Золотые мальчики

Ночные кошмары марают истерзанный разум, врезаются острым осколком вездесущего страха и лопаются в голове, разбрасывая по черепной коробке давящее чувство оцепенения. Ваня подскакивает на кровати, сжимая пальцы на ногах, давится воздухом, а потом заглатывает взахлеб, зачесывая назад короткие волосы, расширенными глазами осматривает помещение и давит раскрытой ладонью на грудь, успокаивая дыхание. Не отнимает руки ото лба, потерянно и испуганно озирается по сторонам, ловя на стенах сгустки весеннего солнца, громко и размеренно дышит, подгибая колени, и прячет лицо в ладонях, слыша, как кто-то шевелится рядом. Минутное оцепенение пробирает до костей, холодит легкие и выбрасывает из внутренностей последний запас кислорода, сворачивает пополам и размазывает по венам неровные кровяные потоки. Обляков прихватывает себя за горло, чуть поворачивается на постели и резко опускает взгляд в пол, тут же обессиленно выдыхает и расслабленно откидывается на спину в форме морской звезды. Виктор привстает на локтях, отирает заспанное лицо и наблюдает за пареньком, поминутно трущим глаза и пытающимся привести себя в норму. Мужчина поднимается, невесомо присаживается у измятой подушки и легко трогает Ваню за плечо, тут же отнимая руку, словно боится причинить дискомфорт и разрушить его успокоение. Обляков прикусывает губу, лежит неподвижно, невидящим взглядом сверля потолок, то сжимает кулаки, то разжимает ладони, прихватывает пальцами край простыни и, наконец, обращает взгляд на сидящего рядом Виктора. Чувствует себя снова крайне неловко, готовый провалиться сквозь землю за каждое свое сумасшествие, так или иначе разворачивающееся на глазах этого человека, закрывает лицо ладонями и сдавленно шепчет, отражаясь невнятным шипением: — Извините, — Виктор тепло улыбается, чуть ощутимо снова прихватывает его за плечо, не гладит, а задерживает ладонь на теплой коже, и Ваня открывает лицо, смотрит смелее, прямо в глаза, — доброе утро. Лучи солнца озаряют его лицо, гладят по волосам и задевают свечением лоб, растекаясь в глазах красивыми карими вспышками. Виктор несмело кивает, убирая ладонь с плеча Вани, поднимается с кровати и присаживается на корточки, медленно сворачивая матрац — место своей ночевки. Ваня привстает на локтях, наблюдает из-под опущенных ресниц и не может поверить, что кто-то здесь, впервые в жизни в его квартире, просыпается с ним в непосредственной близости. Он снова валится на постель, опять прикрывает лицо ладонями, словно пытается закрыться от собственных странностей и спрятать их от мужчины, которого наверняка пугает его ненормальность. Ваня чувствует себя не таким, снова и снова разбиваясь о штык колющих комплексов и кипящего непринятия ненавистных, проклятых отклонений, презирает себя за неспособность контролировать психику и неосознанно мотает головой из стороны в сторону, словно пытается согнать прочь удушающее смущение и пробирающий стыд. Виктор наблюдает за ним, тая в душе острое сожаление, отставляет в угол аккуратно скрученный матрац и неслышно подходит к кровати, осторожно садится на край и бережно отнимает ладони от Ваниного лица, нежно и бережно сжимая его дрожащие руки. — Знаешь, — Гончаренко, кажется, понимает его метания, оказавшись свидетелем его яркого пробуждения, чувствует Ваню, подкативший ком негодования и смущения, хочет остановить поток чужого смятения, но не находится с нужными фразами, боясь так сразу, быстро и бесцеремонно врезаться в чужую душу, когда и так стремительно врезался в чужой дом. Проглатывает накатившие реплики и произносит без прежней решимости, все также аккуратно поглаживая большими пальцами его запястья. — Можешь тоже обращаться ко мне на «ты». Ваня несмело улыбается, щурится и ощутимо сжимается, чувствуя парализующую неловкость, быстро высвобождает руки из мягкой хватки и поднимается, бесшумно скользя в сторону ванной, чувствуя на себе тягучий и острый взгляд. Виктор не лезет с расспросами, раскрывая пустой холодильник, некоторое время скользит по сиротливым продуктам, в небольшом объеме разбросанным по нескольким полкам, собирает необходимое и на скорую руку готовит пару бутербродов, пока Ваня, зачесывая назад влажные волосы, ополаскивает кружки для чая. Завтрак проходит в тишине. В приоткрытую форточку влетают уличные отзвуки города, разбиваясь о стены трелями сигнализаций и звучными голосами прохожих, Ваня смотрит из стороны в сторону, словно впервые попал в эту комнату, изучает ее с притворным любопытством, на самом деле тушуясь в стеснении и чувствуя себя максимально неловко в сложившейся давящей паузе. Гончаренко, кажется, напротив, совершенно не чувствует дискомфорта. Медленно поглощает нехитрый завтрак, дуя на остывающий чай, отпивает небольшими глотками, поминутно отставляя стакан, и проникновенно, изучающе поглядывает на Ваню, который от таких проницательных взглядов, кажется, еще больше ощущает себя не в своей тарелке. Он часто хватается за остывшую кружку, и