и дергается от неожиданности, когда в кухне что-то гремит по столам. Вчерашнее происшествие бьет под ребра, обрушивая на Ваню спазм полузабытого страха возвращения прежних проблем, как снежный ком накатывающихся на голову и придавливающих к земле. Приступы, не посещавшие его продолжительное время, замененные в медицинской карте приятным ремиссия, взбудораживают обожженную голову и отражаются следствием постоянного нервного напряжения. Угнетающее, давящее одиночество обветшалой квартирки сводит с ума, взмывает перед глазами нескончаемой грустью и дробит на части, опустошая и наполняя вакуум раскаленной тоской. Люди — друзья — сводят с ума, пробираясь под кожу безразличием и праздной веселостью, безнаказанностью снуют по венам и вливаются в голову ядом чужого страдания. Ваня смотрит на них как сквозь мутную пленку, испачканную поступками и нежеланием что-то менять, опускает голову и каждый раз, находясь с ними в клубе, терпеливо, безмолвно наблюдает, как очередной бокал опустошается под натиском непреложного желания… просто повеселиться, забыв о проблемах, забыв о людях, которые, ослепнув и растеряв пазлы собственной жизни, скорее всего, загнивают в таком же отчаянии, как и сам Обляков. Ваня давится нежеланием продолжать, в бессилии оглядывает потускневшие стены и задыхается затхлостью ничего, которое его окружает. Оно ломает внутренности, расходится серной кислотой по разложившейся коже и тучей ядовитого подчинения оседает на голове и плечах, вынуждая холодными, отчаянно одинаковыми вечерами, впопыхах одеваясь, торопливо подниматься с дивана и убегать туда, где хотя бы кто-то заменяет это проклятое ничего. Приятели снуют где-то рядом, поглощая чужие рассказы и литры спиртного, растворяя Облякова в смехе и жизни, расщепляют его окончательно, безнадежно упорно не понимая собственных преступлений и собственного бесчеловечия, придавливают Ваню к земле и заменяют, в конце концов, приятную ремиссию в медицинской карте на очередной рецидив. Ваня рвано вздыхает, подрагивая ногами, касается разгоряченного лба похолодевшей ладонью, снова вздрагивает от участившихся копошений в кухне и смутно пытается собрать себя по частям, ворочая в голове бессвязные ворохи мыслей. Ощущение потрепанности и слабости сквозит по мышцам и венам, отдаваясь ноющей болью и покалыванием в ослабевших пальцах, тяжелая голова бессильно покоится на груди, и Ваня обхватывает себя в районе ключиц, чувствуя прилив тошноты. Вчерашний спаситель вдруг ярко рисуется перед глазами короткими вспышками обрывочных кадров, Обляков подносит к глазам ладонь, стойко сохранившую тепло его руки и тут же одергивая руку, пугаясь наивности и детскости глупого ощущения, давится собственным неуместным капризом и пунцовеет от чувства стыда за яркую, острую слабость. Свои же просьбы и искренние мольбы остаться с ним бьют в голове набатом, очерчивая наспех сооруженные приступы новыми залпами скорой разрядки, дыхание учащается, и Ваня сильно сжимает руки в кулак, пытаясь себя успокоить. Предположение о том, что незнакомый спаситель все еще здесь, в его доме, долетает до него копошением в маленькой кухне, пугает и леденит, размывая границы нормальности и осязаемого испуга, когда Ваня слышит еще один явный звон столовых приборов. Этот человек, лишенный, как кажется, средств к существованию и жилья, может оказаться грабителем или убийцей, насильником или похитителем, отчего у Вани до болезненных спазмов холодеют дрожащие руки. Он прикрывает рот тыльной стороной ладони, мается в желании вылететь из квартиры, поддавшись порыву сочащейся в венах паники, сжимает в кулаке простынь и пытается успокоиться, лихорадочно решая для себя, что преступник, желавший ему навредить, вряд ли ждал бы утра. Неминуемая встреча с ним сквозит болью в желудке, головокружением и горящим лицом, яркими вспышками перед глазами и неоновой вывеской на лбу: «Рецидив». Ощущения обостряются и долетают до запредельных отметок, каждый шорох рисуется взмахом чудовища, и Ваня сжимается на кровати, широко распахнув глаза, глубоко дышит и старается сквозь неуемную дрожь справиться с болезненной ненормальностью. Он грузно и громко вздыхает, насколько это возможно, берет себя в руки, ныряя в жесткие тапки, медленно шагает в сторону кухни, неосознанно скребет короткими ногтями по обнищавшим стенам. Кухонная дверь раскрывается с тихим скрипом, пропуская Облякова внутрь. Комнатка заливается светом, и холодный утренний ветерок, проникая в раскрытую форточку, приятно щекочет кожу, вынуждая поежиться. Ваня почесывает локоть, привалившись к стене, безмолвно, обессиленно наблюдает за тем, как недавний спаситель возится у плиты. Мужчина стоит к нему боком, кажется, качает головой в такт неизвестной мелодии, и Ваня осыпается на пол переизбытком пережитых эмоций и опасений. Обляков коротко дышит, не спуская глаз, жадно впитывает каждое его движение, завороженно следит, как впервые в жизни кто-то хозяйничает в его доме. Виктор не замечает чужого присутствия, закатав рукава темной рубашки, разжигает конфорку и оставляет на плите небольшой чайник, отходит на пару шагов, вооружаясь ножом, и из обнаруженных запасов съестного готовит нехитрые бутерброды. Обляков затравленно улыбается, жмется к дверному косяку и неслышно трется ногтями об обои, боясь спугнуть нереальную дымку чужого присутствия. Сильные руки раскладывают съестное в небольшую тарелку, и Обляков теряется на минуту, опуская потяжелевшие веки. Это кажется