Золотые мальчики

Головин открывает глаза, лежа на жестком полу, ведет ладонью по гладкой поверхности и задевает бок Черышева, отстраняет руку и поспешно садится, по привычке осматривая темноту. Чернота вокруг видится такой густой и осязаемой, что кажется возможным нащупать ее и зацепить за края дрожащими пальцами. Хочется ухватиться, одернуть, как тяжелую ночную штору, впустив в комнату утренний свет, и Сашка непроизвольно шире раскрывает глаза, слезится под натиском усиления и обессиленно выдыхает, медленно поднимаясь на ноги. Бредет к окну, цепляясь за опрокинутый стол, встает на корточки и продолжает путь на четвереньках, осторожно сметая со своего пути осколки разбитой вазы. Нащупывает батарею и поднимается, утыкаясь ладонями в подоконник, вслушивается в утреннюю суету и прислоняется лбом к стеклу, устало прикрывая глаза. Его мир, заволоченный шторами — необъятными, непроницаемыми ширмами — рушится под ногами гамом чужих разговоров и шумом спешащих машин. Прохладный воздух щекочет щеки, и Головин вдыхает полной грудью затхлый весенний ветер, проскальзывающий в комнату через раскрытую форточку. Мир обманчиво приветливо проникает в его голову через звуки и запахи, отдаваясь реальностью в осязании, но все также неотступно рисуется непознанным и далеким, потому что видеть его — несравненно привычнее и комфортнее. Сашка несколько раз мягко трется лбом о стекло, все также закрыв глаза, плетется по стене в ванную, поскальзываясь на разбросанных вчера Черышевым предметах, закрывается на защелку и долго стоит неподвижно, облокотившись руками о раковину, невидяще сморит на себя в зеркало, пытаясь вспомнить в деталях собственное лицо. Страх парализует каждый день с новой силой, проскальзывая во внутренности и оседая там ядовитыми испарениями, разрушая сознание назойливым опасением: когда именно он забудет, как выглядит, или изменится настолько, что прошлые знания станут совершенно неактуальными? Когда мир изменится настолько, что все его представления и воспоминания потеряют былое значение, и когда — не дай бог — он начнет забывать, каково быть видящим человеком? Он давится воздухом, ополаскивая руки прохладной водой, умывается и трогает себя за щеки и нос, проводит пальцами по прикрытым векам и зарывается в непослушные волосы, зажмуривается, стараясь вспомнить в мельчайших подробностях свою внешность. Открывает глаза и вертит головой из стороны в сторону, неуклонно натыкаясь на червоточину пустоты, с садистским упорством рисуя перед собой комнату в мельчайших подробностях. Ванна белого цвета, обрамленная вековым кольцом бледно-желтой полоски ржавчины, круглое зеркало, окутанное оранжевой рамкой, и продолговатая навесная полка над раковиной, где в хаотичном порядке разбросаны принадлежности гигиены. Зубная щетка — кажется, синяя, — зубная паста в большой упаковке, банное полотенце, кажется, бирюзового цвета и стены, оштукатуренные в светлых тонах, белая плитка. Он пытается выцепить каждую мелочь или деталь, стараясь вспомнить надписи на шампунях, дорисовывает забытые очертания и садится на бортик ванны, больно вцепившись в края напряженными пальцами. Приподнимает подбородок и около пяти минут то открывает, то закрывает глаза, совершенно не видя разницы, одинаково больно и непреложно врезается в черноту. Сорвано, медленно выдыхает, поднимаясь на нетвердых ногах, отирает и так высохшее лицо, кажется, бирюзовым полотенцем и медленно выходит из комнаты. Скользит по квартире босыми ногами, проходит в кухню и останавливается в дверях, вслушиваясь в шум закипевшего чайника, делает еще несколько шагов, в беспокойстве и неуверенности скользя руками по мебели, движется дальше и садится за стол, пока Денис ставит перед ним чашку. Из открытой фрамуги доносится отчетливый гомон города, разрезая слух привычным ревом моторов, трелями птиц и шелестом свежей листвы. Звучные голоса давят слух, разбрасывая в темноте разнообразные воспоминания, и Головин вдруг спрашивает, согревая и так теплые руки горячим кофе: — Там светло? — неопределенно кивает в сторону улицы, ловя перед собой пустоту, делает пару глотков, выжидая ответа, пока Денис садится напротив и осушает стакан холодной воды. — Да. Солнце светит. Практически лето. Сашка грустно кивает, возвращаясь к напитку, второй рукой бездумно ковыряет вилкой в тарелке гречневой каши, рассыпая крупу на вытертый стол, давится отсутствием аппетита и отставляет еду, с чашкой кофе откидываясь на спинку стула. Денис сидит напротив, закинув ногу на ногу, задумчиво барабанит пальцами по столу и запивает вторую таблетку от головной боли. Произошедшее вчера ломаной глупостью вертится в голове, вставая перед глазами несуразной кашицей скомканных слов и движений, давит на легкие спазмом озлобленной, яркой неловкости, и Денис рывком поднимается из-за стола, сгребая в охапку несколько грязных тарелок. Оставляет посуду в раковине и треплет Головина по плечу, давая понять необходимость начинать утреннюю работу, и тот без особого энтузиазма покорно поднимается на ноги. Наощупь включает воду, пробуя пальцами температуру, нащупывает первую тарелку и долго не может найти нужную губку, шаря рукой по полочкам и столам, наконец, задевая ее указательным пальцем. Долго и чересчур тщательно вспенивает посуду, ополаскивая ее прохладной водой, и буквально чувствует на себе чужой взгляд, ощупывая полупустые полки и убирая тарелки на их законное место, принимается за ножи и ложки. Черышев назойливо кружит рядом, невысказанным мазком трется о восприятие и беспрестанно раздражает неугомонным неудовольствием, возвращая обратно недостаточно чистые чашки. Головин ухмыляется себе под нос, покорно начиная сначала, более тщательно вертит в руках скользкой посудой, с усердием смывая под сильным напором вспененные следы, отчетливо чувствует чужеродное напряжение и, наконец, закончив работу, поворачивается спиной к раковине, одной рукой вцепляясь в бортик стола. Невидяще смотрит перед собой, пытаясь обратиться на шум, и чуть промахивается, повернув голову левее, пока Денис бездумно водит ладонью прямо перед его глазами. Черышев отходит на пару шагов, усаживается на высокий стул, положив локти на стол, упирается щеками в ладони и долго следит за Головиным, отирающим руки кухонным полотенцем. Парень снимает фартук, находя под него крючок, вешает не с первой попытки и подходит ближе, когда Черышев выдает себя кашлем. Останавливается в тройке шагов и смотрит прямо в упор, ничего не видя, но прожигая Дениса насквозь своей проницательностью, улавливает его настроение и тем самым злит еще больше, раздражая и выворачивая наизнанку. Черышеву некомфортно рядом с ним после случившегося вчера, омерзительно скованно и непривычно неправильно, слова не вяжутся в предложения, застревая на языке невысказанной субстанцией, и каждая новая реплика тонет в глубоком выдохе. Денис выжидает еще, не наткнувшись ни на единое слово от Сашки, наконец, не выдерживает и ловит его на выходе, заставляя вернуться в кухню, оставляет посреди комнаты и снова садится на стул, подтянув под себя согнутую в колене ногу. — Тоже жалеешь меня? — плюется окисленной улыбкой, прорываясь на свет сгустками жгучей обиды и ядовитостью тона, разрывает в Головине очередную порцию отторжения и вызывает в Сашке искривленную, вымученную усмешку. Черышева это злит еще больше. — Ты жалеешь