та неповоротливо крутится в его онемевших руках, содержимое небольшими кляксами оседает на клеенке и блюдце, и Обляков даже зажмуривается от досады на собственную неуклюжесть и странность. Отирает лоб, отставляя посуду в сторону, кладет руки на колени под столом и пару минут безмолвно стреляет взглядами по обрамленной лучами кухне, скользит по позолоченным стенам и, наконец, останавливается на Викторе, как-то серьезнеет, скрещивает пальцы в замок и слышно вздыхает. Чувствуя себя максимально неловко под пристальным взглядом — кажется, Виктор способен разглядеть его внутренности — Ваня ищет успокоения в ответном наскоке, несколько резко вскидывает голову, но произносит менее уверенно и громко, чем планировал: — А как вы оказались на улице? — вопрос выходит грубоватым, в лоб и с наскока, повисает в воздухе неуклюжей субстанцией, кажется, перерубая какую-то неощутимую грань, Ваня еще больше сжимается, втягивая голову в плечи, непрестанно теребит пальцами края клеенки и неосознанно качает головой, опуская взгляд в стол. — Извините, не отвечайте. Чего это я. Виктор улыбается. Находит его руку и выуживает из-под стола, кладет на столешницу, накрывая своей, и опять смотрит максимально глубоко, продираясь сквозь кожу до самой сути, кажется, до самой души. — На «ты», помнишь? — Ваня даже не сразу понимает, чуть морщится, а потом все же кивает, отворачиваясь к стене и пряча так смущенную улыбку, чувствует тепло, обрамляющее ладонь, и медленно поворачивается, завороженно скользя взглядом за скрещением рук. — Все нормально. Это обычный вопрос, правда. Виктор отстраняется, поднимается с места и, захватив посуду, медленно бредет к раковине. Его тихий, размеренный голос перебивает мощная струя, и Обляков поднимается следом, протирая кухонным полотенцем вымытые чашки и блюдца, складывает их по местам, пока Виктор, не прекращая работу, медленно подбирает слова: — Еще совсем недавно у меня был дом, — он замолкает, даже останавливается на какое-то время, и вспененная чашка покоится в его статичных руках. Потом будто подбирает слова, плескаясь в воспоминаниях, теплится мягкой улыбкой и снова ведет губкой по стенкам, продолжая, — просто так было нужно. Обляков заканчивает с посудой, отирает руки и уже в спину мужчине, намеревавшемуся выйти из кухни, кидает тихим, заинтересованным голосом: — А что случилось? Гончаренко замирает, хватаясь за стену напряженной ладонью, старательно отводит расфокусированный взгляд и, кажется, хочет ответить, но как-то тушуется, жмется и не решается высказать суть, обрывает себя на полуслове, разворачивается боком и скользит по Ване грустным, мечтательным взглядом. — Я, наверное, готов рассказать, но пока ты не готов услышать, — Обляков давится непониманием, лопаясь разноплановыми догадками, делает маленький шаг вперед, иррационально призывая к доверию, но Гончаренко жестом показывает остановиться, отрицательно качает головой, а потом будто перезагружает их диалог, резко меняя тему, — у тебя совершенно нет еды. Может быть, это исправим? Супермаркет красуется битыми полками и малым количеством покупателей. Гончаренко медленно катит тележку, задумчиво глядя под ноги, Обляков идет чуть поодаль, выбирая продукты, вдумчиво вчитывается в упаковки и кидает необходимое в наполовину заполненную коляску. — А ты что любишь? — спрашивает через некоторое время, замечая, что Виктор не проявляет особого интереса и не стремится взять что-то сам, лишь послушно следует по пятам меж торговых рядов. — Мы же вчера договорились, что я беру на себя финансовую сторону, а ты бытовую. Ваня улыбается, указывая на полки, призывным жестом вынуждает поддаться, и Виктор, неуверенно кивнув, начинает помогать в выборе нужных покупок, все также следуя за Ваней вдоль набитых торговых рядов. Обляков проверяет диалоговое окно, пока Гончаренко складывает покупки во вместительные пакеты, убеждается в отсутствии новых сообщений и прячет смартфон в кармане, вновь возвращая внимание к Виктору: — Занесем это в дом, а потом сходим с тобой в магазин и купим пару вещей, — придирчиво осматривает его весьма потрепанный внешний вид, скользя по поношенной, старой одежде, забирает пару пакетов и выходит из супермаркета первым. Обляков поминутно смотрит на Виктора, терзая его короткими, резкими взглядами, плавится невозможным и давится происходящим, впервые в жизни совместно с кем-то бредя из магазина домой. Ваня лопается противоречием, окаймленный неугомонными опасениями, мысленно хватается за голову и спрашивает себя: «А кто вообще этот странный мужчина, и как мне хватило ума затащить его в дом?» Потом разрывается воспоминаниями тотального одиночества и давится необходимостью чьего-то присутствия, ощущая себя абсолютно счастливым уже от того, что есть кто-то — впервые есть кто-то! — с кем можно вот так просто проснуться в относительной близости, позавтракать в доселе одинокой, невзрачной кухне и спланировать поход в магазин. Облякову даже кажется, что он уже готов