каким-то стопроцентно придуманным, глупым сном, в котором кто-то, наконец, появляется в его проклятом доме и просто хозяйничает в кухне, прикрыв дверь, дабы не нарушить хрупкий сон Облякова. Наивная, сказочная атмосфера уюта обхватывает за шею, мягко поглаживает охлажденную кожу, норовя в любой момент сорваться с цепи и ужесточить хватку. Ваня касается губ ледяными руками, недовольно морщится и отстраняет пальцы от лица, замирает, когда мужчина поворачивается к нему с полной тарелкой и на пару секунд зависает, безмолвно встречаясь взглядами с пареньком, отставляет еду на обеденный стол и отирает руки кухонным полотенцем. Пауза режет по воздуху, вонзаясь в грудь и проникая в самое сердце очередным залпом стыда и отчетливой неуютности, Обляков заламывает пальцы, стоит перед ним провинившимся школьником и трясется как осиновый лист под натиском явного холода. Виктор наблюдает за ним, безмолвно подходит к окну и прикрывает раскрытую форточку, возвращается и упирается кулаком об угол стола, наблюдает за парнем с извиняющейся, робкой улыбкой. Ваня потирает ногу об ногу, ежась от накатившего холода, бегло скользит по лицу мужчины и обводит его одежду, отмечая старые пятна на потертой рубашке и джинсах, задерживает взгляд на босых ногах и вовсе отводит глаза чуть в сторону, ковыряя пальцем облупившуюся краску раскрытой двери. Ощущение яркого дискомфорта лопается в прохладе тесной комнатки, облепляя Облякова со всех сторон невозможностью первому начать разговор. Ваня жмется к углу, виновато опуская глаза. Пронзительная неловкость за недавнюю беспомощность и ненормальность окрашивает щеки в малиновый цвет, холодит руки и выбивает из горла спазмы невысказанного «спасибо». Виктор будто бы отмирает, потирая руку об руку, указывает ожившим взглядом на стол и произносит, сквозя натужной мягкостью голоса: — Я тут немного похозяйничал. Надеюсь, вы не против? — он отворачивает рукава потертой рубашки, пару раз проводит ладонями по бедрам, обращая внимание Вани на несвежие джинсы, мнется посреди комнаты, не решаясь продолжить, и отмирает, только для того чтобы отключить плиту со вскипевшей водой. — Вы можете обращаться ко мне на «ты», — вяло выдает Обляков, с усилием поборов собственное оцепенение, подходит на нетвердых ногах к навесному шкафу, с характерным звоном достает необходимую посуду и расставляет на стол, после медленно бредет к выходу, обволакиваемый все тем же волнением, кидает через плечо смазанным голосом. — Меня Ваня зовут. Гончаренко кивает, и Обляков скрывается за дверью в ванную комнату. Ощущение чьего-то присутствия в его доме — впервые в жизни — не дает покоя. Ваня наклоняется над раковиной, облокотившись ладонями о скользкие бортики, пару минут стоит, не шевелясь, прикрывает глаза и споласкивает лицо холодной водой, разрушая накатившую пелену оздоровительным пробуждением. В кухне пахнет свежестью утра. Обляков несмело ступает вглубь, словно находится у кого-то в гостях, неловко улыбается и останавливается у своего привычного места, неслышно барабаня пальцами по спинке стула. Виктор, завидя его, тут же поднимается на ноги и разливает по чашкам горячий чай, не решаясь сесть, пока хозяин квартиры не устроится удобнее. Их совместный завтрак — абсолютно странный, чужеродный, будто украденный абзац вставлен в постороннюю книгу, — проходит в молчании. Виктор, задумчиво опустив голову, теребит чайную ложку, неслышно размешивает сахар и делает пару глотков, незаметно наблюдая за тем, как медленно и осторожно, постоянно отводя взгляд, Ваня поглощает приготовленный им бутерброд. Ощущение инородности происходящего давит на внутренности, утяжеляя воздух вокруг, оседает грузом на плечи и не спешит пропадать, когда Ваня, стоя к Виктору спиной, моет еще теплые чашки. Вода заслоняет громкие мысли, брызгает на живот и столы, попадает в глаз мыльным разводом, но Обляков не спешит уменьшать напор, с остервенелым усердием до скрипа отмывая губкой стекло, плавится под яркими вспышками вечернего страха, снова и снова нехотя прокручивает в сознании иррациональное чувство вселенской тоски и безумного ужаса. Руки опускаются при мысли, что долгожданная ремиссия вскоре сменится ненавистным рецидивом, и психиатр — добрый и чуткий Сергей Богданович — снова улыбнется привычно доброжелательно, нарочито медленно оставляя на страницах медицинских отчетов новые приговоры. Ваня выключает краны, дергает головой, обращая взгляд на запятнанный потолок, отирает руки и поворачивается к столу, обводит комнату обеспокоенным взглядом, обходит небольшую квартирку и, наконец, останавливается у входной двери, привалившись к ней грудью, несильно сжимает руки в кулак и глубоко вдыхает все еще свежий воздух. Его спаситель незаметно ушел, тихо захлопнул за собой дверь, не попрощавшись. От мыслей отвлекают оповещения на телефоне. Обляков без особого энтузиазма подходит к небольшому столику в зале, подносит гаджет к глазам и с безжизненной улыбкой просматривает несколько непрочитанных сообщений в общем чате четырех закадычных приятелей. Садится на пол у дивана и давится острой необходимостью написать что-то острое и ядовитое, но вместо этого лишь еще раз скользит по набившим оскомину забавам друзей. Ахметов хвастается перепиской с обворожительной девушкой, которую они с Черышевым обхаживали по очереди, дарили подарки и снабжали улыбками, ухищрениями и сладкими обещаниями, в конце концов, поспорили на нее и решили принять за выигрыш парочку