Золотые мальчики

Ахметов останавливается поодаль, напряженно вертит в дрожащих руках стаканчик с остывающим кофе, провожает Набабкина обеспокоенным взглядом, беспрестанно трогая руль, барабанит пальцами по коленям и прерывисто дышит, поминутно отирая лицо сухими ладонями. Проливной ливень обрушается всей своей мощью, барабанит по крыше и опоясывает мир лабиринтами луж, грузное небо нависает над головой и грозит опрокинуться вовсе. Кирилл около получаса непонимающе мнется у закрытых дверей офисного центра, то и дело проверяет время на наручных часах и снова барабанит по стеклам, томясь в откровенном непонимании. Выходные и праздничные дни — его личный кошмар. Здание дышит безжизненностью и абсолютной безлюдностью, что никак не вписывается в долгожданное пятое октября, должное стать самым важным днем его жизни. Набабкин чертыхается, громко сыплет ругательствами, неровными шагами перебирает асфальтную плитку, стоя под зонтом посреди вымокшей улицы, выуживает из кармана смартфон и непонимающе вглядывается в пугающую опустошенность, перезагружает гаджет и снова окунается в кромешную пустоту. Список контактов не пестрит ни единым номером, вчерашних вызовов нет и в помине, и все напоминания, сообщения и фотографии будто рассеялись в воздухе, навсегда исчезнув из его телефона. Набабкин громко выдыхает, истерически отбрасывает в сторону зонт, умываясь бесконечным потоком, топчется на одном месте, жмется от холода и не понимает, что происходит. Хватается за голову, задыхаясь быстрыми вдохами, пунцовеет от накатившего страха и разрушительного неведения, обводит взглядом многоэтажку и снова проверяет смартфон, вымокший под проливным ливнем. Снова вбегает по ступенькам наверх, барабанит в стекла огромных дверей, складывает ладони лодочкой и старается разглядеть помещение, мешаясь в разноцветии чувств, не понимает, что происходит. Прислоняет кулак ко рту, поворачиваясь в сторону улицы, неровно выдыхает и ухватывается за стену, боясь упасть, не понимает, давится страхом и раздражением, опять подбегает к дверям и барабанит в них с новой силой, потому что сегодня пятое октября — рабочий день — самый долгожданный день в его жизни. — Черт возьми! — кулаком ударяет о стену, больно бьется лбом о стекло, прикрывает глаза и стоит так пару минут, пока резко не отстраняется. С новой силой барабанит кулаками в дверь, сжимая челюсти, боится, не понимая, кричит в нервном срыве, зажмуривая глаза. — Что за чертовщина! В здании мельтешат два охранника, они отчетливо просматриваются в огромные окна, глядят с неприкрытым пренебрежением и машут рукой на остервенелые попытки Кирилла достучаться в закрытую дверь. Набабкин отшатывается, еще раз смотрит на время и снова пинает стекло: момент интервью упущен — самого желанного интервью — и отчаянное, тотальное непонимание разрывает его пополам. — Что за чертовщина, черт возьми. Где все? — давится фразами, бурча их себе под нос, отирает лоб, медленно и лениво спускается по ступенькам, обливаемый залпом дождя, подбирает с асфальта испачканный зонт и бездумно накрывает им голову. Снова переводит взгляд на опустошенное здание и боится, не понимая. Не понимает. Ильзат трясется, сидя в жарком салоне, удерживает ладонь на груди, словно боится выплюнуть легкие, сорвано дышит, оголяя зубы, лихорадочно смотрит по сторонам и поспешно покидает машину, когда Набабкин снова летит по ступенькам наверх, возобновляя стучать в двери. Ильзат подбегает сзади, теряется на пару секунд, нервно теребит взмокшую шею, а после резко и напряженно дергает Набабкина за плечо: — Кирилл Анатольевич, — мужчина вздрагивает, тут же оборачивается на зов, и Ильзата разрушает его кричащая растерянность и испуганный вид, — я вам все объясню. В машине тепло и сухо, приглушенная музыка давит воцарившуюся тишину, и напряжение ложится на плечи непомерным балластом. Ахметов то сжимает, то разжимает кулак, в замешательстве сверлит взглядом колени и пытается подобрать слова, пока Набабкин нервно дергается на соседнем сидении, то убирая зонт в узкий чехол, то снова высвобождая. Ильзат заходится тяжелым, вымученным дыханием, обессиленно ухмыляется, прислоняясь лбом к боковому стеклу, хрипит ослабевшей улыбкой и потирает пальцами тяжелеющие виски, наконец, решается посмотреть на мужчину. Набабкин глядит совершенно потерянно, словно скользит взглядом по пустоте, хочет что-то сказать, но замолкает, ослабевшей рукой в задумчивости оглаживает мокрые волосы и вдруг смотрит очень внимательно, прошибая Ахметова до костей. Ильзат покусывает губы, тут же избегая зрительного контакта, отводит взгляд к потолку, сжимает руки в кулак и прикрывает глаза, болезненно, измученно выдыхает: — Четвертого октября вы попали в аварию, — слова вязнут на языке, прорываясь невнятностью, разрезают приглушенную музыку и выворачивают Набабкина наизнанку. Кирилл давится воздухом, в удивлении широко открыв рот, порывается было сказать, активно жестикулируя, но замолкает, уменьшаясь в размерах, и его рука безжизненно повисает в воздухе. — Боже, простите. Ильзат хватается за ворот кожаной куртки, расстегивает молнию и раскрывает пуговицы на рубашке, ловя пересохшим ртом куцые порции воздуха, безвольно поворачивает голову к Кириллу и захлебывается чувством вины, встречаясь с его потерянным и испуганным взглядом. — Четвертого октября вас сбила машина, — с силой сжимает края куртки, до боли сминает губы, повторяет это более тихо, более неуверенно, словно сам сомневается в сказанном. — А сейчас апрель. Набабкин давится нервной ухмылкой, сквозит неверием и яркостью раздражения, порывается покинуть машину, агрессивно толкая рычаг, прорывается грубостью: — Идиотские приколы сейчас вообще не к месту, — его голос открыто дрожит, щеки покрываются неровными алыми пятнами, и излишняя сутулость отдается прорывами чувств у Ильзата, который больно хватает Кирилла за плечо и блокирует двери. — Ты что творишь? Немедленно выпусти. Набабкин пробует снова, прыскает острой агрессией и тянется самостоятельно разблокировать выход, но Ахметов излишне резко и грубо одергивает его ладонь, поворачивается на сидении и режет отчаянным взглядом, выпаливает будто из автомата, строча слова безжизненной пулеметной очередью: — Четвертого октября вас сбила машина, и вы потеряли память, — он замолкает, заходясь лихорадочным кашлем, не спускает взгляд с простреленного Кирилла, безжизненно мотающего головой и ненормально, панически улыбающегося. — Мне очень-очень жаль, простите. Ахметов прерывисто дышит, смаргивает накатившую влагу и тянется за папкой, некогда выигранной в лотерею с Денисом, лежащей на заднем сидении, не с первого раза выуживает нужный документ и протягивает Набабкину копию заключения специалистов. Кирилл лихорадочно вчитывается в бумаги, несколько раз пробегаясь по мелкому шрифту, и Ильзат раскрывает окно, вдыхая влажный, прохладный воздух. Капли проливного дождя мажут его по лицу, и уличный шум заглушает машинную музыку. Набабкин безжизненно выпускает документы из рук, и те нестройными стопками опадают к