меня? Сашка не отвечает сразу, отходит на пару шагов и прохаживается малым кругом по кухне, стараясь не натыкаться на мебель, выставляет чуть вперед руки и отталкивается подушечками пальцев от шкафчиков и столов, раскрытыми ладонями скользя по поверхности. Вдруг поворачивается, словно решаясь ответить, и попадает точно в цель — поразительно метко стреляет в Дениса безжизненным взглядом, не опуская глаз, держит голову ровно. — Не в том смысле, в каком тебе нравится, чтобы тебя жалели. Головин слышит нервный смешок, напрягается, ожидая резких движений или разъяренного буйства, но Денис остается неподвижно сидеть на стуле, нервно барабаня пальцами по столу. Сашка смелеет, ограненный чужим бездействием, сам начинает заводиться, злиться и раздражаться, сжимая кулаки, но тут же берет себя в руки и расслабляется, встряхивая головой, поджимает и так донельзя тонкие губы, произносит твердо и тихо, взламывая Дениса и кроша его на частицы: — Тебе же нравится, когда тебя жалеют, — Черышев, кажется, сильно ударяет сахарницей по столу, и крышечка с звучным стуком оказывается на полу, катится в угол и останавливается, натыкаясь на стену, долго и звучно кружится на месте. — Нравится, когда оправдывают твои поступки тем, что ты такой бедный и несчастный. Ты и сам так оправдываешься, развязывая себе руки. Ведь тебя обижают, отбирают самое ценное, это ли не повод стать тварью, да, Денис? Черышев подскакивает на ноги, опрокидывая сахарницу, и содержимое приятными частичками оказывается на босых ногах Саши, мягким шелестом оседая на кафеле. Денис подлетает в два шага, хватает Головина за грудки и чуть приподнимает над полом, с ненавистью с остервенением глядя в его лицо, чувствуя себя полностью обнаженным. Головин только улыбается, чуть покашливая от напряжения, неосознанно вцепляется в его руки и заходится попыткой высвободиться, но оказывается грубо прижатым спиной к стене. Продолжает увереннее, словно идет напролом, переламывая тяжелые волны, карабкается по песчаному дну, тяжело ступая ногами по уходящей поверхности, давится воздухом и произносит более сорвано и бессвязно: — Мне тебя жалко, — Черышев коротко смеется ему в лицо, подкидывает в руках и резко освобождает, так что Сашка чуть не падает на пол. Вовремя ухватившись за угол, выпрямляется и уже сам находит наощупь Дениса, хватает его за ворот футболки и приближает к себе, чувствуя на губах его неровное дыхание, — не потому что с тобой плохо обращались — все мы хлебнули сполна. Мне жаль тебя, потому что ты жалкий: нашел оправдание быть мразью? Хорошо думать, что если папочка тебя обижает, то все дозволено? Так вот не дозволено, придурок. Сашка откидывает его от себя, удивляясь внезапной силе, пытается унять дрожь в руках и отходит к стене, больно ударяясь лопатками, продолжает, с каждой секундой заливаясь подступающим жаром: — Обмазываешься этими оправданиями? Да даже если ты у стены в ряд выставишь человек двадцать и расстреляешь их по очереди, Станислав Саламович скажет, что ты вообще-то парень хороший, просто несчастный, — Головин ухмыляется, вспоминая вчерашние реплики. Закашливается их абсурдностью, снова вскидывает голову и продолжает лопаться порывами фраз, — мне жаль, что тебя окружают люди, не способные сказать это в лицо, лишая тебя тем самым возможности посмотреть на себя трезвыми глазами. Черчесов просто любит тебя, а ты даже на него нашел повод обидеться. Черышев подлетает к нему, больно врезаясь в плечи, мажет кулаком по лицу и давится порцией злобы, тлея в режиме яркого озверения, ломается перед ним манекеном, представляя полую изнанку. — Для мразей нет оправданий. Ты или плохой, или хороший, несмотря на всю ту грязь, что тебе на голову льет жизнь. А ты, Денис, ты… — Сашка замолкает на пару минут, сплевывая кляксу крови, все так же находясь в цепкой хватке, находит руками горящее лицо Черышева. Грубо обхватывает ладонями щеки и старается поймать в темноте его взгляд, смотрит в черноту и давится тихой уверенностью, выплевывая ровно в лицо, обливая Дениса ушатом холодной воды, произносит как истину в последней инстанции — твердо и убежденно. — Ты — плохой человек. И поэтому мне тебя жалко. Черышев ломается нетвердой ухмылкой, не в силах собрать лицо, тлеет разноплановыми эмоциями, поспешно отступая назад, загнанным зверем плетется в угол и рушится до основания, чувствуя себя перед ним абсолютно неприкрытым и взломанным, без заслонов и стен, обнаженным и разодранным до нутра. Он подходит было вплотную, подрываясь с места бешеным псом, заносит кулак для удара, и Сашка слышит его движения, поразительно не трогаясь с места, рефлекторно закрыв глаза, ждет ответного действия, все также поджимая дрожащие губы, и Денис останавливает руку над его головой, медленно разжимая кулак, хаотично ищет слова, но те рассыпаются несвязными звуками, лопаются во рту и просачиваются наружу короткими, громкими вздохами. — Себя пожалей, — единственное, что он произносит, выплевывает в лицо Саши, после чего поспешно покидает квартиру, громко хлопнув за собой дверью, и Сашка от этого шума ощутимо вздрагивает всем телом. Головин устало и вымученно вздыхает, проходит в зал и долго возится с опрокинутыми предметами, с трудом собирая осколки, обрезает пальцы и ставит на место журнальный столик, окропив его порцией алых клякс. Облизывает пострадавшую кожу, чувствуя на языке яркий железный привкус, проходит в ванную и долго держит руку под струей ледяной воды, устало облокотившись локтем о раковину, прислоняет ладонь ко лбу. Откликается на сигнал телефона, по стене плетется в прохладную спальню и тут же отвечает на вызов, слыша на том конце недовольный голос матери: — Я звонила несколько раз, почему ты не подходил? Я же волнуюсь, Саша. Наигранно строгий голос вызывает позыв посмеяться, Саша сдерживается с трудом, прикусывая щеки, некоторое время молчит, а потом отвечает шепотом, не находя в себе сил продолжать разговор: — Извини, я на паре. Не могу говорить, — и обрывает сигнал. Откидывается спиной на постель, искривляясь в порыве эмоций, сильно и больно зажмуривается, сворачиваясь клубком, и пытается до последнего держать себя в норме, сильно сжимает челюсти и утыкается кулаком в изголовье кровати, неосознанно врезаясь в путы воспоминаний. Ухмыляется в тишину, безрезультатно подсчитывая в уме, сколько раз мать навещала его в дорогом закрытом интернате для детей успешных родителей, каждый раз появляясь с подарками и одинаковой дежурной улыбкой. Вела разговор на бессвязные темы и каждый раз подытоживала одним и тем же наставлением, требуя, чтобы он обязательно хорошо учился и ни в коем случае не позорил ее фамилию. Кажется, она бросала его гораздо чаще, чем он получал оценки ниже «отлично». Сашка лохматит копну светлых волос, ворочаясь с боку на бок, мычит что-то бессвязное в потолок и садистски старательно подсчитывает, сколько раз он оставался на каникулы в опустевшем, потухшем здании, провожая друзей домой, наблюдал, стоя перед большими окнами, с какой радостью матери выскакивают из машин и несутся в объятия к детям. Вспоминает, сколько раз, позвонив и пролепетав в трубку несмелую просьбу, слышал короткие объяснения, граничащие с диалогом начальника и подчиненного: — Извини, срочная командировка. Ты же знаешь: как только я появляюсь в России, сразу же еду к тебе. Уже взрослый мальчик, Саш, понимать