услышать его историю, сквозит интересом и острой, вездесущей необходимостью заклеймить их недавнюю связь, скрутив ее по рукам и ногам и залив вековым фундаментом, потому что стены, пожирающие его столько лет проклятой серостью, вдруг окрасились в солнечный свет. Он благодарно кивает, когда Виктор пропускает его первым в подъезд, и предпочитает думать, что Гончаренко — просто обычный человек – такой же несчастный, как и он сам, — которому просто также катастрофически не повезло в жизни. Ваня даже улыбается куда-то в пол, снимая ботинки, ободренный такими мыслями, проходит в кухню, и оба долго сортируют покупки, заполняя пустовавшие полки и шкафы. Ваня отходит в ванную, складывает в навесной шкафчик предметы гигиены и вдруг обхватывает голову, прикрывает рот ладонями, обрушиваясь на бортик ванны, с закрытыми глазами в упоении и с затаенным дыханием вслушивается, как Виктор хозяйничает в его кухне. Отвлекается на сигнал телефона, и в диалоговом окне общего чата натыкается на обеспокоенное сообщение Максименко: «Денис, все в порядке? Со вчерашнего дня тебя не слышим». Саша беспокоится, глядя на смс, оставленное без ответа, поднимается с помятого дивана и грубовато толкает Ильзата в плечо, вынуждая проснуться, бредет в сторону кухни, неохотно потирая глаза ото сна, медленно потягивается и скрывается за обветшалой дверью, так что, окончательно проснувшись, Ахметов улавливает легкий запах утренней порции кофе. Максименко не издает ни звука, сидя поодаль у запыленного окна, бездумно мажет ладонью по краю стола, нащупывая тарелку со сладостями, подхватывает пару печений и снова поворачивается к Ильзату спиной, сжимая в руке чашку горячего кофе. Ахметов выдерживает паузу, наблюдая, крутится в собственном беспокойстве и не решается спросить напрямую, поминутно то оставляет стакан, то берет его снова, поднимается с табуретки и прохаживается кругами по комнате, задевая углы столов и шкафов, пока Саша не выдерживает этой затянувшейся напряженности. Максименко оборачивается, отставляя недопитый кофе на подоконник, колет друга проницательным взглядом и устало возводит глаза к потолку, нервно теребит белокурые волосы и, наконец, произносит несколько капризно, с читаемыми нотками нескрываемого раздражения: — Говори уже. Ильзат вскидывает голову, неуверенно изображая наивное удивление, но тут же видимо потухает, снова смотрит с неприкрытой обеспокоенностью, отставляет стакан в раковину и резко поворачивается на пятках, утыкаясь ладонями в край кухонного шкафа. — Я волнуюсь за тебя, — жестом указывает в сторону двора, где Джикия все это время подметает асфальтированные дорожки. — Боюсь, что будет, как в прошлый раз. Максименко нервно ухмыляется, слишком резко поворачиваясь к окну, рукой задевает стакан с недопитым напитком, и тот липкими кляксами оседает на и так несвежем полу. Ильзат куксится, дернувшись от звука разбитой посуды, смотрит на Сашу с нескрываемой жалостью, которая выводит Максименко из себя, злит и неуемно, отвратительно раздражает. Саша мотает головой, словно сгоняет с себя накатившие мысли, ударяет кулаком по столу, тут же прислоняя раскрытую ладонь к виску, смотрит исподлобья, сверля недобрым, озлобленным взглядом, и Ахметов не выдерживает такого зрительного контакта, тут же отводит глаза. — Мы все чего-то боимся, — Саша произносит это на повышенных тонах, мажет рукой по воздуху, порывается встать, но тут же снова падает на табуретку, неотрывно глядя на потупившегося друга, искривляет губы, обнажая ровный ряд зубов, проводя ладонью по лбу, — надоело бояться. Попался урод, что теперь делать? Всего избегать? Трахать то, что дозволено, и любить то, что положено? Ахметов отрицательно качает головой, активно жестикулируя, словно пытается умерить пыл Максименко, но тот с каждым словом распаляется все сильнее, сгибается пополам, надломлено дышит и опускает голову на колени, прикрыв руками лицо. До сих пор давится залпом обиды, ломаясь на миллионы частиц. Отброшенный куда-то в самую пропасть, Саша безуспешно карабкается на свет, а потом снова летит на дно, безрезультатно цепляясь за неровные стены. Предательство не угасает, червоточиной поселяясь в сердце, крошит и ломает прежнюю жизнь, перешивая под свое лекало, распарывает пополам и выворачивает наизнанку, с трудом пробивая голову пониманием: с ним были не по-настоящему, а чтобы заснять на камеру и шантажировать, потому что золотые мальчики, наверно, совсем не люди — лишь отличный источник наживы. Максименко смеется куда-то в колени, плавясь оглушительной болью не из-за человека, когда-то сломавшего его как дешевую куклу, а из-за безумного страха, что это когда-нибудь повторится. — Боимся, — он снова мажет рукой по воздуху, бесполезно крутит головой из стороны в сторону, зажмуривая глаза, в остервенении грубо ведет пальцами по волосам, а потом вскакивает на ноги и подходит к окну. Утыкаясь ладонями в подоконник, долго и молчаливо всматривается в Георгия, ломаясь под воспоминаниями