нему на колени, он закрывает лицо ладонями и сгибается пополам, не в силах унять бешеное сердцебиение. Понимание приходит не сразу, скрученное и связанное нежеланием верить и принимать, все же настойчиво ломится в двери и разрушает привычную жизнь, сносит ее под фундамент. Он несколько выпрямляется, отнимая от лица руки, беспорядочно долго качает головой из стороны в сторону и шепчет скорее себе, нежели обращаясь к Ильзату: — Не может же быть. Ильзат, словно перехватив эстафету, также начинает качать головой, заламывая пальцы, повторяет одно и то же, и их голоса переплетаются неровными всплесками, смешиваясь с приглушенной классической музыкой и шумом проливного дождя. — Простите меня. — Не может быть. — Мне так жаль. — Какой-то бред! — Простите меня. Это продолжается долго, словно сломанная пластинка беспрестанно повторяется снова, и каждая фраза монотонна и одинакова, без наплыва эмоций и чувств — абсолютно безжизненная и опустошенная. Набабкин первым прерывает это безумие, шире раскрывая глаза, врезается в Ильзата подчеркнутой строгостью и спрашивает с открытой враждебностью: — А вы кто? Ахметов теряется, кладет непрестанно дрожащие руки на колени, бегает взглядом и судорожно пытается сообразить ответ, решается заглянуть Кириллу в глаза и жестом указывает в сторону офисного здания: — Новый работник. Знаю о вашей проблеме. Решил вот в выходной поработать, а тут как раз вы. Набабкин не отвечает, Ильзат более не решается говорить, и в салоне снова царствует музыка вперемешку с дождем, пока Кирилл не начинает активно копошиться, готовясь к выходу. Он ведет себя крайне нервозно, ощутимо дрожит и бегает омертвевшим взглядом, заходится бледностью и тут же краснеет, прерывисто дышит и качается из стороны в сторону будто изголодавшийся наркоман. Ахметов кивает собственным мыслям и заводит машину, кидает без права на отказ: — Я подвезу вас домой, подскажите ваш адрес, — Набабкин отрицательно качает головой, выставляя вперед ладони, но Ильзат выруливает с парковки, не вслушиваясь в его бессвязное бормотание, и Кирилл, наконец, сдается. Благодарно кивает, так и не спуская руки с рычага на двери, указывает направление, которое Ахметов и так прекрасно знает, и Ильзат, давясь залпом вины, ускоряет движение. Он останавливается у нужного подъезда, безжизненно поворачивается к Набабкину, с силой сжимает руль и произносит необходимую фразу, мучаясь в собственной омерзительности. — Меня, кстати, Ильзат зовут. Набабкин выходит из салона, пошатываясь, облокачивается о раскрытую дверь, и Ахметов порывается было помочь, но Кирилл наклоняется и произносит потухшим голосом, пугая Ильзата посеревшим лицом: — Спасибо, Ильзат. Спасибо за все. Ахметов давится этим «спасибо», оно словно острие убийственного меча смертельно въедается в сердце, он перекидывается через сидение и уже в спину удаляющемуся Набабкину, задыхаясь в чувстве вины, шепчет осевшим голосом: — Не надо меня благодарить. Боже, пожалуйста, не надо. Долго сидит в салоне, не трогаясь с места, неотрывно следит за каплями, стекающими вниз по лобовому стеклу, то включает, то выключает дворники и лопается от накатившей неприязни и ненависти к самому себе. Больно хлопает ладонями по щекам, словно стараясь согнать с себя пелену вездесущей вины. Разрывается в яркой болезненности, барабанит пальцами по рулю, выуживает из кармана смартфон и подносит к уху, долго вслушиваясь в мучительные гудки. На другом конце провода слышится долгожданный ответ, и Ильзат, томясь в необходимости получить живительное утешение и поддержку, сдавленно спрашивает, то сжимая, то разжимая кулак: — Я приеду? Максименко останавливается у молочной продукции, удерживая в свободной руке магазинную тележку, без интереса вглядывается в срок годности на упаковке и отвлекается на ответ, забирая поклажу: — Конечно, о чем разговор. Непроизвольно следует по пятам за Джикией, случайно встретив его в магазине, медленно бредет по отделам, шумя колесиками крупной тележки, бездумно скидывает в нее совершенно ненужные товары и снова находит Георгия, замедляя шаги, незаметно, совершенно необъяснимо для себя не может отвести взгляда. Это кажется Саше затянувшейся глупостью, остро взорвавшейся в сердце, отчаянным интересом и вылупившимся недавно из обыкновенного любопытства острым чувством влечения. Он встает по будильнику, подлетает к окну в пижаме, оглядывая пустынный двор, поспешно приводит себя в порядок и непростительно долго варит в кухне утренний кофе, не спуская заспанных глаз с окна, беспрестанно, с вороватой опаской наблюдает за работой Георгия. Выходит на улицу, оценивая чужие труды — скользит голодными взглядами по работнику — несколько раз спускается на первый этаж, когда Джикия убирает в подъезде, приветливым кивком желает ему доброго утра и разрывается на части его открытой улыбкой. Вечерами спешит на балкон, заранее вскипятив воду, желает предложить соседу горячий чай, но тот с первого дня ни разу не появляется здесь. Максименко, немного помедлив, понуро возвращается в комнату, прислоняясь спиной к стене, прикрывает глаза и медленно выдыхает в пустой квартире, наощупь находя табурет. Так и не включает люстру, по полночи сидит за столом, подперев подбородок ладонями, и впервые за долгое время грезит кем-то по-настоящему, трепетно и отчаянно разлетаясь в забытом чувстве. На четвертый день смеет признаться самому себе, что Джикия ему нравится, привлекает и совершенно не отпускает ни на минуту, крутясь перед глазами закрытой неразговорчивостью и трепетной, нежной улыбкой. Георгий улыбается, и эту улыбку Максименко иррационально хранит в своей памяти, она вживляется куда-то под корку, прорывая насквозь застоявшийся холод, пробуждает мелкую дрожь в коленях и трепетное, наивное предвкушение чего-то особенного. Максименко чувствует себя пубертатным подростком, когда около часа не отходит от окна, обжигаясь горячим стаканом кофе, любуется этой улыбкой и беспочвенно предполагает, что она может быть обращена и к нему в моменты, когда Джикия выпрямляется, потирая затекшую поясницу, и врезается взглядом в окна его квартиры. Внезапное наивное чувство проросло на неплодородной земле, прорывая трещину в крепком асфальте, стремительно прорезалось ввысь, сносило на своем пути преграды и ступоры, раскрывалось и зеленело, пока однажды не укоренилось совсем. Саша кивает с улыбкой, покидая торговый центр и встречаясь в дверях с Джикией, чуть отстает, сверля взглядом его широкую спину, и сильнее сжимает пакеты, наполненные ненужными излишками, которые теперь надолго застрянут в полупустом холодильнике. Георгий улыбается постоянно, обрамленный болезненным нездоровьем, давится невнятными мыслями и размытыми ожиданиями, живет в поддельной вселенной и разрушает остатки сознания вечерними порциями алкоголя. Крошится в одиночестве, ползая по оклеенным стенам, разрывается в нелюдимости и отчужденности от людей, опадает на пол с бутылкой спиртного, отчаянно сбегая от пустоты и тоски, волнительно ярко и четко рисует перед глазами придуманный образ, и