должен, что деньги трудом достаются, — поспешно отключалась и кидала в сообщении длинный список книг, которые Сашка обязан был прочитать на каникулах. Головин морщится, гния в своей темноте, с надрывным скулежом вспоминая, как твердо и безапелляционно мать настаивала на конкретном ВУЗе и специальности, игнорируя его предпочтения, все также по телефону из-за границы давала ему указания и не терпела никаких возражений, непрестанно и заведено повторяла одно и то же, набившее болезненную мозоль: — Какой футбол, Саш? Боже, да перестань ты страдать ерундой. Мне нужен достойный наследник, так что, пожалуйста, без разговоров, поступай в университет. Он видел ее так редко, что всегда удивлялся кардинальным изменениям внешности, цвету волос и неизменной, четкой уверенности в правильности своих решений. Она снисходительно наблюдала за его успехами в спорте, просматривая в диалоговом окне фотографии с награждений их школьной футбольной команды, с самого детства игнорировала наставления педагогов отдать мальчика в профессиональный спорт и сдержанно слушала наивные мечты Сашки об успешной карьере футболиста. Каждый раз дергано смотрела на часы и спешила на самолет, чмокая в лоб на прощание, оставляла список необходимой литературы и снова как надоевшую мантру повторяла одно и то же: — Прекрати заниматься ерундой. Мне нужен достойный помощник. Сашка давится чернотой, ворочаясь на постели, плавится осознанием утраты всего самого дорогого и ценного, плавится в искрящемся одиночестве и не может признаться даже ей, боясь полностью разрушиться и раствориться прахом под ее каблуками. Часто с неуемной любовью вспоминает футбол и достает из шкафа мяч, часами чеканит, оглаживает ладонями и прислоняет к лицу, вспоминая запах травы и радость результативных ударов. Встает с кровати и подходит к окну, утыкаясь лбом в стекло, вслушивается в мальчишеские голоса и измученно, потерянно улыбается, на некоторое время выпадая из гнусной реальности: — Мне, мне! — Пас отдай… — Ванек, левее бери… Не фоли… — Штанга! Подходит к столу, лаская ладонями тетради и ручки, натыкаясь на стопку из нескольких книг, перебирает их пальцами и снова возвращается на кровать, обессиленно падая спиной на смятые простыни. Нервно теребит пододеяльник, выворачиваясь из жаркого кокона, плавится поздней весной и невыносимой жарой, снова погружается в размышления и вздрагивает, когда слышит хлопок входной двери. Черышев не спешит заходить в его комнату, шумит в кухне и зале, гремя посудой и мебелью, несколько раз разговаривает по телефону, и Головин думает вдруг, что это единственная сиделка, задержавшаяся у него так надолго. Сашка болезненно ухмыляется, грубее сжимая ткань, с уколом совести вспоминая первичную агонию и непринятие собственной слепоты, давится осколками своего поведения и отчетливо представляет, как вынудил сбежать первую сиделку на второй день, разбив перед ее лицом добрую порцию чистой посуды. Поворачивается на бок спиной к двери, протискивая руку под прохладную подушку, простреленный вторым случаем, когда очередную помощницу он извел постоянными придирками в адрес еды и чистоты в доме, а третьей и вовсе часами не открывал дверь, ползая по агонии собственного отчаяния. Взрывается несуразностью своего поведения, давится чувством вины и понимает прекрасно, что все эти поступки — косвенная агрессия, обращенная совершенно к другим, ломающая все на своем пути и разрушающая его самого, бессмысленна и никчемна. Сашке кажется, что он просто устал злиться и ненавидеть, полгода живя в кромешном аду чудовищной опустошенности, безнадежно устал, кажется, от всего на свете и не чувствует в себе сил продолжать бессмысленные бои, зря тратя жизненную энергию. Он ломается, портится и приходит в негодность, не получая былых эмоций и красок, кажется, сам с каждым днем чернеет, покрываясь апельсиновой коркой отстраненности от мира за его окном и неминуемо отдаляется от звучных мальчишеских голосов, слыша их как сквозь толщу воды, глотает свою беспомощность. За спиной раздаются шаги, и Сашка не поворачивается, улавливая тихий, сдержанный голос Дениса: — Обедать иди, — не отвечает, вертясь на постели, прислоняется затылком к стене, отрицательно качает головой и то открывает, то закрывает глаза. Прошедшее утро рисуется мазаной неразберихой, разламывая пережитую злость на частицы зрелого равнодушия, Сашка не чувствует в себе сил продолжать перепалку, разбрасываясь волнами очевидного отношения, и ощущает себя совершенно уставшим и пугающе опустошенным. Разноцветие жизни плавится под закрытыми веками далекой нелепой сказкой с несчастливым концом, и как-то теряется значимость обильных жестикуляций и ядовитости голоса, улетучивается желание задеть за больное и ответить той же монетой. Иногда — в такие моменты полной отрешенности от веселого шума ребят за окном и стопки непрочитанных книг — Головин перестает видеть смысл в происходящем, в минуты захлебывается безжизненностью почерневшей вселенной и с трудом выдыхает, раскрытыми глазами смотря в темноту. То сжимает, то разжимает пальцы, вертя в руке край пододеяльника, заходится в омуте откровенной ненужности никому и цепляется за отголоски былых привязанностей, хоть как-то стараясь жить. Он тяжело выдыхает, с нажимом врезаясь затылком в подушку, жестом указывает в направлении письменного стола, где стройной стопкой хранятся непрочитанные книги. Черышев следит за его рукой и вопросительно изгибает бровь, проходит вглубь комнаты и спрашивает без особого интереса: — Чего тебе? Головин привстает на локтях, бессмысленно глядя перед собой, прикрывает глаза и снова откидывается на спину, с грустью улавливая звучные голоса со двора. — Почитай мне, — говорит совершенно спокойно, снова неровно указывая в сторону книг. Поворачивается на бок, подтянув под себя колени. Денис медленно подходит к столу, повернув голову к измятой кровати, следит нечитаемым взглядом по лежащему пареньку и сам не искрится желанием продолжать утренний диалог. Оцарапанный острыми фразами — задевшими за живое и оголившими сокровенную внутренность — он не находит необходимости снова вступать в конфликт, хватать Головина за грудки и подбрасывать над полом, ударяя кулаком по лицу. Давится пережитыми репликами, утопая в них с головой, и переводит взгляд на письменный стол, скользя по стопке литературы. Осматривает книги, перебирая одну за другой, вчитывается в названия и имена авторов, выбирает одну из тех, которые сам не читал, усаживается в кресло и медленно читает вслух название, сразу переходя дальше: — Глава первая… Головин прикрывает глаза, устало и слышно выдыхает в беспрестанную темноту, погружается в тихий голос и окунается в яркий мир воображаемых сочных оттенков, рисуя страничные образы перед выцветшими глазами, позволяет себе забыться. Черышев отрывается на пару минут, отвечая на сигнал телефона, пишет короткое сообщение и снова возвращается к чтению, удивительно просто переборов собственную зловредную тягу приглушить унижение оскорблениями и глумливым ответом, сидит напротив и не чувствует утренней ненависти и яркого, сочащегося остервенения. Не хочет выводить новый конфликт, режа словами душное помещение, потому что нужные фразы все еще лопаются на языке несуразной сумятицей, и Денис, прогулявшись по солнечным улицам и расплескавшись агонией злобы, вдруг понимает, что вообще-то