интимных фотографий. Ильзат, свободный от круглосуточного надзирательства за слепым пареньком, чувствуя скорый выигрыш — самую любимую машину Дениса — дожимает прекрасную даму, приглашая ее на свидание. Девушка уже не идет на попятную, тронутая возможностью посетить один из самых презентабельных ресторанов, отвечает более кокетливо и игриво, посылая вдогонку несколько тусклых клише. Ильзат ухмыляется, набирая наигранные комплименты, без интереса скользит взглядом по ее фото, въедаясь в округлые формы и не находя для себя ничего привлекательного, оставляет положительный комментарий и снова получает от нее обещание скорой встречи. Девушка уже у него в руках, пестрит желанием провести время вместе, и единственное, что по-настоящему трогает Ильзата в этой ситуации — возможность доказать Черышеву то, что себе доказывать оказалось совершенно бессмысленным. Ахметов откладывает телефон и снова облокачивается о руль, наблюдая за нужным подъездом, надевает солнцезащитные очки и приоткрывает окно, с улыбкой барабаня по мягкой обивке в такт заевшей попсе. Ильзат откидывается на спинку сидения, прикрывает глаза и проглатывает спазмы вчерашней боли, погружая их на самое дно, в самую глубину подсознания, вертит небольшой игрушкой, прикрепленной к зеркалу заднего вида, и, наконец, с облегчением выдыхает, приводя автомобиль в движение, как только Набабкин садится в такси. Словно после масштабной перезагрузки он едет следом с одной только мыслью — выполнить глупое поручение отца-самодура, в который раз назвать Кириллу свое имя и поскорее сбежать, будто и не было ничего. Словно боясь разрушить наспех сколоченную плотину, он лихорадочно, с остервенением и надрывом отгораживается от вороха мыслей и чувств, затопивших вчера с головой, вскидывает подбородок и останавливается на светофоре, сверля взглядом такси, нервно переключает радио. Делает музыку громче, будто желая заглушить недавнюю бурю, притаившуюся где-то внутри, и миновать мучения совести и острую жалость, пробравшиеся вчера куда-то в самое сердце и взорванные там же залпами алкоголя и Черышевым. Словно участвуя в гонке, ускоряется с каждой секундой, убегая от тучи проблем, но та вдруг снова норовит обрушиться ему на голову, и предвкушение неспособности просто стоять и смотреть разрывает на части, так что на этот раз Ильзат предпочитает остаться на улице. Ходит кругами вдоль входа в масштабный офисный центр, вертя в руке телефон. Без особого интереса наблюдает за торопящимися на работу людьми и пару раз ухмыляется их муравьиному ритму, искренне не разделяя вот такой необходимости куда-то спешить. Упрочняет заслон, листая ленту инстаграма, давится воздухом, скользя взглядом по этажам и тут же, словно вспомнив о необходимости сопротивляться, снова утыкается в телефон. Откровенно скучает — брызгает во все стороны грузной нервозностью — доставая из салона автомобиля очки, защищается ими от солнца или от чего-то другого и возобновляет неспешный шаг неподалеку от входа. День обещает свидание в приятной компании миловидной особы, возможное продолжение вечером, доказанное Денису нечто, что как-то не нуждается в доказательстве, потому что доселе не подвергалось сомнению, и выигранную машину. Ильзат недовольно косится на высотное здание и не спешит назначать девушке время, посматривая на наручные часы, с нетерпением ждет, когда же Кирилл покажется на пороге, чтобы просто, без лишних эмоций, насколько это возможно, найти способ назвать ему свое имя и запомниться до конца дня, не вовлекая себя в водоворот его злоключений. Привычный уже способ знакомства с помощью доставки еды кажется ему быстрее и проще. Но вчерашняя попойка в кругу друзей сбивает планы, обрушиваясь последствиями, и утро Ильзат проводит в беспробудном тяжелом сне, еле разлепляя глаза слишком поздно, чтобы успеть более просто отделаться от Набабкина. Теперь, бродя по оживленному тротуару, Ахметов искренне жалеет о невозможности решить каждодневную задачу наилегчайшим образом и готовится, на минуту прикрыв глаза, в нужный момент остаться совершенно равнодушным. Липкое, неприятное опасение пережить вчерашнее чувство скребущейся о сердце вины проявляется в ускоренном шаге и нервозных движениях рук. Ильзат боится, тлея в эгоизме и эгоцентризме, снова плавится в дискомфорте, выпадая из привычного ритма стойким ощущением собственной никчемности и виноватости, снова пропускать через себя чужое несчастье. Приняв лекарство, действующее всегда безотказно, находится под его безусловным влиянием и как заведенный бесперебойно внушает себе: случилось и случилось. Что теперь поделаешь. Как сильнодействующее снотворное заглушает бодрствование, так и Черышев — извечная пилюля от внезапного приступа самобичевания — заглушает в сердцах человечность. Ахметов живет с его тихим смехом, парой заезженных фраз, вталкивая каждое сказанное им слово глубоко внутрь себя, пропуская по венам, и на утро просыпается абсолютно излеченным. Случилось и случилось. С кем не бывает. Набабкин показывается на ступеньках убитый, взрывая в Ильзате обновившийся залп тоски, надламывая наспех отстроенную плотину, медленно нетвердым шагом спускается вниз, цепляясь похолодевшими пальцами за пыльные перила, безжизненно удерживает свободной рукой ненужную теперь папку. Он останавливается посреди оживленного тротуара, разворачивается к высотному зданию, долго всматривается в бесчисленные этажи и вдруг тяжелым мешком оседает на грязный асфальт, словно