тот, овеянный алкогольной завесой и нетвердым сознанием, смешивается с реальностью, затмевая ее собой. Джикия улыбается предвкушению встречи, с какой-то детской несдержанностью поминутно, беспрестанно и взбудоражено ждет Рому — выдуманного, нереального Рому, который под буйством его фантазии обрел плоть и кровь. Бродя кругами по опустевшей квартире, часто подходит к двери и прислоняется к ней лбом, прикасаясь ладонями, заглядывает в глазок и снова отходит, топясь в своей ненормальности. Искусственный образ дурманит, раскрашивает серую жизнь яркими красками и порождает в душе ожидание радости, трепет скорого прихода любимого и отгоняет сгустившееся, облепившее со всех сторон одиночество. Джикия играет с огнем, улыбаясь придуманным радостям, теребит виски и утверждает себе в ставшие редкими промежутки просветления, что реальность отделяется в его голове от придуманной сказки, но с каждым днем все глубже и глубже проваливается в омут своей болезни и совершено не замечает, как стремительно и безвозвратно сходит с ума. Одиночество не существует, когда существует Рома, и Георгий живет этой сказкой, сжимая в руке пивную бутылку, улыбается, снова подходит к входной двери и опускается на небольшой коврик, допивая напиток. Рома придет. Рома придет обязательно. Иногда Георгий будто пробуждается ото сна, хватается ладонями о столешницу, испуганно выдыхает, широко распахнув глаза, врезаясь на полном ходу в жизненные реалии, и мутная радость, сталкиваясь с настоящим, разлетается взрывом отчаяния. Эта затянувшаяся ненастоящая жизнь пугает его в такие моменты, вышибает воздух из легких и опрокидывает на острие тусклой насущности, где Джикия — никому ненужный, безработный больной человек, заперший собственную жизнь в оковы грустной квартирки. Он отчаянно качает головой из стороны в сторону, беспрестанно трогает лицо холодеющими ладонями и то улыбается, то смеется в пугающей тишине, то болезненно выдыхает. Это всего лишь игра, способ отстраниться от никчемности настоящего, бесперебойный защитный механизм, порождающий искусственную радость, и что же в таком механизме защиты может быть губительного и нездорового? Ничего. Совершенно ничего страшного. Джикия будто сбрасывает с ног огромный, тянущий ко дну камень, выбирается на поверхность и с жадностью вбирает в легкие кислород, рисуя перед замутненным сознанием очередную порцию сказки, избегает реальность, снова и снова заходясь трепетным ожиданием Ромы и отчаянно, сам того не замечая и упрямо не признавая, полностью разрушается. Сходит с ума. В соседней квартире во все еще неопрятной, неубранной кухне Ильзат давится остывающим кофе, безрезультатно подавляя сильную дрожь, бесперебойно пересказывает Саше события пережитого, и тот отирает лицо, избегая зрительного контакта, подходит к окну и вдумчиво всматривается в чисто убранный двор. — Тебя не мучает чувство вины? — вдруг осторожно и тихо спрашивает Ильзат, пряча лицо в объемной кружке, замечает, как дергаются плечи Максименко. — Я не нахожусь к ним так близко, как вы с Денисом. Ильзат кивает в ответ, поджимая под себя ноги, оставляет стакан и ухмыляется в пустоту. — Но Денис-то находится ко второму так же близко, как я к Кириллу, — Ахметов переводит взгляд на Сашу, и тот лишь шумно выдыхает, так и не поворачиваясь, скользит взглядом по залитой ливнем улице. — Так почему он настолько спокоен? Максименко ерошит волосы, подходит к обсыхающему зонту и складывает его в небольшой чехол, забирает у Ильзата чашку и останавливается у раковины, поворачиваясь к Ахметову спиной. — Никогда не понятно, что он чувствует на самом деле. Сам же знаешь, — Ильзат согласно кивает, вспоминая что-то свое, пока Максименко, складывая посуду в навесной шкаф, продолжает. — Денис всегда так: его действия отличаются от слов. Только он до сих пор думает, что мы этого не понимаем… Черышев отрывается от экрана смартфона и проходит в кухню, останавливается у обеденного стола и вглядывается в понурого Сашку. Тот, склонившись над полной тарелкой, поджимает и без того тонкие губы, безжизненно смотрит куда-то перед собой и тихо постукивает вилкой по чашке с какао, вплетая пальцы в лохматые волосы. За окном бушует сильнейший ливень, тяжелые капли ощутимо ударяются о подоконник, навевая тоску, и общая мрачность, кажется, не смущает только Головина, который, в принципе не вылезая на солнечный свет, живет в постоянной темени. Денис облизывает пересохшие губы, отставляя пустой стакан в раковину, снова подходит ближе и садится напротив Сашки, мерно постукивая пальцами по столу. Гнетущая атмосфера плохой погоды, плохой жизни обрушается залпами сильного ливня, Головин поминутно вздрагивает и ежится от порывов холодного воздуха, влетающего из раскрытой фрамуги, продолжает молчать, ковыряя вилкой столешницу. Черышев выдыхает, поднимаясь со стула, подходит к окну и прикрывает створку, ловя на себе пару обильных клякс. Он оборачивается, обводит комнату равнодушным взглядом и снова задерживается на Саше, приближается и трогает за плечо. Парень тут же дергается как от удара и, скидывая чужую ладонь, отодвигается в сторону. — Принцесса, поешь, или я силой в тебя затолкаю, — Сашка даже не удивлен ядовитости его голоса. Он сильнее сжимает вилку в ослабевшей руке и выдает собственный голод урчанием измученного желудка. Отрицательно качает головой и отставляет тарелку, на что Денис только выдыхает, снова приближая к Головину его завтрак. — Я сказал, ешь. Сашка по-детски кулаками потирает глаза, чувствуя себя абсолютно разбитым и сонным, снова ковыряет в тарелке остывший омлет и, наконец, отстраняется окончательно. — Я не голоден, — произносит как можно более сухо, отстраненно и пренебрежительно, порывается встать из-за стола, но Денис оказывается у него за спиной, больно хватает за плечи и удерживает на месте, шепчет куда-то в ухо: — Я сказал, чтобы ты поел, — он чуть отстраняется, но остается все также за спиной Саши, скрещивает руки на груди и скользит взглядом по светлым обоям. — Мне не нужны разборки с Черчесовым из-за твоего исхудавшего тельца. Произошедшее ночью как-то замалчивается, рисуется неуместно кошмарным сном и проваливается куда-то в бездну вездесущих домашних хлопот: Сашка снова вынужден копошиться на корточках, собирая осколки разбитой посуды, не убранные вчера, протирает подоконники и замирает с губкой в руках, когда сзади слышится тяжелый кашель незваного гостя, открывшего дверь запасным ключом, сделанным на всякий случай. — Так и знал, что лучше прийти неожиданно, — выдыхает Черчесов, сверля прожигающим взглядом растерянного Черышева, застывшего на диване с телефоном в руках. Мужчина устало и громко вздыхает, задерживая тяжелый взгляд на Денисе, бегло осматривает квартиру и обращается к Головину, так и застывшему у окна в неудобной позе. — Саша, посиди, пожалуйста, немного один, я заберу у тебя на время Дениса. Мужчина подходит к Сашке, мягко выхватывает из его руки влажную губку и откладывает ее в сторону, подмечает исхудавший вид паренька и его кричащую безжизненность, в порыве