и нечего возразить. Сашка также не провоцирует перепалки, изредка поворачивается с боку на бок, скомкано лежа на смятой кровати. Денис просто читает вслух, и это несколько успокаивает. Черышева вообще всегда успокаивало чтение, улетучивая реальность из обугленной головы, превращало прожитый день в замутненное пятно одинаковой сутолоки, выводя на свет лишь выдуманные образы со страниц, правда, он и не помнит, когда в последний раз позволял сменить себе клубы и залпы алкогольного бреда на парочку жухлых страниц из домашней библиотеки. Останавливается на новом абзаце, чуть сминая страницы, откидывается головой на спинку мягкого кресла и припоминает один из вечеров — кажется, совсем уже давний, — когда они с Ильзатом вдвоем готовились к трудной сессии и тогда читали друг другу по очереди, потому что Ахметов никогда не отличался усидчивостью и отличным усердием. Ильзат вообще предпочитает быстрые решения, резкие повороты и спонтанные глупости, отчего его жизнь часто рисуется откровенным и бессмысленным риском не только для него самого, но и для всех окружающих. Он ходит по дому загнанным зверем, изредка появляясь у маминой мастерской и долго наблюдая со спины за точными и уверенными мазками по свежему полотну. Прислоняется щекой к косяку и постоянно сминает губы, прикусывает зубами щеки и отталкивается ладонями от стены, снова перебирая шагами ступени в особняке, крутит головой, осматривая увесистые картины, и давится внезапной свободой, понимая, что вообще-то больше нет наказания, и никуда не надо идти. Думает, что хорошо бы было забыть, встряхнуть головой и перетереть в порошок, рассыпав куда-то под ноги, но лишь зло выдыхает, с шипением скользя на первый этаж, снова шагает наверх и останавливается, утыкаясь лбом в резные перила, бестолково пытаясь согнать с себя образы чужого страдания. Свобода не дается ему простым дозволением, не окрашивает будние в яркий цвет, пробираясь в душу долгожданным подарком, а рвет изнутри, проламывая пути новым мучениям, сдавливает легкие и застревает в горле болезненным комом, переплетая мысли только с одним человеком. Ильзат отталкивается от перил, снова шагает по лестнице, проходится по пустующим комнатам и выходит в гараж, скользя меж рядами красивых машин, гладит ладонью капоты и разблокирует самую крайнюю, тут же усаживаясь за руль. Утыкается затылком в сидение, прикрывая глаза, отирает влажный лоб вспотевшей ладонью, мучается в духоте тесного салона, не включая кондиционер, и качается корпусом из стороны в сторону, словно заводная игрушка не унимается после механического воздействия. В злости сжимает челюсти, выпуская с шипением воздух, с силой хватается за руль и утыкается в него лбом, снова откидывается назад и больно зажмуривает глаза, убирая руки в карманы, барабанит пальцами по смартфону, другой рукой шелестя увесистой связкой ключей. Свобода не приходит, не стучит в лобовые стекла и не дарует успокоение, она даже не виднеется на горизонте, кажется, с каждым днем отползая все дальше и дальше, рисуется уже обманчивой глупостью. Ахметов, прикрывая глаза, понимает вдруг, что сам не дает себе этой самой свободы, чувствуя себя виноватым и обязанным человеку, чью жизнь они превратили в неописуемый ад. Выходит из машины, приближается к крыльцу дома и долго стоит неподвижно, держась за ручку двери, дергает на себя и тут же захлопывает, разворачивается и прислоняется спиной, невидящим взглядом осматривая позеленевший сад. Поразительно именно здесь чувствует себя несвободным, быстро сбегает вниз по ступенькам и снова садится в автомобиль, тут же трогаясь с места. Вездесущая духота и подступившая рано жара вынуждают воспользоваться кондиционером, и небольшой салон постепенно наполняется прохладой. Утренний город кишит обилием пробок, разбросанные по дорогам машины отторгают солнечный свет и разрываются оглушительными сигналами, из салонов временами слышатся звучные голоса недовольных водителей, и Ахметов усиливает режим громкости радио, медленно ползет в сторону бизнес центра. Замирает посреди проезжей части, натыкаясь на толщу недовольных гудков, замечая на тенистом тротуаре Набабкина, лихорадочно продолжает движение и, найдя подходящее место, поспешно паркуется, выскальзывая из машины, довольно быстро нагоняет Кирилла, идя позади. Поразительно точно чувствует себя в нужном месте, не ощущая былой необходимости сорваться и убежать, потому что, видимо, дошел до цели и поймал скомканное желание, идет след в след, подмечая чужую яркую обреченность и некрасивую сутулость спины. Больно прокусывает нижнюю губу, сжимая ключи в кармане тонкой кофты, замедляет шаг, когда Кирилл останавливается, ощупывая одежду, потерянно крутится вокруг своей оси и устало озирается по сторонам, ненароком сбивая прохожих. Долго топчется на одном месте, нервно перебирая пальцами волосы, кажется, чертыхается себе под нос и так измученно обессиленно кружит головой, что у Ахметова сжимается сердце. Ильзат неровно дышит, в опасении подходя ближе, прослеживая понурый взгляд, пока Кирилл снова снует руками по карманам брюк, в негодовании цокая языком. Ахметов прокашливается, словно теряет возможность уверенно говорить, останавливается перед Набакиным и спрашивает в полголоса, активно избегая зрительного контакта: — У вас что-то случилось? Кирилл заторможено кивает, не прекращая копошения рук, снова оборачивается по сторонам, глядя себе под ноги, переводит взгляд на парня и произносит скорее для проформы, ломая голос сгустками дрожи: — Потерял ключи, документы и телефон. Выходил из дома — были со мной, а сейчас нигде нет. Он походит на маленького ребенка, оставленного родителями в огромном супермаркете. Проснувшийся в чужом мире, в другом времени года и ином положении, Кирилл теряется окончательно, тушуясь под натиском новых проблем и испуганно озирается по сторонам, натыкаясь на летнюю улицу. Ухмыляется себе под нос оголтелым неверием в только что услышанное на теперь уже бывшей работе и увиденное на улице. Пятое октября в минуты превращается в разгар мая, ударяя по голове жаром безумной нелепости, Набабкин громко сопит, ерошит и так лохматые волосы, ударяет себя в грудь через белоснежную рубашку и медленно направляется обратно к офисному зданию, надеясь найти оброненные вещи по дороге назад. Ильзат следует по пятам, расстрелянный в упор громогласным чувством вины, сам озирается по сторонам, желая поскорее найти пропажу, и вдруг озаряется яркой догадкой, вспоминая недавний инцидент, подбегает к Кириллу ближе и аккуратно останавливает за локоть, доверительно заглядывая в глаза. — А вы, может быть, вышли из дома в верхней одежде и забыли ее где-нибудь? Набабкин почесывая затылок, припоминая, и его взгляд оживает, он ударяет себя ладонью по лбу и ускоряет шаг, бегло кивая Ахметову в знак благодарности. Останавливается у вместительной урны и тут же выуживает теплое осеннее пальто, обнаруживая в карманах потерянные вещи, с облегчением выдыхает и на минуту прикрывает глаза. Аккуратно убирая паспорт, телефон и ключи в карманы брюк, следом достает из мусора папку с уже неактуальными бумагами, грустно проводит по ней ладонью и снова откидывает в урну, вешая пальто на руку. Отходит чуть в сторону и натыкается на Ильзата, все время стоящего на расстоянии пары шагов, произносит с замученной радостью: — Спасибо, вы мне очень помогли. Каждое