ноги в момент парализуются и перестают держать тело. Все также стеклянным взглядом скользит по сверкающим окнам. Набабкину плохо, до омерзения дурно и отчаянно омерзительно, пелена терпкого неверия давит со всех сторон, рисуя только что сказанное сотрудницей офиса нелепым обманом, он подносит кулак к омертвевшим губам и пару раз всхлипывает, не помня себя в остервенелой, беспомощной ярости. Ахметов сорвано дышит, не сходя с места, врезается лихорадочным взглядом в его сутулую спину и прикусывает костяшки пальцев, когда две сердобольные женщины с приговорами помогают Кириллу подняться. Набабкин заторможено кивает им, по инерции отряхивает совершенно неуместное сейчас осеннее пальто, а у Ахметова в кармане телефон разрывается несколькими капризными сообщениями от завоеванной девушки. Кирилл как-то неуклюже безжизненно запрокидывает голову набок, чуть вверх, и огромное здание перед ним кружится водоворотом, вертясь бесконечными этажами. Он выдыхает тихие стоны, и Ильзата пробивает каждый вскрик его глухого отчаяния. Набабкин сыпется у него на глазах, спотыкаясь о бордюр, снова оседает на тротуаре, будто не в силах стоять на ногах, больно бьется коленями об асфальт. Придавленный к земле каждодневной правдой, он пугает прохожих, сворачиваясь клубком, прячет голову на коленях и откидывает за ненадобностью папку с деловыми бумагами. В голове внезапно образуется вакуум, и в ушах какой-то продолжительный шум разъедает подкорку мозга, он снова отчаянно, продолжительно стонет в свои колени, как будто пытаясь заглушить душераздирающий вой в собственной голове и продолжает разлетаться на части, жарясь в неуместно теплой, осенней одежде. Жизнь раз за разом одинаково больно и разрушающе уничтожает его целиком, опустошает и обессиливает, заставляя томиться в пустой неспособности как-то изменить новый день. Кирилл поворачивается на бок, не реагируя на призывы прохожих и их попытки поднять его на ноги, сворачивается в позу эмбриона, прячась как от ударов, и откровенно не хочет жить. Сверху слышатся смазанные просьбы вызвать врачей, а в нем растворяется их беспокойство, превращаясь в нелепую кашу неразборчивых слов. Кириллу дико, непонятно и до омерзения себя жаль. Раскрывая рот в немом крике и широко распахивая глаза, все также лежа боком на пыльной дороге, Набабкин живет четвертым октября, снова, снова, снова — только лишь четвертое октября и трепетное ожидание важнейшего интервью следующим утром. Сталкиваясь с разочарованием далеко не в первый раз — и парадоксально — каждый раз неизменно впервые, он оказывается не в состоянии в считанные минуты уместить в голове понимание. Давно наступила весна, а его жизнь, его настоящая жизнь просто растворилась в воздухе больше полугода назад, и теперь каждый день одинаково болезненно выворачивает его наизнанку. Сердобольные голоса взрываются едкой кашей, растворяются съеденным облаком, и Набабкин неуклюже поднимается, удерживаемый с обеих сторон неравнодушными прохожими. Высвобождает руки и отходит чуть в сторону, чувствуя на себе их обеспокоенные взгляды, отряхивает пальто механическими, бездумными движениями обмякших ладоней, проходит пару метров по оживленному тротуару и срывает с себя верхнюю одежду, бросая ее в ближайшую урну. На улице ведь весна. Весна! Случилось и случилось. С кем не бывает — больше не работает. Не укрепляет плотину клейкой субстанцией, и та смывается к черту чужой безысходностью, ломая Ахметова напополам. У него впервые в жизни так сильно трясутся руки, и неестественно обильно потеет лоб, а глубокая, свежая рана словно увеличивается в размерах, разрывая грудную клетку и обхватывая когтистыми лапами сердце, мощно и безжалостно сжимает его, высасывая вину и жалость. Он подбирает пальто Набабкина, поспешно отряхивает его и ускоряет шаг. Ильзат идет следом за ним по инерции, будто находится в трансе, больше не повторяет про себя Денисову притчу, а просто пытается вдохнуть кислород, мучаясь головной болью. Теперь ему стыдно вдвойне, вдвойне гадко и омерзительно, ведь еще минут десять назад он воинственно чертил шагами площадку перед офисным центром, абстрагируясь от чужеродных проблем. Проблем, порожденных им. Кирилл идет медленно, виляет из стороны в сторону и то и дело вертит головой, бросая бездумные взгляды то вправо, то влево, не видит ничего кругом и расщепляется на атомы, растворяясь в который раз порывом тупой безнадежности. Грузно усаживается на лавку пустой остановки и лихорадочно листает опустошенный телефон, в остервенении, не найдя следов его вчерашнего существования, бросает гаджет под ноги, и тот трескается от удара, отражая солнечный свет разбитым экраном. Кирилл опускает руки между разведенных ног и безжизненно опускает голову, пока человек напротив наклоняется за разбитым смартфоном. Ильзат не спешит возвращать телефон, вертит его в дрожащей руке и садится поодаль, боясь поднять взгляд, скользит по своим белоснежным кроссовкам и уже совершенно не реагирует на обстрел беспрерывными сообщениями собственного смартфона. Они сидят в тишине минут десять, после чего Ахметов все же протягивает телефон владельцу, и тот совершенно не реагирует, каменной статуей восседая на лавке, пока Ильзат тычет его в локоть поломанным гаджетом. Набабкин частично приходит в себя, дергается и скользит по Ахметову безжизненным взглядом, с благодарным кивком забирает смартфон и не с первого раза поднимается на ноги. Ахметов подхватывает его под руку и помогает