ярости сжимает руки в кулак и за шкирку вытаскивает Дениса из квартиры, ловя его недовольное сопротивление. Черчесову грустно. Его не пробирает кромешное зло, не взламывает сердечная ярость, не выводит из себя оглушительное негодование, а пожирает до костей, раздирая кожу и мышцы, выворачивает наизнанку сильная, острая грусть и яркая вспышка тоски. Он смотрит на Дениса с кричащей жалостью, от которой у последнего перехватывает дыхание, и Черышев вырывается с новой силой, пока Черчесов неумолимо тащит его до машины и, скрутив пополам, пихает в салон. Черышев молча сидит на пассажирском сидении автомобиля Черчесова, не отводит взгляда от смазанного ливнем окна, залитого беспросветными кляксами. Дождь с силой ударяет по крыше, и кромешная серость навевает дополнительную напряженность. Станислав Саламович щелкает зажигалкой, долго вглядывается в яркое пламя, давит его новым нажатием, а потом снова выпускает горячие языки, подносит ближе к лицу и устало вздыхает, отбрасывает предмет в бардачок и откидывается на сидение, скрещивая руки в замок. Произносит совсем беззлобно, скользя понурым и грустным взглядом по парню, который все также старательно не спускает взгляда с окна: — Денис, зачем ты лепишь из себя такое чудовище? — Черышев прыскает ядовитой ужимкой, картинно пожимает плечами и разлагается на глазах, отчего Станиславу Саламовичу ощутимо сжимает сердце. Он отворачивается, громко вдыхая, барабанит пальцами по рулю и устало прикрывает глаза, обводит ладонью затылок, упирается лбом в холодное стекло и снова оборачивается к Денису, тлея полуживой улыбкой. — Я помню тебя совершенно другим. Нет, не так. Ты и сейчас совершенно другой, Денис. Черышев то сжимает, то разжимает кулак, ударяется затылком о мягкую обивку сидения, смотрит в потолок высокой машины, сквозя насквозь фальшивой улыбкой, мучительно долго молчит, а потом поворачивается к Черчесову, врезаясь в него сокрушительно мертвым взглядом, сочится ядом, гниет в своей оболочке: — Ну, так отстройте памятник прошлому мне и стирайте с него пылинки, — он лопается порывами острых слов, заходится неровным дыханием, плавится изнутри, прожигая себя своим ядом, и Станиславу Саламовичу становится физически больно видеть его таким… простреленным насквозь собственной бесчеловечностью, порожденной бесчеловечием самых близких Денису людей. — Только от меня отстаньте. Придумаете себе розовых облаков, а потом пытаетесь вылепить из меня что-то невнятное. Я такой, какой есть, все? Ясно? Черчесов долго и пронзительно смотрит, вышибая из Дениса уверенность, тот тушуется под пристрельным вниманием, будто бы уменьшается в размерах и прячет глаза, отворачивается, мажет по пустынной дождливой улице и бесперебойно треплет в руках края легкой ветровки. Станислав Саламович видит его куда глубже и четче, чем ему бы хотелось, живет прошлым и все же откровенно верит в правдивость своих убеждений, врывается в Черышева неуемной попыткой, снова и снова тянет его со дна, прорывая очаг остервенелых сопротивлений. Заводит машину, и Черышев порывается выйти, но мужчина блокирует дверь и произносит, трогаясь с места, устало потирая глаза: — Как же я могу от тебя отстать? — дворники маячат по лобовому стеклу, и Денис снова откидывается на сидение, ударяясь затылком о подголовник, прикрывает лицо ладонью. Станислав Саламович видит его насквозь, искрится проклятой жалостью, понимая и чувствуя каждый позыв и эмоцию, отчего Черышев постоянно чувствует себя голым, беззащитным и слабым. В ярости сводит челюсти, сжимает руки в кулак и крепко прикрывает глаза, опустив голову, снова пытается спрятаться в броню, сотканную из ядовитого бесчеловечия, но как знаток отделяет бренд от подделки, Черчесов с легкостью отделяет настоящую гнилость души от ее неумелого закапывания в землю. Станислав Саламович чувствует его горечь, затравленную напускной раздражительностью и злобой, ловит руку Дениса и сильно сжимает в своей. Черышев ощущает себя беззащитным и маленьким, ощетинивается как дикий кот, стараясь высвободиться из нелепых порывов, но Станислав Саламович держит крепко. Остановившись на светофоре, проникновенно заглядывает Денису в глаза, с трудом уловив его взгляд, и совершенно беззлобно, с мягкой, усталой улыбкой более тихо выдыхает: — Ты же мне как сын. Черышев резко отворачивается к окну, прикрывая рот пальцами, прыскает ядовитым смешком, и некоторое время они едут в тишине, прерываемой залпами автомобильных гудков и ревом проезжающих мотоциклов. Черчесов выезжает на знакомую дорогу, овеянную расцветкой разноплановых чувств. Придавливая Дениса к земле стойким ощущением горечи во взбунтовавшихся внутренностях, Станислав Саламович преодолевает известный маршрут и изредка поглядывает на парня, кажется, согнувшегося пополам от понимания, куда они все-таки едут. Черышев откидывается на сидении, разводит ноги в стороны, обрушивая между ними ослабевшие руки, прикрывает глаза и старается казаться абсолютно безучастным к происходящему. Но Черчесов видит все по дрожащим губам и копошению длинных ресниц, он его читает будто раскрытую книгу, и Денис, снова не в силах спрятать от него свои чувства, отворачивается к боковому стеклу, скрещивая на груди руки. — Ты не имеешь права вымещать свою злобу на Саше, — на одном из многочисленных поворотов произносит Черчесов, стреляя в Дениса мимолетным вниманием, — не веди себя как пятилетний ребенок, который обижается на весь мир за то, что кто-то его обидел. За такие преступления людей сажают в тюрьму, Денис, как ты можешь продолжать издеваться над тем, кому и так от тебя сильно досталось? Черышев вскидывает голову к потолку, шумно вдыхает, ерошит уложенные волосы и давится накатившей тоской, следя за знакомыми зданиями, закрывается от накатившей печали новой порцией яда, плотоядно ухмыляется, скользя по Черчесову омерзительно хлестким взглядом, давится миллионом ответов и произносит, незаметно сжимая руки в кулак: — А мне вот так нравится. Вот такой я, — Станислав Саламович кидает на него недобрый взгляд, и Черышев словно получает подпитку, елозит на сидении и принимает расслабленное положение, вскидывая подбородок. — Ему просто не повезло перейти мне дорогу. В прямом и переносном смысле. Черчесов останавливается на светофоре, мучительно долго молчит, Денис в напряжении ждет его обязательной порции упреков и негодования, но вместо этого снова получает точечный заряд колющей жалости, и его рот искривляется некрасивой дугой, овеянный залпом неправильного чувства обиды на все на свете. — Не верю, — как-то легко и просто, словно отбрасывая тяжелый груз с нагруженных плеч, отвечает мужчина, почему-то ласково и по-доброму смотрит на своего подопечного, а потом — что еще более странно — беззлобно и умиротворенно улыбается. — Знаешь, чем отличаются настоящие монстры от таких обиженных детей, как ты, Денис? У них слова пропорциональны действиям. Черышев хмыкает, вертя головой, заламывает пальцы, прыская ядовитым смешком, давится воздухом и разрушает себя очередной порцией омерзительных словесных