бесчувственных глаз того, кто когда-то заставил бояться. Ахметов неслышно подходит со спины, становится рядом и также молча провожает взглядом Джикию, собирающего рабочие инструменты. — Больше всего на свете ненавижу этот страх. Ильзат смотрит подчеркнуто виновато, похлопывает по плечу, отходя чуть в сторону, снова усаживается на табуретку и произносит максимально тихо, опустив глаза в пол: — Я не хочу сказать, что он поступит с тобой так же, — Ильзат указывает жестом в сторону окна, и Максименко провожает взглядом Георгия, скрывшегося за дверью подъезда. — Просто хочу тебя предостеречь и советую быть осторожнее. Саша взрывается миллионом ответов, поворачиваясь к другу лицом, плавится в агонии непонимания необходимости вечно скрываться и постоянно бояться, что кто-то узнает их грязный секрет: родители, Черышев, пресса. Хватается за голову, усаживаясь на подоконник, давится воздухом, а потом снова поднимает потухшие глаза на Ильзата и спустя долгую паузу произносит вымученно и подавленно: — Тебе не надоело так? Мне, например, очень, — подходит к навесному шкафчику и достает початую бутылку спиртного, протягивает Ахметову, но тот жестом отказывается от напитка, так что Саша сам делает пару глотков. — Достало просто. Знаешь, хочу и буду. Ахметов удивляется, как легко и просто друг произносит последнюю фразу, медленно поднимается и накидывает ветровку, кивнув на прощание, неторопливо покидает квартиру и до позднего вечера бездумно ездит по заполненному пробками городу. Максименко закрывает за ним дверь и долго стоит на месте, плавясь в необходимости искать себе оправдания и находить силы попробовать сделать так, как искренне хочется, опрокидывается навзничь в свою симпатию и постепенно, с упрямой непоколебимостью хочет, сгорая в своем желании. Он громко вздыхает, поминутно роняя улыбку, загнанным зверем бродит по грязной квартире, врезаясь в столы и шкафы, потирает спиной обветшалые стены и обессиленно мотает головой, с приоткрытым ртом вскидывая глаза к потолку. С силой врезаясь ногтями в мякоть ладоней, он задыхается здесь, в этой маленькой затхлой берлоге, в этой серой убитости жизни, искусственно раскрашенной яркими оттенками ничего. Захлебывается в этом чувстве, которое, вспыхнув впервые за долгое время — впервые с разрушительного предательства, — кажется, не спешит его покидать, заполняет и окончательно обезоруживает, расщепляя на атомы препоны и собственноручно возведенные стены, потому что Максименко не может устоять, не хочет устоять, снова хватаясь за голову. Саша щедро отпивает из початой бутылки, совершенно не чувствуя хмель, несколько часов ходит кругами по тесной прихожей, изредка слышит щелчок дверного замка соседней квартиры и завороженно припадает к глазку, всматриваясь в лестничную клетку. Затаив дыхание, наблюдает за тем, как долго и выжидающе Джикия бродит по скрипящим лестницам пустого подъезда, поминутно поглядывая на часы, а потом снова скрывается за дверью своей квартиры. Максименко облокачивается спиной о стену, прикрывает ладонью рот и хаотично перебирает в голове причины такого волнения Георгия, натыкаясь на единственно верную мысль, мозолью разъедающую сердце: Джикия явно кого-то ждет, роняя в пустоту трепетную, ласковую улыбку. Максименко чувствует себя психопатом, серийным маньяком, который изо дня в день с поразительной преданностью следит за объектом своих воздыханий, в помешавшемся бреде выдумывает все новые и новые поручения, выуживая Георгия из его убежища, и часами наблюдает за тем, как тот старательно и успешно справляется со всеми заданиями. Саша наблюдает со стороны, как омерзительный извращенец таится за дверью, всматриваясь в глазок, отмечает опрятный вид мужчины и его волнение, содрогается всем телом и думает вдруг — понимает — что будет катастрофически больно увидеть его с кем-то другим, потому что до этого момента Саша был уверен: Джикия оглушительно одинок. Георгий ломает его восприятие. После уборки территории принаряжается, достав из шкафа единственный строгий костюм, долго старается красиво уложить волосы и совершенно не замечает, как грани реальностей — настоящей и выдуманной — смешиваются в единое целое и скручивают его восприятие и запутанный клубок ненормального трепетного ожидания. Георгий растрескивается, отпуская себя целиком и полностью в бездну придуманной сказки, отравленный вездесущей тоской и кромешным, пугающим одиночеством, ищет свет в непролазном безумии и задыхается от стойкого и не проходящего ощущения, что именно сегодня, с минуты на минуту он к нему придет. Рома же обязательно придет к нему. Джикия хоронит заживо собственную нормальность — или просто уже не имеет над ней власти — живет в разрушительной радости и искреннее, разлетаясь в волнении, ждет, не отходя от двери, снова возвращается в кухню и в который раз проверяет наряженный стол, трогает белоснежную скатерть, проверяет чистоту столовых приборов и вдыхает запах вкусной еды. Ждет часами, выбегая на балкон, свешивается