идти, не встречая ни капли сопротивления, все также молчит, видя его откровенную слабость, подводит обратно к скамье и усаживает, хватает за плечи и старается встретиться взглядами, просит отчаянным полушепотом, пытаясь достучаться до омертвевшего мозга: — Подождите немного, я сбегаю за машиной и подвезу вас. Только никуда не уходите, — он отступает, удаляется быстрым шагом, пару раз обеспокоенно оглянувшись, и пока Набабкин сидит неподвижно на лавке, подъезжает уже на машине. Подхватывает Кирилла за талию и усаживает на заднее сидение словно тряпичную куклу, садится за руль и тут же выскакивает из салона, залезая назад. Трясет Набабкина за плечо и старается достучаться, опасаясь такой безжизненности и полной, кажется, невменяемости. — Вы как? Вы меня слышите? Кирилл потирает виски, смотрит перед собой более осмысленно, оглядывается по сторонам и лихорадочно цепляется за ручку двери, пока Ильзат ловит его за запястье. Набабкин судорожно вырывается, бурчит себе под нос, желая оказаться на воле: — Извините, на меня накатило. Простите, — Ильзат не выпускает его из хватки, отчаянно качает головой и силой возвращает его на сидение, вцепляясь в плечо. — Я вас довезу до дома, слышите? — встречается с обезоруженным, потерянным взглядом и разбивается вдребезги, тут же ослабляя напор, несколько отстраняется и словно пытается раствориться в воздухе под разрушительной силой сожаления и чувства вины. Повторяет менее уверенно, заискивающе, надломленным голосом будто умоляет о помощи, предлагает. — Просто довезу до дома, ладно? Кирилл некоторое время молчит, все также держась за ручку двери, но все же сдается, чувствуя сильную слабость, неуверенно кивает головой, и Ильзат, словно капитулируя, возвращается на водительское сидение. Едут они в тишине. Набабкин тяжело дышит, прикрыв глаза, прислоняется лбом к холодному стеклу и не сдерживает редких порывистых стонов густого непонимания и тупого отчаяния, и Ахметов дергается от дрожи, охлаждаясь его состоянием, поминутно наблюдает в зеркало заднего вида за пассажиром. Помогает ему забраться по ступенькам в квартиру: Набабкин ведет себя так, будто его ранили не только психологически, но и физически. Бледный и совершенно уставший, он еле перебирает ногами и поминутно издает жалостливые, тихие стоны. Наблюдая за тем, как вяло Кирилл достает из кармана ключи, Ильзат неуверенно произносит привычную фразу, которая сейчас больно режет его по живому необходимостью думать о собственной шкуре и все также заботиться о своей безопасности, не попадаясь на уловки отца, следовать его каждодневному поручению: — Меня, кстати, Ильзат зовут. Набабкин, наконец, справляется с замком, раскрывает входную дверь, и чуть пошатываясь, проходит в квартиру. — Спасибо, Ильзат, — говорит вяло и совершенно отстраненно, полностью погруженный в себя, и когда Ахметов один остается на лестничной клетке, отчетливо слышит, как грузно Набабкин падает на пол, скатываясь спиной по двери. Ильзат отирает лицо влажной ладонью, выходя на солнечный свет, заводит машину и около получаса не трогается с места, завороженно наблюдая за домом. Скользит взглядом по нужному этажу и больно сжимает руль, пару раз бьется в приливе сильных, оглушающих чувств и в остервенении несколько раз оглушительно громко сигналит. Ученик оказывается неспособным точно и без оговорок следовать правильному укладу учителя, сдается на первых парах и рассыпается на осколки, вероятнее всего, потому что только Черышев в состоянии так поразительно естественно и безболезненно для себя игнорировать чужое горе и причиненные им же страдания. Ахметов же теряется, растворяется и падает в самую пропасть, соорудив хлипкую стену, тут же оказывается без укрепления, разъедаемый пониманием того, что они натворили. Перед глазами неотступно, ярко и до безумия четко рисуется чужое отчаяние, Ильзат пару раз глубоко вздыхает и с шумом выдыхает, заворачивая в нужный двор, останавливается у небольшого двухэтажного дома. На улице, в глубине дворика мужчина старательно собирает оставшийся мусор, попеременно орудуя то граблями, то веником, и когда накапливается приличное скопище хлама, укладывает все в большие мешки и изредка выпрямляется, отирает лоб и смотрит куда-то перед собой, закрывшись ладонью от солнца. Ахметов медленно поднимается по деревянной скрипучей лестнице и замирает между двумя этажами, стараясь не выдавать своего присутствия, неторопливо подходит ближе и улыбается, подмечая, как именно Максименко смотрит на рабочего во дворе. Саша будто бы стесняется самого себя, теребит края кожаной куртки, то пряча руки в карманы, то снова высвобождаясь из них и закрывая на молнии, поминутно зачесывает назад светлые волосы и бегает взглядом кругом, словно пытается не смотреть, но непременно снова и снова скользит взглядом по трудящемуся человеку. Ильзат все понимает, обеспокоенно вертит в руках телефон, пестрящий беззвучными сообщениями, снова скользит взглядом по другу, убеждаясь в его очевидном влечении и симпатии, пару минут стоит молча, а потом все же кашляет у него за спиной, и Максименко ожидаемо дергается, будто его застали за чем-то незаконным и неприличным. В небольшой старой квартирке по-прежнему грязно и неуютно, но на этот раз кофе оказывается куда вкуснее и ароматнее, а пара наспех сделанных бутербродов ожидаемо утоляет голод. Ахметов молча поглощает пищу, наблюдая за пристыженным Сашей, и тот действительно выглядит виновато, словно, и правда, его