прорывов: — Значит, переехать их единожды было мало? Это недостаточно бесчеловечное действие? Дениса тошнит, он даже подставляет кулак к губам, будто обжигаясь прогнившей субстанцией откровенных нечистот, прорывающихся наружу. Черчесов сворачивает на обочину и вовремя останавливает машину. Денис тут же выскальзывает из салона и сгибается над проросшей травой. Стоит так с минуту, вцепившись пальцами в согнутые колени, затравлено дышит и сочится отравой, пока Черчесов терпеливо ждет его за спиной и обеспокоенно вертит в руке бутылкой с питьевой водой. Чертово направление их движения, чертов Головин, чертова жизнь, грязная и отвратная, чертов Денис, сам себе отвратительный, сгущаются над головой Черышева смрадной тучей, он всхлипывает, некрасиво искривляя рот, и дергается в сторону, когда Станислав Саламович дотрагивается ладонью до его плеча. — Ты был пьян, Денис. И это вовсе не оправдание, но ты был пьян, — зачем-то бормочет, ловя его и насильно притягивая к себе, ощущая, как парень дрожит, рвано и коротко дышит, затравленным зверем бьется в руках и отчаянно не дается. — Господи, Денис, пожалуйста, уезжай из этого дома. Переезжай ко мне, пока не поздно. Черышев, кажется, плачет, по крайней мере, Станислав Саламович улавливает еле слышные всхлипы, насильно удерживает в объятиях и не дает возможности отстраниться. Бутылка с водой ударяется о влажный асфальт, и оба уже давно промокли до нитки. — Слышишь, Денис, сынок, не мучай себя, — его короткие, рваные всхлипы елозят ножом по сердцу, Черчесов смаргивает соленую влагу, уже не в силах удерживать Дениса, и тот вырывается, тут же отскакивая на пару шагов, стоит в боевой стойке, что упрямо контрастирует с потерянным и измученным выражением лица. — Зачем мы туда едем? — Денис неопределенно указывает жестом по направлению их движения, голос сорванный, открытый и искренний, Черчесову кажется, что он впервые за долгое время слышит его настоящего: скомканного, пробитого насквозь и ударенного наотмашь. — Меня не пустят, ты знаешь. И все эти твои взгляды. Достало. Я такой, какой есть. Отстань. Черчесов стремительно разрывает расстояние между ними, смотрит прямо в глаза и вдруг снова кладет ладонь на плечо, вышибая из Черышева очередной залп агрессии, давит ближе к себе и произносит проникновенно, устало и медленно выдыхает: — Так и будь тем, кто ты есть, Денис, не сооружай из себя чудовище. Дождь стихает, и за какие-то доли минут небо значительно проясняется, Денис отшатывается в сторону, скидывая с плеча чужую руку, больно врезается пальцами в голову и замирает, когда Станислав Саламович прорезается в сердце оглушительной болью: — Это естественно, Денис. Мучиться от чувства вины. Не закрывайся этим напускным поведением. Не могу смотреть, как ты себя уничтожаешь. Черышев лопается у него на глазах как мыльный пузырь: эмоции, чувства и выражения лица, мимика, жесты прорываются через скопища наигранных комбинаций, проявляются как трава по весне, просачиваясь через влажную кожу. Денис рушится на глазах, уперто и с остервенением стараясь собрать рассеянный образ и снова налепить его на себя душным, нелепым костюмом. — Какое чувство вины? Какое чувство вины?! — давится воздухом, проглатывая истинность, сокрытую за подкоркой и взбудораженную так некстати и сильно. Старается жестикулировать с вызовом, говорить с пренебрежением, смотреть с ненавистью, а на деле рисуется перед Станиславом Саламовичем маленьким Дени, которого он уже тогда до боли в грудной клетке любил и за которого до разлома в сердце неминуемо сильно боялся. — Пошли вы все. Нет у меня никакого чувства вины. Случилось и случилось, понятно? Черчесову такое непонятно, Черышеву такое непонятно, и произнесенные фразы инородным элементом повисают в пространстве, Денис нервно следит за мужчиной, когда тот подходит к машине и некоторое время копошится на заднем сидении. Возвращается, сотрясая увесистой стопкой почтовых конвертов. — Ты же помнишь, что недавно прописался в своей городской квартире, где сейчас живу я? Черышев даже теряется от столь резкой смены темы их разговора, застывает и опускает руки по швам, сверля Черчесова взглядом. Тот, будто отпуская недавнее напряжение и переключаясь на другую волну, опять пронзительно колко по-доброму улыбается и протягивает Денису конверты. — Твоя почта приходит по этому адресу, Денис. И, уж прости, не удержался от прочтения, когда увидел отправителей. Черышев сжимает конверты в руках, водит потерянным взглядом и словно опять выбирает подходящую шкуру, скалится как загнанный зверь, шипит неразборчивые ругательства, растворяясь под доверительно доброй улыбкой. — Много же клиник ты изучил. Там, кстати, есть положительный ответ по Головину. Маркизио, кажется. По отзывам и информации, которую я нашел, действительно хороший специалист, — Денис вертит в руках конвертами, не проявляя интереса, слушает очень внимательно, нервно облизывая пересохшие губы. — Он согласился посмотреть его при следующем визите в Россию. Черышев подходит к машине и швыряет письма на сидение, громко хлопает дверью и поворачивается к Черчесву, снова прожигая его зловещими искрами недоброго взгляда. — Это не чувство вины, — он словно настраивается на гнилую волну, снова поймав нужный ритм, вколачивает слова в трафарет и давится гнусной улыбкой. — Так, чтобы поскорее избавиться от него и не торчать двадцать четыре на семь в его компании. Станислав Саламович сминает губы, кивая собственным мыслям, подходит ближе и по-дружески хлопает Черышева по плечу. — Это попытка исправить собственные ошибки. Не понимаю только, зачем ты так отвратительно себя ведешь, Денис. Напоказ издеваешься над людьми, а в секрете держишь положительные поступки, — Черышев злится, готовится что-то ответить, запасаясь гнилыми речами, но Станислав Саламович подталкивает его к передней двери. — Садись в машину, Денис. Черышев отмирает, в глазах снова секундная паника, тут же заволоченная постоянной озлобленностью, он отходит от машины и брезгливо отирает плечо. — Какой смысл? — потерянно произносит Денис, и Черчесов видит, как ему больно, и самому становится настолько не по себе, что, кажется, тело стремительно каменеет и придавливается к влажной земле. — Постоять за забором? Этот урод никогда не разрешит нам увидеться. Черчесов отрицательно качает головой, раскрывая перед Денисом дверь, требовательно указывает садиться, а потом сдается, подходит ближе и, странно не встречая сопротивления, мимолетно гладит Дениса по голове. — Я договорился. У вас будет пара минут. Черышев дрожит как осиновый лист, проходится по взмокшим дорожкам, беспрестанно теребит высохшую ветровку и заходится волнительным предвкушением, воровато оглядываясь по сторонам и убеждаясь в отсутствии посторонних глаз. Черчесов следит в отдалении, не желая спугнуть его настоящего, прячется за обильной растительностью и сам волнуется не меньше, опасаясь оказаться замеченным. Денису то жарко, то холодно, ватные ноги с трудом переступают через блестящие лужи, он мажет по лбу ледяными руками и в