его «спасибо» крошит Ильзата на мелкие осколки болезненного чувства вины, лопает легкие и задевает горло комком рвущихся извинений, он лишь безвольно кивает головой, болезненно искривляя лицо и смотрит на Набабкина с такой тоской во взгляде, что тому на секунду собственный жизненный разлом кажется не таким уж существенным. Ильзат давится воздухом, пытаясь выровнять дыхание, отворачивается в сторону и быстро отирает глаза, стараясь скрыть от мужчины тягучий наплыв эмоций, но тот душит собственное отчаяние, подходит ближе и игнорирует собственные отбивы: «Это не мое дело», несмело трогая за плечо, осторожно спрашивает в полголоса: — У вас тоже что-то случилось? Ильзат вскидывает на него полные слез глаза, чувствуя себя маленьким мальчиком, иррационально и отчаянно сильно жаждет чьей-то защиты — хотя этот мир следовало бы защищать от него — чувствует себя не в праве жаловаться кому бы то ни было, а этому человеку в особенности, давится позывом сбежать и закрыться у себя в комнате, при необходимости снова появившись в мастерской матери и получив порцию скомканных оправданий, стоит на месте и не чувствует, как неприятно и липко стекает по щекам обильная влага. Набабкин теряется, поминутно меняет эмоции на потускневшем лице, несколько раз раздается бессвязными звуками, а когда парнишка разворачивается, отирая слезы и порываясь уйти, делает пару поспешных шагов и ожидаемо нагоняет, осторожно ухватывая за плечо и заставляя развернуться к себе. Кирилл надеется на секунды спастись в чужой боли, забывая про собственную, и лихорадочно ищет возможность отвлечь паренька, натыкается на крупную вывеску и жестом указывает в сторону небольшой кофейни, кивком головы предлагая зайти. Ильзат некоторое время стоит неподвижно, но как только Набабкин чуть подталкивает его ко входу, покорно плетется следом, вспоминая, как они уже были тут, и Ильзат отпаивал Кирилла водой, но для самого мужчины этот визит оказывается первичным. Ахметов кивает на предложение сесть и сжимается на высоком стуле, пока Набабкин за его спиной поспешно делает заказ и через некоторое время появляется за столиком с двумя чашками кофе. Он нерешительно протягивает Ильзату напиток, скомкано кивает и поджимает губы, оглаживает пальцами висок и произносит, осматривая заплаканное лицо напротив: — Забыл спросить, какой тебе нравится, и взял без особых изысков, — неожиданный переход на «ты» кажется радикальным сближением, и Ильзат чувствует себя невообразимо странно, преступно не на своем месте, ловя жалость собственной жертвы. Заходится позывом оторвать себе голову, но послушно берет чашку в дрожащие руки и благодарно кивает, опуская глаза на ароматный напиток. Долго сидят в тишине, изредка делая небольшие глотки, осматривают помещение и тут же опускают взгляды, не провоцируя зрительные контакты и разговоры, цепляются друг за друга, отчаянно и невероятно резко врезаясь в чужую растерянность и удрученность, давятся спазмами жизни и не спешат уходить, наконец, позволяя себе редкие встречные взгляды. Набабкина передергивает от собственных мыслей, взламывает защитные оболочки и заполняет внутренности ядовитой субстанцией, обжигая стенки сосудов, холодит легкие и трескается где-то в душе. Он с силой сжимает ручку полупустой кружки кофе, под несмелым взглядом Ильзата прикрывает глаза и медленно мотает головой из стороны в сторону, словно пытается согнать с себя наваждение. Снова смотрит на мир с какой-то надеждой, словно ожидает увидеть вдруг пятое октября, искривляется от все той же зелени, облепившей кафе звучным шелестом свежей листвы, отвлекается на пение птиц и безжизненно смотрит на оживленную трассу, делая пару глотков. Откидывается на стуле, заведя локоть за спину, стреляет взглядом по украшенным интерьером углам, а потом врезается глазами в Ахметова, облокачивается грудью о стол и подпирает щеку ладонью, улыбается настолько потерянно и беспомощно, что у Ильзата темнеет в глазах. — А меня машина сбила, — не замечает, как дрожат у Ахметова губы, опускает взгляд на свободную руку и вглядывается в ногти, снова скользит по людному помещению и поспешно качает головой, зачесывая волосы. — Нет-нет, давно уже. Локоть соскальзывает со стола, и Набабкин теряет опору, чуть ли не падая, выпрямляется, сжимая челюсти в немом остервенении, снова сдавливает руками остывшую чашку и продолжает, избегая зрительного контакта с донельзя убитым Ильзатом: — А кажется, будто вчера, — Кирилл ухмыляется на свою реплику, но тут же вздрагивает, рефлекторно отстраняясь от столешницы, потому что Ахметов не удерживает чашку в дрожащих пальцах, и содержимое разливается по столу. Ильзат вскакивает, отряхивая мокрые джинсы, чертыхается и лопается разнообразием чувств, лихорадочно комкая стопку салфеток, отирает промокшую ткань, когда молоденькая официантка оперативно оказывается на месте, проворно вытирает стол и забирает пустую чашку, с улыбкой оставив небольшое полотенце. Ахметов сорвано дышит, возвращаясь на свое место, улавливает смешинки в лице напротив, несдержанно улыбается сам, и обстановка, кажется, несколько разряжается. Они замолкают, смотря куда-то перед собой, изредка пересекаясь короткими взглядами, то поднимают руки из-за стола, то снова прячут их под столешницей, пока Набабкин не поднимается с места, протягивая Ильзату руку. — Спасибо за помощь и компанию, — смотрит как-то потерянно, грустно, проламывая в парне грудную клетку, одергивает ладонь и зачем-то представляется на прощание, — меня Кирилл зовут. Ахметов кивает — знает прекрасно, — но тут же спохватывается и поспешно встает, представляясь в ответ: — Ильзат, — еще раз жмет ему руку. Ахметов медленно провожает Набабкина взглядом, садится обратно, обхватывая голову руками, больно врезается в кожу, но тут же вскакивает, оставляя на столе несколько купюр, подлетает к выходу и быстро несется по улице, сбивая прохожих, отталкивает особо нерасторопных и, наконец, находит его на перекрестке. Останавливается рядом у пешеходного перехода, переводя дух, хватается за колени и откашливается, привлекая к себе внимание. Кирилл удивленно смотрит на него, хлопая по спине, и после ступает на проезжую часть, медленно бредя по ярко очерченной зебре. Ильзат нагоняет его на тротуаре, медленно плетется поодаль, почему-то не в силах сесть в машину и уехать домой и резко замирает на месте, когда Набабкин вдруг останавливается, поворачивается к нему лицом и спрашивает с какой-то надеждой: — Ты занят до вечера? — Кирилл до дрожи в коленях не хочет возвращаться домой, не в силах найти кого-то из прошлой жизни — вчерашней, казалось бы, жизни, — кто был бы способен окутать его дымкой нормальности, прервав на минуту поток разрушительной глупости, ударившей его по затылку. Он не может целиком принять и поверить, что вот так каждый день живет одинаково обреченно, вставая с утра с настроем свернуть горы, а ближе к вечеру мечтает провалиться сквозь землю. Телефон искрится пугающей пустотой, заживо стирая следы другой жизни, отбрасывает в бездну непролазной тоски, и единственный выход — ухватиться за что-то такое же мимолетное и одноразовое, как и его настоящее. Он смотрит на паренька с надеждой, желая найти в нем убежище от своих проблем, закрасться под корку собственной темени лучиком света и прожить этот день без желания умереть, провалившись в сон от приятной