застали за чем-то крайне неправильным, на самом деле, просто до сих пор не готовый свыкнуться с мыслью, что хоть кто-то знает его секрет. Они оба знают секрет друг друга, и тайна эта для них одинакова. Ахметов, словно желая разрядить обстановку, отвлекается на множество непрочитанных сообщений и протягивает телефон Максименко, предоставляя возможность ознакомиться с развитием спора с Черышевым, демонстрирует переписку с девушкой, и Саша, пролистав диалоговое окно, ухмыляется, возвращая смартфон хозяину. Они оба давятся необходимостью изображать из себя нормальных людей, не вызывать подозрений и жить обычно и правильно, преломляя мораль через призму чужого видения. Оба притворяются, ища способ оставаться нужными, с улыбкой отвечают на симпатию дам, сами проявляют необходимый интерес и охотно закрываются с особенно смелыми в туалетах, до одури боясь оказаться разоблаченными и высмеянными у всех на виду. На глазах Черышева откровенно трогают кокетливых девушек, а потом разрываются с ними в постелях порывом откровенного ничего. Спектакль, развернувшийся под натиском вечной испепеляющей ненависти Дениса и собственных родителей к пидорасам, зарождался постепенно и достиг своего апогея, когда уже невозможным стало просто смотреть на объект вожделения, не опасаясь сокрушительного осуждения не только лучшего друга, но и отцов. — Ты пидорас, — сказал Ильзату как-то Максименко, когда они в классе одиннадцатом разместились напротив друг друга на широком подоконнике школьного туалета. Саша произнес это без всякого зла и упрека, просто констатировал факт, вертя в руке каким-то клочком школьной тетради, наблюдая в окно, как на школьном дворе Черышев, стоя в компании миловидных девчонок, улыбается каждой и с задорным трепетом гладит кого-то по волосам. Ахметов тогда лишь ухмыльнулся, забирая из рук Максименко листок, порывисто скомкал и закинул в ближайшую урну, так же беззлобно, соскальзывая с подоконника, бросил через плечо: — Ты тоже. Сейчас же тишина длится бесконечно и изнурительно, окрашивая настроение в тускло-серый, лопается над головами невысказанными фразами и накаляет и без того душное помещение. Ильзат медленно бредет к раковине, споласкивает обе кружки и облокачивается о тумбочку, стоя спиной к Максименко, пару минут смотрит перед собой, а потом все-таки выдыхает, скорее утверждая, а не задавая вопрос: — Он тебе нравится. Саша вскакивает с места, будто разоблаченный мошенник, и для Ильзата это становится единственным стопроцентным доказательством, он даже панически вздыхает, зачесывая волосы, наблюдает за тем, как лихорадочно Саша бродит из стороны в сторону по маленькой кухне. Максименко то грустнеет на глазах, то снова вскидывает подбородок и принимает надменный вид, то опять опускает плечи, а потом вновь его лицо очерчивается колкой агрессией. Джикия ему нравится. Нравится? — Я знаю его всего пару дней, — вертя в руке чайной ложкой, выпаливает излишне скоро и нервно, выбивая из Ахметова еще большую уверенность в предположении. — С чего ты взял вообще это. Ахметов облизывает пересохшие губы, скользя взглядом по другу, обрушившемуся на кухонную табуретку, некоторое время молчит, а потом подходит вплотную и трогает того за плечо. — Саш, ты помнишь, чем закончилось в прошлый раз? Максименко явно и сам об этом думал, полностью сокрушенный и раздавленный, не спешит убирать руку Ильзата со своего плеча и побежденно кивает, врезаясь пальцами в уложенные волосы. Он опускает голову, улыбаясь куда-то в пол, рисуя перед глазами образ Георгия, давится воздухом и все еще, второй день подряд, воровато внушает себе, что эта глупая, внезапно закравшаяся в душу симпатия отсыреет довольно быстро. Не нашедшая, как и любая другая, должного выхода, она рано или поздно лопнет где-то внутри и просто-напросто в который раз разлетится по венам острием ядовитых осколков. Джикия, так скоро и незаметно прокравшийся ему в сердце, не позволяет отвести взгляда, и какое-то наивное, детское влечение и стойкая необходимость, не имея ничего кроме, наблюдать исподтишка действует на него как удар молотка по незажившему пальцу. — Помню, — Саша цедит сквозь сжатые зубы, и Ахметов легко ерошит его волосы, будто так можно отвлечь от горечи омерзительного предательства. Максименко поднимает на него взгляд, выдавливает плоскую, неестественную улыбку и поднимается на ноги, обходя кухню парой широких шагов. — Да не волнуйся ты так. Ничего не будет. Саша останавливается у заляпанного окна, облокачивается ладонями о подоконник, и пара полупустых трамваев медленно проскальзывает мимо, оглушая надрывным стуком колес. Он томится в доме на отшибе города не от отчужденности и серости жизни, как ожидал изначально, а от внезапной — впервые навестившей его за долгое время — игривой симпатии, прокравшейся в сердце незаметно участившимся наблюдением за трудолюбивым соседом, с завидным усердием выполнявшим свою работу. Его чувства всегда были спичкой: разгорались в момент, совершенно внезапно стреляли в нос стойким запахом и без потустороннего вмешательства до самого конца обжигали деревянную косточку. Максименко порывисто выдыхает, разворачиваясь к Ильзату, несколько отвлекается от собственных мыслей, сталкиваясь с напряженностью и убитостью друга, подходит ближе и теперь уже сам трогает его за плечо. — А с тобой-то что? Ахметов безжизненно хмыкает, бредет в захламленную комнату и, найдя пульт на небольшой тумбочке, включает пыльный старенький телевизор, усаживаясь на грязный ковер. Максименко садится поодаль. Ильзат порывается было начать рассказ, но обрывается на полуслове и потерянно молчит, не найдя нужных фраз и правильных объяснений, давится осколками чувств и насовсем замолкает, бездумно вглядываясь в замутненный экран. Максименко не лезет с расспросами, подсаживается ближе и протягивает ему увесистую пачку чипсов, разрывает свою. Ахметов отвлекается на очередное теперь уже гневное сообщение и без всякого сожаления отменяет назначенное свидание, получая от девушки разъяренный ответ.