с перил и придирчиво осматривает хорошо убранный двор, скользя взглядом по узким дорожкам, проходит в прихожую и опять припадает к глазку, не выдерживает, выходит в подъезд и соскальзывает на первый этаж, скрипя деревянными лестницами, поднимается обратно и ходит кругами, поминутно смотря на часы. Ощущает себя счастливым, уже не разделяя как раньше реальность и вымысел, воспринимает все за действительность и, кажется, в этой агонии радости ломается окончательно. Искрометное чувство четкой уверенности, слепой, обезумевшей веры взламывает последний замок, и в голове что-то щелкает оглушительным выстрелом, кажется, наповал убивая реальность или остатки нормальности. Смеркается, когда Джикия слышит несуществующий звонок в дверь, вылетает на лестничную клетку и повисает в объятиях — на самом деле обнимает себя за плечи, — целуя щеки и лоб, — мажет губами по воздуху, — произносит в самые губы, — говорит в пустоту: — Ты пришел, боже, я знал, что ты придешь сегодня. Заталкивает Рому в квартиру, — неуклюже перебирает руками воздух, — и Максименко обливается холодным потом, не веря своим глазам, наблюдает за этим сумасшествием в дверной глазок, еле стоя на ногах. Онемевшей поступью бредет на балкон, прислоняется лбом к окну и заглядывает в соседнюю квартиру, хватаясь за горло, наблюдает, как долго Джикия снова обвивает себя за плечи и мажет губами воздух, томно прикрыв глаза. Саша чувствует себя в плохо снятой комедии с сюжетными дырами и глупыми поворотами, утыкается ладонями в холодное стекло и придвигается ближе, подсматривая происходящее в прорезь тюлевых штор. Джикия улыбается, сжимая Ромину руку — мажет ладонью по воздуху, — садится за обеденный стол и старательно накладывает угощение в тарелку на месте напротив, кивая головой и непрестанно тихо уговаривая гостя поесть: — Ром, ты с дороги голодный, наверное. Джикия резко дергается от трели телефонного вызова, словно возвращаясь в реальность из глубокой комы, отмирает и подхватывает дрожащими руками смартфон, слыша на том конце провода безжизненный голос рекламного робота. Неестественно медленно откладывает гаджет на угол стола и долго, потерянно всматривается во вмиг опустевшую, почерневшую комнату, прерывисто дышит и вскакивает на ноги, отрезвленным сознанием улавливая суть, отчаянно отгоняет ее от себя. Словно снова пытается ухватиться за невидимую кайму нереальности, в отчаянии бродит кругами по комнате, пересохшими губами в остервенении поминутно повторяет одно и то же, безвольно мотая головой: — Рома, ты где? Ром, ну, чего ты? — в растерянности и опустошенности смотрит на непочатую тарелку еды, давится свежей порцией одиночества, и реальность хлесткой пощечиной ударяет его по лицу. Георгий выбегает в подъезд, вылетает на улицу и уже грузно, медленно и безжизненно поднимается по ступенькам наверх, захлопывая за собой дверь, даже не закрывает на ключ, понуро возвращается в комнату. Непочатая тарелка снова бьет по глазам, и Джикия разбивает ее о пол, наступая на пищу, бежит на балкон и замирает, наскакивая на испуганного и обескураженного Максименко. Ломано улыбается, хватая Сашу за плечо, цепляется за сказку из последних сил, ослабевшими пальцами ухватывая источник надежды, грубо отбрасывает от себя адекватность и с головой окунается в бездну измененного сознания — добровольно сходит с ума. Не позволяет Максименко отстраниться, мягко удерживает за руку и смотрит с такой тоской, расширенными зрачками скользя по лицу, что Саше становится трудно дышать, и он вкопанным в землю остается на месте. — Ромка, ты просто на балкон вышел. А я так испугался. Максименко то улыбается, то нервно смеется, то тяжело выдыхает, внимательно всматриваясь в абсолютно бездумные, сумасшедшие глаза Джикии, давится пониманием и желает было уйти, а потом светится гнусной догадкой. Ухмыляясь в его лицо, Саша плавится противоречием и все же поддается оглушительной буре, назревшей в душе, обхватывает щеки Георгия холодными ладонями и доверительно смотрит в глаза, произносит мягко и трепетно, боясь попасться и быть раскрытым: — Да, просто на балкон вышел, — Джикия так счастливо улыбается, что у Саши щемит сердце, он сам будто сходит с ума, оглушенный нереальностью происходящего, нуждается в передышке, поэтому чуть отстраняется, отходя к балконным перилам. — Извини, возникло срочное дело, так что должен уйти. Порывается было выйти, но Джикия отчаянно и больно сжимает его запястье, с обжигающей силой смотрит в глаза, спрашивает, затаив дыхание, дрожит как осиновый лист на ветру: — А ты вернешься? Для Максименко этого слишком много, он чувствует, будто его наполняет что-то вязкое и липкое, проглатывая и выплевывая наружу, он неуверенно кивает и высвобождается из железной хватки, выскальзывает в подъезд и быстро скрывается за дверью своей квартиры. Оставшийся вечер наблюдает за тем, как статично и неподвижно Джикия продолжает ждать его — Рому — на их общем балконе. Саша опускается по стене, хватаясь за