усталости, не видит в себе сил оставаться совсем одному и закапывать себя заживо в стенах тесного дома. — Хотелось бы забыться сегодня. Перед тем, как забыться завтра. Ахметов несмело улыбается, придавленный к асфальту килограммовой тоской, пышет неоднозначностью, меняясь в лице, и Набабкин тушуется, выставляя руки в защитном жесте, качает головой и поспешно призносит севшим от волнения голосом: — Забудь, ничего такого, — обессиленно поворачивается и с оглушительной неохотой бредет в сторону дома, замирая, когда из-за спины доносится тихое и нетвердое: — Можем сходить в кино, — Ахметов смотрит себе под ноги, проклиная собственную нелепость, чувствует себя не вправе вот так притворяться перед ним хорошим парнем и с завидной регулярностью получать от него искренние «спасибо». Ахметов должен бы, наверное, будь он хоть капельку человеком, сорванным голосом шептать извинения и признаваться в своем преступлении. Он же не делает из этого ничего, обесточенным слабаком идя на поводу собственной трусости, не может произнести признания вслух и не в силах скрыться из поля зрения, омерзительно поддаваясь необходимости самому найти в ком-то — в собственной жертве — толику утешения и отвлечения от грузного чувства вины. Кирилл неловко кивает, чуть не роняя пальто, раздраженно вешает его на плечо и плетется следом, оставаясь чуть позади, смотрит вниз, перебирая взглядом мелькающие кроссовки Ильзата, и вскидывает голову, словно желая перезагрузиться и выкинуть из головы ядовитую жизнь. Садится на заднее сидение, хотя Ахметов открывает для него переднюю дверь, складывает рядом с собой пальто и не произносит ни слова, всю дорогу без интереса наблюдая за по-летнему жаркой весной. Кино выбирает Ильзат, стоит в очереди и общается с продавцом, пока Набабкин усаживается на пуфик и выжидающе следит за его действиями на кассе, встает и идет навстречу, как только Ахметов отходит от стойки с билетами. Глупая комедия рябит в глазах яркими вспышками, отдаваясь в ушах звучными голосами и спецэффектами, Набабкин не отрывает взгляда от экрана, ныряя в общее ведерко с попкорном, и натыкается на руку Ахметова, с улыбкой кидает на него беглый взгляд и выуживает добрую порцию, снова возвращаясь к просмотру. Ахметов на несколько секунд замирает, скользя по нему потерянным взглядом, бездумно теребит пальцами горстку попкорна и поворачивается к экрану, зачем-то прикрывая глаза. — Видел? — Набабкин наклоняется к нему и шепчет в самое ухо, отрезвляя затекший мозг, в искреннем удивлении кивает на происходящее в фильме, и Ильзат бессвязно качает головой, понимая, что пропустил самую суть. Теряется в незамысловатом сюжете и вдруг не может сдержать улыбки, глядя на детскую наивную обиду Кирилла, который роняет себя в кресло, углубляясь в мягкую обивку, и что-то неразборчиво шепчет себе под нос, снова ныряя в ведерко. Ильзат отпускает себя, словно дает амнистию на время киносеанса, отвязывается от голгофы и обнуляет сознание, стараясь сосредоточиться на кино, но неестественно часто скользит взглядом по Набабкину, ловя его искренние эмоции, проникается его чувствами и отчаянно радуется, что впервые в жизни видит его тихий, сбивчивый смех. Кирилл по-детски жадно хрустит попкорном, не отрывая взгляд от экрана, заходится волной свежих эмоций и словно накладывает на тяжесть тоски тоненькую фанерную доску. Он каждые пять минут чувствует подкатывающий позыв свернуться пополам и закричать во весь голос, но будто держит дверь, прислоняясь к ней всем телом, надрываясь и борясь с чудовищным монстром, активно не впускает его в себя, настойчиво игнорируя и отгоняя подальше реальность. Запирается в этом кинозале и старается — частично успешно — оставить собственный страх и нежелание жить где-то за дверью. Снова смеется, попадая в такт немногочисленных посетителей, прикрывает глаза ладонью и опять возвращается к фильму, кидая на Ильзата короткий взгляд, вызывает у него слабую, нерешительную улыбку и чувствует себя… хорошо, насколько это возможно. Ахметов ничего не улавливает, в диком, обезумевшем напряжении смотрит в экран, хватая ртом растущие страх и вину, словно сидит на атомной бомбе и старается побороть желание встать и сбежать, внушая себе нелепые оправдания. Наконец, цепляясь за самое дельное, хватает его с чудовищной силой и вплотную притягивает в себе, вживляя под кожу, прикрывает глаза и без устали повторяет одно и то же, разносясь по сознанию лихорадочной мыслью: если он так способен облегчить Кириллу жизнь, значит, позволит себе находиться рядом. Словно в подтверждение своих слов поворачивается к мужчине и снова натыкается на его улыбку, жадно впитывает искривление губ, будто заносит под корку частичку того, кем был Набабкин до их преступного вмешательства в его жизнь. Кино заканчивается, и свет, зажегшийся в зале, словно включает на полную вылупившуюся сразу печаль: Кирилл снова горбится, медленно ступая по красиво подсвеченным ступенькам, с надеждой оборачиваясь к экрану, наивно надеясь, что сейчас снова вырубят свет, и монитор опять засветится заставкой пусть даже того же самого фильма. Эскалатор тянет их вниз, вталкивая в гущу посетителей оживленного центра, и Кирилл любовно сжимает в ладони свой использованный билет, еще раз скользя обесточенным взглядом по названию и дате сеанса. Тяжело выдыхает, спустившись на первый этаж, безжизненным взглядом скользит по сверкающим магазинам и давится накатившей тоской, но наигранно приободряется, не желая портить настроение спутнику, роняет благодарную улыбку, простреливая ею Ильзата в самое сердце, и нехотя бредет к выходу. Ахметов плетется следом, повесив голову на груди, вдруг догоняет Кирилла и указывает ему в направлении шумного и заполненного людьми макдональдса, предлагая перекусить. Набабкин будто бы расцветает, отсрочивая неминуемую участь, охотно согласно кивает и первым проходит внутрь, натыкаясь на запах вредной, но вкусной еды. Заказывают много и сытно, несут на подносах и с трудом находят свободное место, усаживаясь напротив друг друга, медленно тянутся за картошкой, держа в свободной руке большие порции газировки. Кирилл теряется в гуще людей, охваченный нездоровым желанием вообще не покидать заведение, поминутно макает ломтики в сырный соус и наклоняется к Ахметову ближе, перекрывая тихим голосом общие шум и гам: — Я так отвлекся, — Ильзат уже готовится к новой порции, отчаянно и бессмысленно отстраняясь, словно желая не слышать последнего слова, но оно бьет точно в цель, расщепляя порывы совести, вгоняет в апатию и разрушает осознанием неспособности покалечить созданный недолговечный уют нужным и должным признанием, — спасибо тебе. Ахметов лишь кивает, доедая картофель, а Кирилл отпускает себя, словно толкает в спину подальше от бушующей жизни, снова проваливается в кино и обсуждает наиболее смешные моменты, забавно корчит лицом и передразнивает героев. Эта радость и нехитрая забава кажутся наигранными и неестественными, словно высосанными из пальца пилюлями перед однозначным концом, и Ильзат улыбается на его шутки, тлея отчаянной грустью. Вдруг чувствует себя нужным и обязанным находиться тут, чтобы вот так отвлекать и позволять отдышаться, принимает это оправдание с большим энтузиазмом и позволяет себе ответить на очередную реплику голосом одного из героев, вызывая у Набабкина порыв короткого смеха. Кирилл