кромешной тоске оглядывает ненавистный и проклятый всеми богами дурдом. За спиной слышится ее приближение, Черышев хватает себя в районе груди и давится воздухом, потерянно смотрит перед собой, и жуткая боль стучит по вискам. Эмоции на лице сменяют одна другую, и какое-то месиво смазанных чувств окрашивает кожу разноцветными пятнами, когда сзади раздается ее тихий, нетвердый голос: — Денис, внучок, это ты? — улыбка мигает на его лице, то проявляясь, то искривляясь в позыве заплакать, он будто в замедленной съемке поворачивается и натыкается на молодую медсестру, отстранившуюся от инвалидной коляски. Она коротко кивает и, воровато посмотрев по сторонам, поспешно отходит, предоставляя пожилой женщине возможность уже самостоятельно подъехать чуть ближе и мягко уловить дрожащую руку Дениса. — Дениска, боже, как изменился. Он чуть ли не падает, видя ее такой, разрывается кровоточащей болью, не в силах сдержать крупную дрожь, опускается перед ней на колени и безуспешно старается привести выражение лица в божеский вид. В прошлый раз, когда они виделись, женщина была на ногах. Она подносит к лицу его руки, и он более не в силах сдерживаться, подскакивает и порывисто ее обнимает, силится успокоиться и не может, давится позывами всхлипов, и женщина нежно гладит его по спине, чуть похлопывая ладонью. Денис усаживается на лавку, не выпуская ее руки, и женщина поминутно целует его ладонь, трогает плечи, гладит лицо и ерошит волосы, в ее взгляде читается непомерная скорбь, плохо сокрытая под маской неровной улыбки. — Ты так исхудал. Потускнел, — Денис качает головой, сверлит затуманенным взглядом коляску, пока бабушка мерно гладит его по руке. — Скажи, Денис, они по-прежнему тебя обижают? Черышев маячит перед ней чернильным пятном, слабым, опустошенным и абсолютно разбитым, отчего женщина заметно слабеет, не выпуская его руки, пока сам Денис как заведенный отрицательно качает головой. — Нет, ба, что ты, у меня все в порядке, — она ему не верит, и он это знает, между ними царит оглушительность скорби, взрываются мины тоски, Черышев снова обхватывает ее за шею, рассыпаясь на осколки понимания мимолетности этой встречи. Не хочет уходить никогда. — Все нормально. Он теряет ее. Теряет-теряет-теряет, урвав благодаря Черчесову долгожданные минуты свидания за последние несколько лет, даже сейчас, сидя вплотную, оглушительно ярко теряет ее навсегда. — Я писал, я звонил, ба. Писал, звонил, а еще передавал там всякие посылки, — потерянно, рвано, вполголоса, опустошенно, разбито разлетается скудными фразами. Она быстро отирает скупые слезы, отстраняет его от себя, прекрасно понимая, почему ничего не дошло и ничего не получено. Мотает головой, словно желая избавиться от кромешного ада хоть на секунду, вновь удерживает его руки в своих и поспешно переводит тему: — Ты мне лучше расскажи, что у тебя случилось за это время. Она видит его насквозь так же, как и Черчесов, прорывается под нутро и вглядывается в самую суть, но Денис отгораживается заслоном, надевая маску благополучия, безжизненно улыбается и произносит в полголоса: — Заканчиваю университет. Некоторое время, правда, жил в Испании. Они перекидываются еще несколькими скудными предложениями, воровато смотря на часы и по сторонам, ожидая скорую разлуку, крадут время у того, кто безжалостно его у них отбирает, и когда за поворотом показывается медсестра, женщина обрывает собственный монолог, притягивает Дениса за щеки и пронзительно смотрит в глаза. — Денис, пообещай мне, что они тебя не озлобят, — она понимает его, читает как раскрытую книгу, и Черышев по инерции кивает в ответ, томясь во вселенской печали. — Не живи, как они. А лучше просто беги от них. И никогда, слышишь, никогда не отвечай злобой на злобу. Медсестра без слов удаляется, оглядываясь по сторонам, катит коляску, и Денис снова обрушается на лавку, пока за спиной слышатся приближающиеся шаги. В том, что сзади Черчесов, он почему-то не сомневается. — А когда следующий раз? — спрашивает без особой надежды, безвольно опустив руки. Сам понимает, что крайне не скоро, если вообще когда-нибудь, и Станислав Саламович не отвечает, лишь ободряюще похлопывает его по плечу. — Поехали, Денис. Вечер окутывает улицы, снова замаранные дождем, Черчесов смотрит на Дениса с явным вопросом, и тот безжизненно машет рукой, говорит совершенно устало, уже не искрясь отравленной желчью, обессиленно смотрит перед собой: — Домой отвези меня. Станислав Саламович молчит, изредка бросая обеспокоенный взгляд на заднее сидение автомобиля, где Денис, прижавшись лбом к холодному окну, все время сидит неподвижно, изредка прикрывая глаза, то расстегивая, то застегивая ветровку. — Я могу что-нибудь ей передать? — спрашивает на подъезде к городу, безжизненно всматриваясь в окропленные дождем улицы, усеянные отсветами тусклых ночных фонарей. Сам ухмыляется собственному вопросу и ворочается на сидении, врезаясь спиной в обивку, выдыхает в потолок и потирает глаза. Едут молча, тлея в нависшей тягучести пережитого дня, и Черышев болезненно морщится, бессмысленно стуча пальцами по обивке сидения, давится воздухом и поминутно закидывает голову назад, словно желая избавиться от накатившего напряжения. — Денис, переночуй сегодня в городской квартире, — Черчесов говорит тихо, словно боится спугнуть, трясется от беспокойства и сильнее сжимает руль в онемевших руках, остановившись на светофоре. — Не возвращайся домой. Черышев отрицательно качает головой, сминает пересохшие губы, давится жгучей обидой, лопается миллиардом снарядов и заходится желанием выплеснуть гнев, разодрать на части собственные стандарты и позволить проскользнуть ярости из оголенных, обугленных внутренностей. Черчесов видит его насквозь, читает по взгляду и выражению лица желание надеть демоническую маску, заходится глубокими вздохами и останавливается у высокого забора загородного особняка, поворачиваясь к Денису лицом. — Денис, стараясь быть плохим для плохих, ты становишься плохим для хороших. Тот громко хмыкает, болезненно, безжизненно морщится, давясь плотоядной улыбкой, быстро покидает салон и медленно, нетвердой походкой плетется в дом, залитый яркостью света. Станислав Саламович грузно, тяжело выдыхает, заводит автомобиль и, немного помедлив, трогается с места, направляясь к дому Головина. Особняк искрится красивыми люстрами, дышит излишним лоском и режет глаза обилием ненавистных людей. Черышева тошнит сразу же, как только он показывается в гостиной, выворачивает наизнанку и пронзает насквозь жгучей, испепеляющей яростью. Он живет своим ядом, подпитываясь его разрушительностью, гниет изнутри и давится обилием гнусностей, обращенных ко всему, что может вобрать в себя его скорбь и облегчить — на самом деле лишь больше ухудшить — зияющую рану в груди. Ему омерзительно некомфортно, но он все же, с садистским упорством пересилив себя, проходит вглубь помещения и оглядывает присутствующих горящим, презирающим взглядом. Черышев задыхается омерзением, давится воздухом и захлебывается сгустками ненависти, больно