голову, всматривается в темноту окрашенной вечером комнаты, громко и глубоко выдыхает, прикрывая рот ладонью, закрывает глаза и вдруг остро, бесчеловечно ухмыляется. Джикия, скорее всего, совсем сумасшедший. И Максименко вдруг думает, что ему это, наверное, может быть даже на руку… В грузной тишине почерневшей квартиры раздается короткий сигнал телефона, и Саша не спешит вставать с пола, игнорируя сообщение, отправленное Ахметовым в общий чат: «Денис, ку-ку. Отзовись». Черышев не отзывается. Черчесов также не дожидается ответного сообщения, меряя шагами квартиру Головина, с утра выполняет обязанности его сиделки, заблаговременно взяв выходной, подмечает общую убранность и опрятность, заполненный холодильник и приготовленную еду. Удивляется, с каким проворством и осведомленностью Сашка самостоятельно ищет столовые приборы и разогревает обед, как быстро и проворно моет посуду и расставляет все по местам, ориентируется в еще совсем недавно незнакомых делах и, кажется, совсем не пугается, тлея в вездесущей темноте, обходиться без чужой помощи. Станислав Саламович улыбается, наблюдая за его действиями, и вдруг решает для себя — или просто старается оправдать Дениса, — что Черышев весьма быстро и результативно приучил Головина к тому, к чему его не могли приучить долгие полгода, пусть и не самыми гуманными способами. Но Черчесов дышит своей виноватостью, не может не объяснить, рушится в чувстве вины и прерывает воцарившуюся паузу: — Саш, если он плохо с тобой обращается, больше никогда не придет, — Головин напрягается, и Черчесов чувствует абсурдность собственных слов, потому что прекрасно и сам все знает. — Просто скажи мне. Сашка давится коротким смешком, отставляя последнюю чистую чашку, облокачивается ладонями о столешницу и вдруг спрашивает, смотря куда-то в черную дыру перед окончательно потухшими глазами: — А я его своеобразное наказание, да? Черчесов молчит пару минут, грузно переступая с ноги на ногу, кругами ходит по кухне, перебирая предметы, кашляет в кулак и все же решается объяснить, томясь в насущной необходимости сказать совершенно другое, говорит то, что давно разъедает голову: — Он хороший парень, просто настойчиво пытается это скрыть, — «хороший» трескается в воздухе, инородностью повисая над их головами, и Станислав Саламович продолжает более скомкано и порывисто, — несчастный, понимаешь? И злобой этой закрывается от новых ударов, не понимая, что сам себя этим и бьет, задевая всех окружающих. Головин поворачивается на голос, вскидывает голову в порыве ответить и вдруг затихает, не в силах представить, что должно заставить «хорошего парня» заходиться порывами злобы. Обожженный желанием довести начатое до конца, лишь несколько раз кивает, наощупь ставя кружку на полку. — Пусть ходит дальше. Сашка вздрагивает, слыша за спиной громогласный сигнал телефона, неосознанно вслушивается в разговор, и женский голос на том конце провода разносится испугом и обеспокоенностью по тишине зала: — Станислав Саламович, он здесь, совсем пьяный битый час у ворот, — Черчесов чертыхается вслух, и девушка продолжает говорить быстро и сорвано, захлебываясь громкими всхлипами, — он же все раскроет, понимаете? Что он творит. Не могу его успокоить. Подставляет и себя, и ее, и меня! Мужчина отключает звонок, несколько раз матерится себе под нос, поспешно собирая вещи, быстро подходит к Сашке, осторожно хлопая того по плечу, и искрится нервным напряжением, снабжая слова порцией дрожи в голосе: — Саша, я должен уехать. Завтра к тебе приду я или Денис, а сейчас просто ложись спать. Вылетает из дома, надевая на ходу куртку, нервно заводит машину и порывисто трогается с места, выехав за город, ускоряется на разгруженной трассе, поминутно смотря на часы. Денис опустошает очередную бутылку, тычет ею в запертые ворота, вскидывает голову к потухшему небу, слезится от яркости фонаря, крича во все горло, не воспринимая реальность опьяненным сознанием, тлеет в своей безнадежности и снова сучит кулаками перед собой: — Суки, дверь открывайте, — плавится в веренице оглушающей боли, лопается и разрывается на куски, доставая из портфеля новую порцию алкоголя, осушая сразу наполовину, кидая бутылку оземь, и та вспененными осколками оседает у его ног. — Ненавижу вас, твари. Чтоб вы все сдохли. Психиатрическая больница отвечает молчанием, защищенная кирпичной стеной, плывет перед взбудораженным разумом и разрезается на куски, опоясанная чумным восприятием, кажется недосягаемой крепостью, в которой заточен его единственный близкий человек. — Денис, пожалуйста, — как из-под толщи воды доносится сорванный голос молоденькой медсестры, еще вчера устроившей ему встречу с бабушкой. Девушка плачет, пытаясь его успокоить, хватает за плечи и пытается отвести в сторону, но тот грубо отшвыривает ее в сторону и снова стучит кулаками в ворота. — Она ходила, мрази, а сейчас в инвалидной коляске, — бьется лбом о железные плиты, не чувствуя боли, бьет коленом и кулаком, снова