останавливается на полуслове, скользя по его лицу, замирает и бесцеремонно разглядывает, кажется, совершенно забывшись, резко отмирает и отстраняется дальше, пряча сиюминутное смущение своей выходкой. Снова искрится искренним любопытством, а потом словно дает себе карт-бланш, идя ва-банк, и произносит особенно тихо: — У тебя очень красивая улыбка. Неловкая пауза читается нависшей тучей над их головами, несмотря на окружающий шум и гам, давит разрушительным натиском, и Набабкин сразу же идет на попятную, ругая себя по чем свет, в смятой неловкости глядит на пустой стакан газировки и косит на него глаза, говорит в шутку, желая разрядить обстановку: — Наверное, перепил, вот и несу всякое. Ахметов смеется, сминая нижнюю губу, ерошит темные волосы и бегает взглядом вокруг мужчины, немея в душе, чувствуя, как где-то на уровне грудной клетки лопается невысказанный снаряд, а затем все-таки смотрит в упор и вертит перед Набабкиным своим опустевшим сосудом, говорит так же шуткой: — Столько же выпил, чтобы сказать тебе, — он замолкает, сидит с чуть приоткрытым ртом, также долго и проницательно разглядывая Кирилла, как и он сам пару минут назад, а потом все-таки решается закончить, пряча улыбку за полым стаканом, — у тебя глаза красивые. Знаешь, такие… серые. Набабкин падает головой в ладони, прорываясь коротким смешком, отирает лицо, возвращаясь к Ахметову взглядом, и Ильзату кажется, что вот она — настоящая, искренняя улыбка. В машине все становится по-другому. Кирилл неохотно принимает приглашение подвезти, но в итоге все же садится на предложенное переднее сидение, опустив взгляд на колени, давится накатившим оцепенением и боится появляться на пороге своей квартиры, облитый с головы до ног ушатом ледяной действительности. Прорывается тихой усмешкой, когда машина тормозит у подъезда, и удивленно смотрит на Ахметова: тот протягивает ему раскрытую ладонь, произносит со смятой улыбкой: — Дай свой телефон, я хочу обменяться номерами. Кирилл отворачивается на пару секунд, обводя взглядом дом, отрицательно качает головой и отвечает с читаемой обреченностью: — Он у меня пустой совершенно. Да и все равно завтра… — давится этим «завтра», рефлекторно хватаясь за горло, грубовато врезается пальцами в кожу и смотрит куда-то перед собой. — Не думаю, что получится еще раз увидеться. Набабкин поворачивается к Ильзату и обрушивает на него щедрый залп отчаянного нежелания прерывать воцарившийся штиль, но живет уже утром, скорее всего, ощущая себя человеком, близким к ненавистной, но обязательной реинкарнации, мажет ладонью по лбу и бестолково кивает, быстро покидая салон. Наклоняется — как недавно до этого — и в раскрытое окно еще раз простреливает Ильзата навылет очередной порцией чувства вины, потому что с болезненной искренностью произносит: — Спасибо. Медленно проходит в квартиру, которая тут же обдает порцией свежей прохлады, затемненная плотными шторами, сквозит пустотой и сжимает Кирилла ощущением полного обрушения. Он медленно ходит по тусклым комнатам, осматривая углы и чистые полки, берет в руки попавшиеся на глаза книги и записи и долго рассматривает собственноручно сделанный плакат на стене спальни. Ухмыляется себе под нос, кажется, понимая, почему каждое утро так отчаянно не замечает его, с вечера вешая специально на не совсем доступное для быстрого восприятия место. Сегодня он снова поступит также. Оставит его чуть поодаль, чтобы, проснувшись с утра, наткнуться на старую жизнь и позволить себе несколько часов оглушительного обмана, с привычной сноровкой и воодушевлением соберется на важнейшее интервью, в спешке ища документы, а потом… обрушится себе под ноги. Качает головой, подходя ближе, перевешивает плакат на самое видное место и отстраняется, примеряясь, норовит не позволить себе чувствовать себя завтра так омерзительно беспомощно и сокрушительно глупо у всех на виду. Но все-таки не выдерживает, напряженно кружа по комнате и заломив руки за спину, останавливается у стены и снова возвращает послание на невидное место, предоставляя себе возможность на следующее утро хотя бы несколько часов прожить без опустошения в сердце. Чувствует себя мазохистом, сокрушенно опускаясь в кресло, обхватывает голову руками и пару минут сидит неподвижно, после все же выпрямляется и берет с полки тетрадь, торопливо прочитывает историю своего диагноза и пересказ нескольких одинаковых дней, убиваясь извечным: «Нужно время… Когда-нибудь память вернется… Человеческий мозг непредсказуем». Безжизненно улыбается, откидываясь на спинку, и теребит ручку, думая описать сегодняшний день, ставит точку на чистом листке и закрывает тетрадь, решив про себя, что простая запись не передаст того количества чувств и эмоций, которые он получил, а лишь расширит агонию боли, обрушив вчерашний день радостью при отсутствии радости завтра. Медленно идет в сторону ванной и долго сидит на бортике, набирая воду в джакузи, погружается в горячую пену и блаженно прикрывает глаза, зажимает нос двумя пальцами и, задержав дыхание, медленно погружается на самое дно. Ахметов, взглядом проводив его до подъезда и дождавшись, пока тот скроется за дверью, сжимая в руке несуразно теплое для такой погоды пальто, утыкается лбом в ладони, ложится на руль и чувствует, как неминуемо и уже, кажется, напропалую его захлестывает нечто тягуче-тяжелое, липким, болезненно-ласковым пологом покрывая плечи и спину. Ильзат хочет отпрянуть, вскидывает голову и, надув щеки, шумно выпускает воздух, заводит машину и трогается с места, оглушенный невозможностью убежать: нечто всеобъемлющим полотном оседает на его внутренностях. Жара становится невыносимой, царапает липкую кожу, обжигая и усыпляя, прорывается в двери и окна, заполоняя собой душные помещения, кружит над головами и пышет в легкие жаром, обугливая горячим воздухом внутренности. Виктор старается не будить Ваню с самого утра, не убирает матрац, тихо и осторожно скользит из зала, прикрывая за собой дверь, проходит в кухню и долго возится у плиты, в томительной духоте готовит несколько блюд, постоянно отирая лоб тыльной стороной ладони. Время близится к полднику, когда сонный Ваня показывается на пороге, сыто потягивается и жмурит глаза, вдыхая притягательный аромат обилия яств, завороженно проходит к плите и заглядывает в большую кастрюлю с борщом, натыкается на сковородку с котлетами, открывает крышку и дышит жареной картошкой, ощущая жар, исходящий от включенной духовки. Оборачивается к мужчине и разбивается мягкой улыбкой, чувствуя, как головокружительное тепло опоясывает по рукам и ногам, забирая в приятные путы, мерно гладит по голове и позволяет дышать с удовольствием, постепенно, с опаской и противоречивым неверием разрубая ощущение одиночества. Парень добродушно кивает, проникаясь к этому человеку сгустком опьяняющей нежности, улыбается, потянувшись всем телом, и натыкается на его теплый взгляд, кажется, не замечает духоты и жары, роняет вековую тоску и сжимает в руке хрупкую, проявившуюся надежду. Обводит заспанным взглядом обеденный стол, уставленный столовыми приборами, кулаками отирает глаза и послушно плетется в сторону ванной, когда Виктор жестом указывает ему умыться. Атмосфера присутствия в его доме человека, который вот так просто не будит его поутру, давая, кажется, впервые за долгие месяцы по-настоящему выспаться, готовит для него пищу