сжимает руки в кулак и старается уйти незамеченным. Денис спешит избежать расспросов и разговоров, раздавленный и разбитый, норовит поскорее убраться к себе и все же не в силах остановиться. Зависает на ступеньках внушительной лестницы, наблюдая за ненавистной картиной людского безумия. В огромной гостиной за ломящимся столом восседают трое: отец, мать, крупный чиновник, искрящий придирчивой радостью — любовник матери. У окна, вертя в изящной руке шампанским, кокетливо изогнув шею, стоит правая рука отца — бывшая его секретарша, — любовница, что так самозабвенно когда-то отсасывала ему под столом на глазах у Дениса. Черышев лопается, разносясь по комнате очагами открытого омерзения, давится ими, беспрестанно в нервном напряжении стуча кулаком по стене. Все обо всем знают. Они картинно и нарочито вежливо улыбаются друг другу, прорываясь светской беседой, а Черышева захватывает кокон злополучных воспоминаний, прогнившей оскоминой осевших на сердце. Черышев-старший услужливо улыбается, подливая в бокалы вино, и Денису становится втройне омерзительно наблюдать за их праздником жизни, окропленным страданиями ни в чем не повинной бабушки в стенах проклятого дурдома. Денис чувствует себя отвратительно слабым, раздавленным и униженным — как всегда в этом доме, — давится отчаянием и откровенной, сильной, непобедимой и все разрушающей злобой. — Ты или иди за стол, или уходи к себе, — через плечо кидает отец, возвращаясь взглядом к напитку. Разговор за столом возобновляется с новой силой, и на Дениса никто не обращает внимания, перекидываясь парами веселости, отчего у того нестерпимо сжимается сердце. Он скользит на нетвердых ногах к лестнице, медленно поднимается по ступенькам, судорожно держась за перила, намеревается скрыться в личном убежище, но очередной взрыв громкого хохота обливает холодной водой, вколачивает в пол и взрывает в нем огромнейший сгусток искрящейся злобы и бурлящей, неистовой ненависти. — Как интересно, — произносит с ухмылкой, вновь зверея и облачаясь в броню, давится не пророненным ядом и поспешно спускается с лестницы. — Муж, жена, их любовники за одним столом. Какая идиллия. Он нарочито медленно подходит к столу и вдруг, поддавшись звериной ярости, рывком опрокидывает содержимое, хватаясь за край белоснежной скатерти, обливая присутствующих дорогим вином, давится омерзением, захлебывается злобой и с садистским спокойствием наблюдает за звереющим отцом. Черышев-старший рывком поднимается с места, хватает Дениса за грудки и шипит в лицо с нескрываемой ненавистью, получая столько же ненависти в ответ: — Закрой свой рот, щенок. Денис ухмыляется, выставляя руки в примирительном жесте, когда отец выпускает его из хватки, нарочито трепетно обнимает его за плечи и говорит наигранно елейным голосом, лопаясь в какофонии чувств: — Прости-прости, мешаю подлизывать такому важному человеку. Подумаешь. Какая разница, что он имеет твою жену? Главное же — нужные связи, — получает увесистый удар в челюсть, заваливается на пол, надрывно смеется, отирая пострадавшее место, и грузно, медленно поднимается, резким жестом указывает на застывшую у окна девушку и бросает в нее, уворачиваясь от второго удара. — А хотя у тебя же есть своя проститутка… секретарша. Сжимает в одеревеневшей руке ветровку и поспешно несется вон, обливаемый залпами ливня, не слышит лютых проклятий в спину, кутаясь злобой, выходит из коттеджного поселка и только тогда вызывает такси. Без зонта мокнет на улице, ежась от сильного ветра, а через сорок минут оказывается в одном из закрытых заведений, безвкусно усеянном пошлыми бордовыми шторами — единственном постоянном пристанище. Идти сейчас к Черчесову он не находит сил. Осушает стопки одну за другой, а потом, поддавшись яркой агрессии, сбрасывает все с барной стойки, не натыкаясь на свирепость охраны и недовольства работников: слишком уж щедро оплачивает убытки. Посетителей практически нет, и по стенам разливается приглушенная музыка. Дениса трясет, бросает то в жар, то в холод, пронизывает насквозь и оглушительно больно ударяет в голову фейерверк ядовитой озлобленности, обращенной, кажется, ко всему миру сразу. Он быстро закрывается в одной из комнаток с первой попавшейся девушкой, грубо кидает ее на кровать, желая выместить ярость и отчаяние грубостью секса, как всегда делал до этого. Не знает человеческой нежности, постоянно охваченный яростью и разрушаемый прорывами воспоминаний грязного секса родителей с кем-то на стороне, просто-напросто не знакомится с этой самой нежностью и не считает нужным ее узнавать. Ощущая не долгосрочное тепло и уют только в объятиях бабушки, которую у него грубо, жестко и до невыносимого безнаказанно отобрали, сам безнаказанно и по-звериному жестко вымещает на людей собственную ненависть и агрессию. Поспешно, без предосторожностей раздирает одежду на девушке, рыча загнанным зверем, стягивает собственные штаны, грубо переворачивает ее на живот, до синяков врезаясь пальцами в худые бока. Скользит отсутствием возбуждения между разведенных ягодиц, давится омерзением и замирает, отчетливо видя перед собой светлую и любящую улыбку бабушки, болезненно стонет и опрокидывается на спину, с глухим рычанием закрывая лицо ладонями. Словно из параллельной вселенной в голове набатом бьют ее слабые просьбы: не живи как они. Не отвечай злобой на злобу. Поздно. Поздно! Девушка рядом тихо теребит его за плечо, и Денис грубо отшвыривает ее от себя, кидая в нее смятой одеждой, рывками натягивает на себя брюки и садится на кровати спиной к поспешно собирающейся особе. Девушка откровенно боится, но все же в нерешительности стоит перед ним, шепчет осторожно и аккуратно: — Денис, может быть… Он машет на нее ослабевшей рукой, хватает за запястье и вкладывает в ладонь щедрую пачку купюр, пренебрежительно указывает на выход и, возвращая в себя заряд омерзительной ядовитости, произносит: — Вали. Не до тебя сейчас. Пошла вон. Девушка давится воздухом, сжимая в кулаке деньги, стучит каблучками и скрывается с глаз, тихо прикрывая за собой плотную дверь. Денис остается один в тусклой комнатке, овеянной приглушенным бордовым светом, опустошенно откидывается на подушки и плотно прикрывает глаза, сильно сжимая челюсти, бьет кулаками по шелковым простыням и стонет куда-то в потолок, широко раскрыв слезящиеся глаза. Его бьет лихорадкой, выворачивает наизнанку и выбрасывает оголенными внутренностями на битое стекло. Черышев поворачивается на бок, обливаясь холодным потом, подкладывает под щеку ладонь, не в силах унять крупную дрожь, шумно выдыхает и не обращает внимания на телефон, вибрирующий в заднем кармане джинсов.