***

Саша давится темнотой, заканчивая с грандиозной уборкой. Под редкие и ядовитые наставления Черышева выбрасывает ненужный инвентарь и по стенке плетется к себе, игнорируя чуть надменный призыв поужинать. Денис окликает его снова, но Головин, с силой отбросив на пол резиновые перчатки, хлопает дверью и закрывается на защелку, валится на постель и пытается быть равнодушным, вдалбливает под кожу разъедающую обиду и заходится рваным дыханием. Денис заставляет, мерзким шантажом выкачивает нервы и вытягивает жилы назойливым желанием сделать хуже и отвратительнее, словно в отместку за ненавистное заточение в квартирке Головина выбивает из него любые положительные мотивы, целыми днями до исступления заставляя выполнять то, что обязан делать собственноручно. Сашка меняется в лице каждый раз, как только Денис подзывает его поближе и объясняет суть нового поручения, бьется в порыве ответить, прорезая воздух сгустками яда, но вовремя одергивает себя и с невероятным усилием медлит. Боясь наговорить лишнего и утерять возможность довести до конца какую-то призрачную идею, зреющую в его голове, опасается выдать себя с головой, скрежеща зубами, принимается за работу и давится, давится темнотой, особенно четко и остро именно в такие моменты чувствуя себя обделенным. Он бьется о мебель, моя полы, опрокидывает предметы, стирая пыль, оттирает невидимые разводы и задыхается от ощущения неспособности раскрыть глаза и разглядеть, наконец, эти чертовы пятна. Разбивает несколько чашек, моя посуду, опрокидывает пару горшков с цветами и долго, мучительно подбирает с пола разлетевшуюся землю. Ползает на коленях, а после под наигранную веселость Дениса стирает испачканные штаны. Сашка давится темнотой каждый миг, каждую секунду умирает в кромешном аду пожирающей пустоты и калечится сгустком обиды, вовремя прикусывая язык. Практически ничего не ест, с особенным остервенением отбрасывая в сторону столовые приборы, смотрит прямо перед собой и заявляет с завидным упрямством, не позволяя Денису силой удержать себя за столом: — Я сказал, что не голоден. Черышев на это лишь равнодушно хмыкает, обедает сам, а после все-таки заставляет Головина мыть посуду, складывает пищу в холодильник и тут же находит для Саши новые поручения. — Это должен делать ты, — отирая пот со лба и на пару минут останавливаясь, с досадой выплевывает Головин, окутанный залпом обиды, смотрит куда-то вперед и по-прежнему — всегда одинаково болезненно — ничего не видит. — А еще я, как честный человек, должен бы позвонить твоей маме и рассказать ей правду. Ну, знаешь, нехорошо обманывать родителей. Головин на это остервенело шипит, отбрасывая от себя грязную тряпку, пару раз ударяет кулаком о пол, а после снова ползает по влажной комнате в поисках, шаря руками по кафелю. К вечеру ад прекращается, Головин стоит в коридоре, прислонившись к стене, и вслушивается в поспешные сборы, останавливает Дениса у самой двери и с садистской улыбкой, наконец, пользуется шансом отомстить: — Пожалуй, сегодня ночью мне понадобится твоя помощь. Мало ли что может случиться. У меня нехорошее предчувствие, так что оставайся, — он думает вдруг, что и в этой ситуации Денис вполне может прибегнуть к привычному шантажу, повертеть в руке телефоном и пригрозить звонком. Но почему-то вдруг кажется, что эта игра с каждым раундом приобретает свои, странные и нелепые правила, строго очерчивая границы давления, и Головин использует собственный козырь, улыбаясь куда-то вперед. — А то ведь я тоже могу позвонить. Станиславу Саламовичу. Головин слышит его ухмылку и в следующее мгновение ощущает на лице размеренное дыхание, смотрит перед собой, не мигая, затаив дыхание, ждет. Черышев поспешно снимает куртку, стоя все также вплотную, кидает ее куда-то в сторону шкафа, а после опаляет ухо Головина, врезаясь пальцами ему в плечи: — Ну, что ты, маленький, как я могу тебя оставить. Поразительно легко поддается, и Головину это сразу же перестает нравиться. Чувство зреющей подоплеки проедает насквозь, и он лишь опустошенно улыбается, проедая невидящим взглядом щеку Дениса. Сашка шмыгает носом, когда Черышев удаляется, все также стоит неподвижно, прислонившись к стене, и старается вслушаться в длинный и неразборчивый разговор из кухни: Денис довольно долго обговаривает что-то по телефону, и до Саши долетает только несколько фраз: — Конечно. Да не волнуйтесь вы так, Станислав Саламович, он сам меня попросил. Спите спокойно в своей командировке. Не съем же я его. После возвращается, хватает Головина за запястье и уводит в комнату, грубовато усаживая на кровать, опускается на корточки и кладет ладони ему на колени, не давая подняться. — Малышу пора спать, — Головин порывается отстраниться, обожженный таким обращением, пытается избежать его прикосновений и близости, но Черышев будто повсюду, все видит и продолжает удерживать, пока в Сашке лопается отчаяние, заполняя