выкарабкивается из хватки плачущей медсестры и замирает только тогда, когда за спиной раздается властный голос Черчесова: — Денис, угомонись немедленно. Девушка с облегчением выдыхает, хватаясь за горло, облокачивается ладонью с стену, сгибаясь напополам, сорвано дышит и с негодованием смотрит на Станислава Саламовича. — Слава богу, вы приехали, — мужчина насильно оттаскивает Дениса подальше, рывком вынуждает забраться на заднее сидение машины и закрывает дверь, прислоняясь к ней спиной, не давая выйти, пока медсестра скомкано начинает рассказ. — Он пришел сюда пьяный в стельку, начал ломиться. Это еще хорошо, что охранник — мой хороший знакомый, сказала ему, что это мой приятель, который выпил лишнего, и попросила не поднимать шум, немного подождать, пока вы приедете и его успокоите. Пожалуйста, сделайте так, чтобы этого больше не повторилось. Он и меня, и ее подставляет. Девушка жестом указывает в сторону больницы, где в одной из палат покоится пациентка. Черчесов тяжело кивает, отводит ее чуть в сторону и вручает щедрую пачку купюр, садится за руль и поспешно трогается с места. Всю дорогу они едут в молчании, и Денис, чувствуя себя крайне неважно, поминутно борется с рвотным позывом, томясь в последствиях выпитого и захлестнувшем его ярком отчаянии. Черчесов останавливается неподалеку от городской квартиры Дениса, долго сидит в тишине, смотря на парня в зеркало заднего вида, а потом оборачивается и опустошенно, грустно произносит, сверля Черышева болезненными упреками: — Ты понимаешь, что если твой отец узнает, что вы виделись, он спрячет ее так далеко, что уже не найдем? — Денис сначала не реагирует, опустошенный и совершенно разбитый, спустя продолжительное молчание несмело кивает под пристальным взглядом мужчины, и тот продолжает. — Я понимаю, каково тебе, но, пожалуйста, перестань делать глупости. Черышев давится воздухом, порывисто вылетает из душного салона и наклоняется над землей, шатаясь в рвотном позыве, принимает из рук Станислава Саламовича бутылку воды и поласкает рот, перемешивая вздохи с всхлипами, выпрямляется и уходит, шатаясь, не обращая внимания на призывы переночевать. Денис чувствует себя отвратительно, нетвердо шагая по освещенной дороге, мотает головой из стороны в сторону, раскрыв рот, и падает на лезвие пустоты, кромешного ада вселенских лишений, разламывается изнутри и трескается по швам, бездумно смотрит по сторонам и совершенно не знает, куда податься. Всегда предводитель, худший мальчик среди плохишей, не привык разбрызгивать на людей сгустки своих проблем, давится невозможностью обратиться за помощью к близким приятелям и останавливается в недоумении, поняв, что забрел во двор Головина и стоит перед его подъездом. Давится глупым смехом, громко роняя в воцарившейся тишине всплески взрывных метаний, ерошит волосы и опускается на скамейку, роняя руки меж разведенных ног, в бессилии опускает голову. Это последнее место, куда бы он мог прийти, и единственное, где он позволяет себе остаться. Головин открывает не сразу, заспанным и измученным показывается на пороге квартиры, и Денис долго, безмолвно всматривается в его расфокусированные глаза, почему-то думая над тем, как бы внушить глупому парню не открывать дверь посреди ночи незнакомцам, даже не спросив, кто пришел. Вместо этого оттесняет Сашку и проходит в неосвещенную прихожую, садится на пол посреди комнаты и слышит, как парень за его спиной закрывает входную дверь. Головин знает, кто пришел к нему, чувствует сильный запах спиртного и давится отторгающей болью, тягучим и ядовитым напряжением растекшейся по его темноте. Наугад переступает босыми ногами по полу и неуклюже натыкается на Черышева, тут же интуитивно хватаясь за его плечи, опускается рядом. Они сидят в тишине непозволительно долго, в равных условиях – кромешной черноте — дышат запахом перегара и оба лопаются в непонимании спонтанной совместной посиделки. Черышев вдруг ухмыляется, стуча кулаками по полу, вскидывает голову к потолку и откровенно не понимает, как оказался именно тут, и почему Головин до сих пор не выгнал его из квартиры, а Сашка лишь придвигается ближе, сейчас иррационально, отчаянно и совершенно искренне оглушительно ярко жалея этого человека. Головин захлебывается в его тоске, прорывающейся глубокими вздохами и тихими всхлипами, рушится под натиском ударов стесанных кулаков по холодному полу и оглушительно больно, разрушающе остро впервые в жизни настолько сильно кого-то жалеет. Подтягивает колени к лицу, утыкаясь в них лбом, обхватывает ноги руками и произносит совсем неуверенно, разбивая тишину надломленным, заспанным голосом: — Я тебя не вижу, не знаю, — Черышев затихает, прекращая скрести короткими ногтями по полу, — так что ты можешь поделиться. Я все равно никому не расскажу. В ответ лишь сокрушительное молчание. Денис откидывается на спину, больно ударяясь затылком о стену, бездумно теребит края куртки и шумно сопит, барабаня пальцами по полу, вдруг вскакивает