***

Тусклая квартирка становится его личной тюрьмой, разрушительной, затхлой ловушкой, порождающей в груди спазмы беспросветного одиночества. Она кружит перед глазами обшарпанностью, давит внутренности небрежностью, и при желании ее запросто можно было бы привести в божеский вид. Только вот у Вани отсутствует это желание. Облякову здесь тяжело дышится не из-за постоянной запыленности и захламленности, не из-за паутины в углах и оборванных обоев на стенах, прогнившего линолеума и покрытой плесенью ванной. Его здесь душит непомерное одиночество и искрящая тишина, которую не заглушить ни громкой музыкой, ни звуками бесперебойных ток-шоу. Он возвращается сюда как в темницу, овеянную грузом тоски, выходит на улицу и проваливается в яму такого же одиночества, не находя спасения и свободы на шумных бульварах и тротуарах, в магазинах и развлекательных центрах, везде и повсюду совершенно один, давится вездесущей тюрьмой и заходится откровенной убитостью. Не сторонится людей и открывается им всей душой, получая в ответ доброе отношение и яркие разговоры, вечера в разноцветных компаниях и посиделки в закрытых ночных заведениях, кивает разговорам Ильзата и Саши, болезненно поглядывает на Черышева и тонет — постоянно, неминуемо, все глубже и глубже проваливаясь на дно — в непролазном, пустом одиночестве. Ему кажется, и он даже практически в этом уверен, что все трое его приятелей так же, как и он сам, лопаются теми же чувствами, ступают по минам и постоянно взрываются, не находя должного и нужного утешения в руках того самого человека. У Вани нет ничего. У них есть все, и вместе с тем они абсолютно также беспросветно бедны, потому что имеют совершенно не то, что им, кажется, по-настоящему нужно. Обляков чувствует это крайне отчетливо, подмечая, какую картинную, наигранную озлобленность рисует на себе Черышев, сквозя гнилостью фраз, кажется, задыхается больше их всех вместе взятых, и Ване в такие моменты становится его неимоверно, искренне жаль. Денис идет против ветра, позволяя кому-то резать себя изнутри, расклеивать и размазывать по грязным стенам, превращая в мутную жижу, ломается и на последнем издыхании отвечает миру тем же, расплескивая во все стороны безадресную агрессию и ничем неприкрытую ярость, заглушает собственное отчаяние и все равно слышит его крайне отчетливо. Обляков чувствует и Ахметова, слепым котенком верещавшего на руках у Дениса и покорно вбирающего в себя каждое его слово — ненастоящее, ядовитое и неискреннее, — Ильзат бесперебойно кивает в ответ, принимает за чистую монету. Скорее всего, не потому что искренне верит в правдивость прогнившего бреда, а потому что этот самый прогнивший бред дает ему необходимые оправдания и позволяет дышать. Обляков читает насквозь Максименко, врезаясь в его откровенные притворство и ложь, наигранный, подчеркнутый интерес к противоположному полу. Саша уходит с податливой девушкой в туалет, светясь плотоядной улыбкой, давится скомканным взглядом, будто каждый раз старается доказать что-то уже не себе, а кому-то другому. Но ярче, острее и громче всего Обляков чувствует собственное отчаяние, не в силах потушить его в компании таких же отчаявшихся людей, откровенно неправильно заглушающих его залпами алкоголя и преступлением. Давится миром вокруг себя, предстающим огромной непролазной тюрьмой, и рассыпается в прах у себя под ногами рецидивом ненавистной болезни. Постоянное напряжение, зияющая рана в груди и кромешная пустота, порожденная сгустком отчаяния, выжимают насквозь, выкручивают суставы переламывают кости и сухожилия, взрываются в голове и окропляют отчаянием внутренности. Панические атаки подкрадываются незаметно, совершенно внезапно и оглушительно громко — на самом деле закономерно и ожидаемо, — ломают и растворяют в порошок, опрокидывая навзничь. Ваня греется под струями горячей воды, поминутно оглядываясь по сторонам, давится жарким воздухом и быстро смывает шампунь, не в силах дольше полуминуты закрывать глаза, гробится страхом и болезненно взвизгивает, когда за спиной в ванну падает упаковка геля для душа. Страх огромными, холодными лапами скользит по бокам, ослепляя и умерщвляя здравый смысл и рациональность, прошибает насквозь, и Ваня задыхается, глотая раскрытым ртом воздух, видит мир перед собой смазанным мутным месивом. Мозг отключается полностью: нет ни понимания, ни четкости ощущений, ни здравомыслия — есть лишь страх. Он кричит, вылетая из ванной, не выключая душ, скользит босыми ногами по полу, поскальзывается и падает в темном пустом коридоре, больно расшибая колени, подскакивает и в остервенении ищет ключи, абсолютно голый, босой и мокрый вылетает на улицу, объятую страхами ночи, проливным ливнем и острым, отчетливым холодом. Все еще кричит, стонет и хнычет, не чувствуя мурашек на теле и прожигающего озноба, шлепая босыми ногами по лужам, и резко врезается в человека, заранее вставшего у него на пути, порывается отскочить в сторону, но напуганный Виктор крепко удерживает его за плечи, лихорадочно всматриваясь в глаза. — Ваня? Ваня, ты меня слышишь? Ваня! — он трясет его, обхватывает щеки ладонями, заглядывает в безумные глаза, и придерживая одной рукой, не давая бежать, сдирает с себя потертую куртку, накидывает на паренька, и та доходит Ивану до середины бедер. Обляков медленно приходит в себя, давится тихими всхлипами и не сопротивляется, когда Гончаренко подхватывает его на руки и несет в сторону дома, ускоряя шаг и боясь, что парнишка застудится. Квартира встречает раскрытой настежь дверью и включенным душем. Виктор ставит Облякова под струи горячей воды, и тот болезненно цепляется пальцами за его запястье, не спуская с мужчины отчаянного, тяжелого взгляда, дрожит и бесперебойно стучит зубами, стоя под обжигающим напором воды. — Мне страшно, — Виктор кивает, подходит вплотную и успокаивающе гладит по голове, стараясь не обращать внимания на болезненно захваченное запястье второй руки. — Черт возьми, мне так страшно! Гончаренко находит его вещи, оставленные поодаль, выключает напор и тщательно отирает согретое тело большим полотенцем, одевает Ивана и за руку ведет в сторону кухни, потому что тот так и не выпускает его из хватки. Сажает Облякова за стол, и тот закрывает лицо ладонями, постепенно приходит в себя и душится в осознании очередного громкого рецидива, безжизненно всхлипывает и убирает от лица руки, когда Виктор ставит перед ним чашку горячего чая. Ваня неровно дышит, опустошенно привалившись к стене, пока Виктор ополаскивает посуду, Обляков громко истерично смеется, протирая глаза дрожащими пальцами, и когда Гончаренко, закончив с посудой, поворачивается к нему лицом, выдыхает с подчеркнутой грустью, поднимая взгляд к потолку: — Я ненормальный, — смеется очевидности сказанных слов, будто бы Виктор не понял этого раньше, косит уставший взгляд на мужчину и расслабляется, когда тот присаживается рядом на табурет и осторожно берет его за руку. — А еще я совсем один. Виктор долго молчит, в задумчивости всматривается в паренька, а после все же прерывает воцарившуюся паузу тихим, спокойным голосом: — А мне сейчас совсем некуда податься. Обляков кивает. Это признание тоже не имеет особого смысла, очевидностью повисая в воздухе. Ваня крепче сжимает его ладонь и придвигается, оказываясь крайне близко к чужому лицу, выдыхает отчаянно и взбудоражено, откровенно волнуясь, но все же решается предложить: — В таком случае, мы можем помочь друг другу.