нутро ядовитыми брызгами. Черышев снова с легкостью ломает его, кажется, отвечает кому-то на сообщение и возвращает руку ему на колено. — Закрывай глазки и не подглядывай. Головин слышит, как хлопает дверь, прикрывает глаза и обессиленно валится на бок, обнимая себя ослабевшими руками, тихо всхлипывает и больно прикусывает губу, отирая глаза. Сашка никогда не заплачет. Черышев так просто согласился на его условие, что Саше вдруг чудится, будто по какой-то причине Денису было выгодно переночевать в его доме или же попросту безразлично, где провести эту ночь. Собственная попытка нанести ответный удар лопается в понимании его неизменного превосходства, и Саша сворачивается клубком, несильно ударяясь головой о подушку. Раздаются звуки столовых приборов, пару раз звонят в дверь, доставщик еды выполняет заказ, и приглушенные голоса мешают забыться. Головин поднимается на постели, пару минут сидит неподвижно, а после проходится кругами по комнате, нечаянно задевая ночник. Звуки смолкают, и Саша присаживается на край кровати, щелкает переключателем светильника, поднося ладонь, и чувствует исходящий от него свет, он жаром врезается в кожу и приносит откровенную боль, озаряя понурую комнату, пока сам Головин по-прежнему плещется в темноте. Саша с остервенением отключает прибор, отставляя его подальше, снова прислушивается и успокаивается, возвращаясь в постель. Он просыпается посреди ночи, подскакивает на постели и одергивает ворот пижамы, жадно глотая ртом воздух, обливается потом, пораженный повторяющимся кошмаром, медленно приходит в себя и отчетливо слышит приглушенные стоны из другой комнаты. Переворачивается на бок и прикрывает лицо подушкой, заглушая странные звуки, но не выдерживает, босыми ногами плетется из комнаты и замирает перед прикрытой дверью в зал, прислоняясь к стене. Окруженный проклятой темнотой, Саша имеет возможность лишь вслушиваться в отчетливые сейчас голоса, и каждая реплика больно бьет по лицу обидой и яростью. Черышев привел в его дом девушку. — Давай, солнце, я так хочу, — его голос звучит безапелляционно, девушка лишь сдавленно стонет, пока Денис, видимо, меняет позу. — Не зажимайся ты, давай, ну же. Головин вздрагивает, поджимая пальцы, когда девушка болезненно вскрикивает, и квартиру раздирает ее умоляющее: — Денис, не надо туда, больно же. Саша касается собственной шеи, прикрывает рот тыльной стороной ладони и старается не шевелиться, пока из комнаты доносятся жалобные, болезненные стоны и голос Дениса, мешающийся с порывистым придыханием. — Просто расслабься. Не зажимайся так, — девушка стонет протяжнее, Головин пунцовеет, слыша пошлые звуки соития, дрожит всем телом, отступая назад, но не спешит возвращаться к себе, испуганный и одновременно взбешенный. — Да, расслабься. Моя шлюшка, да, еще немного… Саша дышит так, будто кислорода становится катастрофически мало, еле-еле стоит на нетвердых ногах и лихорадочно понимает, что Черышев так легко поддался на его условия, потому что просто решил воспользоваться Сашиным домом как грязным мотелем, имея на его же диване безымянную, громогласную даму. Денис, имея над Головиным власть и влияние, позаботился о своей безопасности и остался здесь ночевать, не вызывая к себе подозрений Черчесова, наоборот, наверняка заручившись его одобрением. И теперь Черышев имеет возможность творить в этих стенах все, что захочет, не боясь попасться или оказаться раскрытым, потому что Головин все равно ничего не расскажет, закованный в кандалы умелого шантажа. Сашка складывает ладони лодочкой, прикрывая рот, касается лба и волос, одергивает воротник пижамной рубашки и судорожно смотрит перед собой, обугленный внутри и снаружи одинаковой чернотой. — Встань раком, — доносится снова, и Сашка бьется лопатками о стену, искривляя рот, запрокидывает голову к потолку и чувствует себя абсолютно размазанным, растоптанным и побежденным, в который раз использованным и абсолютно никому не нужным. Девушка оглушает, издавая пошлые, громкие стоны, прорывается в душу нелепой обидой, и Головину хочется завтра выбросить этот диван, чтобы никогда и ни в коем случае ненароком не прикоснуться к омерзительной грязи. Он стискивает челюсти, сжимает кулаки, оглушенный ее криками, порывается ворваться в зал и прогнать их прочь, но почему-то остается на месте, чудовищно долго оглушается их соитием, а после лишь прячется за угол, когда Денис выпроваживает девушку в коридоре. Черышев прикрывает за ней дверь, довольно вздыхает, и Головин слышит, как тот разблокирует телефон, а спустя несколько секунд довольно выдыхает в трубку: — Ильза, готовь мой выигрыш. Я победил. Для Головина это слишком, всего слишком много, и он поспешно плетется к себе, овеянный жгучей обидой, глубоким отвращением и омерзительной неприязнью. Резко останавливается и замирает, когда его плеч касаются теплые руки, и Денис, грея дыханием кожу, с ухмылкой шепчет посреди темноты: — Зайка, я же просил не подглядывать, — Головина кромсают эти слова, снова и снова прорезают насквозь, и щемящая, острая боль заставляет жалостно всхлипнуть. Он чувствует себя полностью обессиленным. — Если ты сейчас же не пойдешь спать, я заставлю тебя мыть за нами посуду. Сашка резко бьет его локтем в живот, и пока Денис, скрутившись надвое, пытается прийти в себя, поспешно вбегает к себе и прикрывает дверь на защелку, укутывается с головой в одеяло и неслышно кричит в подушку, неустанно отирая глаза. Сашка никогда не заплачет.