на нетвердые ноги и неуклюже мечется по квартире, в агонии заламывая руки. Прорывается залпами вылетающих слов, и Головин весь напрягается, все также тлея в своей оглушающей жалости: — Отбирал у меня самое ценное, — начинает с середины, словно забыв о вступлении, разбрасывает бессвязные вставки из жизни, в темноте натыкаясь на мебель, — отобрал ее. А бабушка была всем. Смотрела ему в глаза и говорила, какая он тварь. А правду-то слушать зачем? Можно просто избавиться, чтоб глаза не мозолила. Денис шипит, оскалив зубы, плавится, горит в своей злости, и Головин не боится, не опасается, а заходится новой порцией жалости, сжимаясь в комок у стены, слушает и нервно перебирает пальцами складки пижамы, тлея в своей темноте. — Единственный родной человек. Ненавижу их всех, — Черышев спотыкается о журнальный столик, поднимается на ноги и в остервенении его опрокидывает, с животным рыком роняет еще пару предметов с навесных полок и сгорает заживо в своей злобе, порождая в Головине запредельную порцию жалости. — А Черчесов, думаешь, хороший? Такой весь заботливый и замечательный? Зато когда он реально был мне нужен, а отец предложил ему длительную командировку и большой гонорар… Знаешь, что он выбрал? Головин вздрагивает, когда новый предмет летит на пол, задыхается в своей жалости и порывисто поднимается, наощупь проходит в зал и с вытянутыми вперед руками идет вперед, наконец, натыкаясь на Черышева, порывисто обнимает того за шею и повисает на нем, несмотря на бурное, остервенелое сопротивление. — Отцепись от меня, — Денис пихает особенно сильно, и оба без сил валятся на пол, лежат поодаль на спине и больше не шевелятся, тяжело дышат, раскрытыми глазами смотря в пустоту. Черышев разрезается напополам, и в воцарившейся тишине Головин слышит лишь его мерные, сквозящие всхлипы, вспарывающие легкие Сашке потоками жалости. Оба постепенно проваливаются в забытье, все также лежа на полу, и совершенно не обращают внимания на телефон Дениса, разрывающийся очередным сообщением Ахметова. Ильзат крошится в беспокойстве, неустанно проверяя диалоговое окно, битый час сидит за рулем у подъезда Набабкина и уже порывается ехать домой, как вдруг Кирилл показывается на пороге и грузно садится на одинокую лавку, вертя в руке опустошенным смартфоном. Ахметов тихо трогается с места, неотступно следуя по пятам, и останавливается на городском мосту, перекрывающем небольшую речушку. Набабкин облокачивается о перила, понуро смотря в воду, и Ильзат медленно подходит к самому краю, стоя от мужчины чуть в отдалении, словно трогает его боль, обжигается ею и учащает дыхание под натиском чувства вины. Подходит ближе, останавливаясь в паре шагов, цепко держится за перила и всматривается в омертвевшее лицо, холодея от понимания, что для этого человека жизнь прекращается день за днем одинаково разрушительно. Ильзат давится задушенными фразами, подходя ближе, плавится в необходимости снова представиться и произносит, вымученно долго всматриваясь в пустые глаза: — Меня Ильзат зовут. Набабкин без интереса скользит по его лицу, снова оборачивается к воде и заторможено кивает, когда Ахметов отходит в сторону и отвечает на звонок матери. Ильзат едет за ним до дома, следит за тем, как Кирилл скрывается за дверью подъезда, и только тогда трогается с места. Дома его встречает затихший скандал. Заплаканная мама с порога порывисто обнимает разбитого сына, с неприкрытой озлобленностью смотря на отца, понуро восседающего во главе обеденного стола. Женщина отстраняет от себя Ильзата, обхватывает ладонями его щеки и, как всегда, одинаково требовательно и безапелляционно защищает любимое чадо, всю жизнь буквально нося его на руках и неустанно внушая, что все его поступки — хорошие. А если произошло что-то явно за гранью, то это вина других, настроивших и запутавших, потому что ее мальчик — самый лучший мальчик на свете, — не способен на плохие поступки или тем более преступления. Женщина истерично, с нотками плаксивости и каприза заводит привычную песню, и Ильзат уже ожидает амнистии, горя в последствиях очередной встречи с жертвой своего поступка, в котором, конечно же, виноват вовсе не он, по мнению любящей матери. — Ты губишь нашего сына, — женщина жестом указывает на потухшего Ильзата. Снова поворачивается к поникшему мужу, повышая голос. — Если ты не отменишь это дурацкое наказание… Мужчина не выдерживает, порывисто поднимается с места, откидывая стул, машет рукой и кидает через плечо, удаляясь в сторону спальни: — Делай, что хочешь. Женщина кричит что-то еще — Ильзат не разбирает ее слов, отчаянно видя перед глазами сбитого с толку Кирилла, сраженного наповал — а потом подходит к сыну и порывисто его обнимает, шепчет куда-то в шею, гладя по голове: — Солнышко, больше не ходи к этому… Кириллу, кажется? Не нужно тебе так мучиться, — она отстраняется от него, ласково гладит по щекам, зачесывает назад растрепавшиеся пряди, — ты ни в чем не виноват, зайчик. Со всяким может случиться.