и покорно ждет его пробуждения, видится Облякову надуманным сном. Стоя под теплыми струями душа, он до безумия боится внезапно проснуться и снова обнаружить себя в коконе извечного одиночества, сиротского ада. Боится поверить во все окончательно, врезав себе под корку ощущение чьей-то заботы, панически, с каким-то мазохистским отчаянием ожидая подвоха и временности наступившего чуда, поспешно смывает с себя мыльную воду и спешит обернуться в халат, вылетает из ванной и снова проходит в душную кухню, будто боится не успеть, пропустить тот момент, когда сказка закончится, и человек, сумевший немного вывести его из омута темноты, решит вдруг, что этого хватит. Обляков даже с облегчением выдыхает, обнаружив Виктора на том же табурете в углу стола, покорно садится на свое место и со смущенной улыбкой принимает из рук Гончаренко тарелку ароматного борща, делая пару глотков, остужая холодным дыханием, и заходится спазмом сильного, бьющего оцепенения. Пропуская приятный холодок по горлу и легким, он до безумия боится признать это вслух, словно насущное тут же растворится в воздухе, улетучившись на глазах. С аппетитом доедает второе, и оба решают, что пирог можно отложить и на вечер, так что Ваня светится благодарностью, несмело кивает и встает из-за стола, собирая посуду, долго и тщательно вымывает тарелки, оборачиваясь на Виктора через плечо, тут же снова отводит взгляд, вызывая у того снисходительную улыбку. — Хочу тоже сделать тебе приятное, — Обляков отирает руки кухонным полотенцем, осматривает Гончаренко с головы до пят, придирчиво отмечая уже замеченные ранее изъяны в его одежде, уходит в зал и поспешно собирается, стараясь подобрать лучшее из своего гардероба, продолжает уже на улице, когда Виктор послушно идет от него по левую руку. — Еще вчера собирались тебе за вещами, ну, ничего. Сходим сегодня. Виктор останавливается посреди улицы, несколько раз качнув головой, выставляет вперед раскрытую ладонь и произносит, игнорируя попытки Облякова вставить еще пару слов: — Это лишнее, Ваня. Мне неудобно. Обляков на это лишь безапелляционно качает головой и без особенных церемоний хватает его за запястье, ведет в ближайший торговый центр и останавливается, только дойдя до нужных стеллажей с одеждой. Гончаренко высвобождается из мягкой хватки, отходит на пару шагов назад и с удивлением обращает внимание на не самые демократичные цены, чувствуя себя не вправе принимать такие подарки, пусть даже приодеться ему действительно не помешает. Ваня замечает его растерянность, подходит ближе и доверительно заглядывает в глаза, снова прихватывает за запястье и уводит в сторону отдела с мужскими брюками, произносит на ходу, кидая через плечо: — По мне, может быть, и не скажешь, но проблем с финансами у меня нет. Виктор покорно примеряет выбранный Ваней набор, просовывает голову между стеной и шторой, и Обляков приоткрывает завесу, оценивающе скользя по мужчине, проходит внутрь примерочной кабинки и закрывает их от внешнего мира. Атмосфера явной уединенности и близости, не связанной с походами в клуб и посиделками под наплывом оглушающей музыки, ласкает по голове и мажет теплом, протискиваясь в сознание приятной, несмелой мыслью, что все по-другому. С ним как-то все по-другому. Обляков смаргивает ненужные глупости, роняя смущенный взгляд, подходит чуть ближе и расстегивает на Викторе верхнюю пуговицу светлой рубашки, которая до этого будто душила его, а сейчас красиво дополняет темные стильные джинсы. Ваня довольно улыбается, отходя чуть в сторону, выныривает из кабинки, однозначно заявляя: — Берем, — а потом снова заглядывает внутрь и указывает на следующий комплект, который Гончаренко необходимо померить. Мужчина лишь устало закатывает глаза, но подчиняется, не осмеливаясь спорить с постепенно ожившим мальчишкой. Квартира встречает их вечерней прохладой, протиснувшейся в приоткрытые форточки, греет уютом и пирогом. Ваня с аппетитом доедает второй кусок, пока Виктор, вертя в руке кружку чая, придирчиво осматривает стены и потолки. Обляков следит за его взглядом, справляется с лакомством и осушает стакан, смотрит на мужчину с улыбкой, чуть грустно переведя взгляд на чудовищного состояния комнату: — Знаю, что ремонт не пять звезд, — скользит по ободранным стенам, чуть прихватив пальцем лоскуток надорвавшихся обоев, с грустной улыбкой снова возвращает внимание к Гончаренко и произносит с толикой грусти, — даже обои купил как-то. Просто клеить настроения не было. Не для кого и не с кем. Виктор с интересом обращает на него взгляд, вопросительно вскидывая подбородок, и Ваня покорно поднимается с места, ведет его в кладовую и среди скопившегося за несколько лет хлама находит связку нескольких светлых рулонов. Гончаренко выносит их на свет, чуть разворачивает рисунок и откладывает к углу, отирая ладони, предлагает с мягкой улыбкой: — Можем завтра начать, — Ваня смотрит несколько вопросительно, с готовностью обводит взглядом обшарпанную комнату и несмело кивает, пока Гончаренко, отвернувшись в пол-оборота, задумчиво продолжает, — если ты, конечно, не против. Ваня энергично кивает головой, показательно потирая руки, подходит ближе и становится в паре шагов перед ним, с какой-то невероятной благодарностью заглядывает в глаза и произносит особенно тихо: — Я только за. Гончаренко согласно кивает, и на некоторое время в помещении воцаряется тишина, пока Виктор не подходит к пакетам с аккуратно сложенной в них стопкой новой одежды и несколькими коробками с обувью. Оглядывает содержимое, присаживаясь на диван, и произносит несколько совестно, нащупывая поклажу: — Все-таки мне чертовски неудобно. Не нужно было столько покупать. Ваня наблюдает за ним с кроткой улыбкой, садится неподалеку и беспечно машет рукой, без особенного подтекста снова повторяет недавно сказанное в магазине: — Деньги для меня — не проблема. Виктор поворачивается к нему, смотрит со смешинкой во взгляде и спрашивает заговорщически-шутливо, выуживая из пакета пару добротных брюк: — Даже так? — Даже так, — Ваня отвечает с нажимом, расходясь маленькой трещинкой, пытается уловить уплывшую мысль, но та все равно прибивается к болезненному воспоминанию, как именно эти самые деньги оказались у него на банковском счете. Он неуклюже поднимается и медленно подходит к окну, утыкаясь в стекло ладонями, понуро всматривается во все еще оживленную улицу, покрытую нежным пологом синего вечернего неба. — Даже так. Виктор смотрит на него с опасением, замирает за спиной и не решается более задавать вопросов, грустно сжимая в руке обновку, давится несуразной виной, чувствуя, что сказал что-то лишнее, и спешит покинуть комнату, принимаясь в кухне за мытье грязной посуды. Ваня отворачивается от окна, тяжело выдыхает в опустевшее помещение и медленно прикрывает глаза, снова заходясь пеленой резкой тоски, плещется отступившим, казалось, раскаянием и беспокойством, беспомощно мотает головой и лихорадочно представляет себе, как тяжело приходится тем, кого жизнь потрепала сильнее, выбросив задыхаться под натиском чьих-то преступных деяний. Джикии, например, живется по-разному. Георгий дышит в своем аду несусветно ядовитым отрывом от внешней реальности, закапываясь с каждой минутой все глубже и глубже в омут непролазного мира, где не существует проблем и пожирающего все одиночества. Там существует огромный риск в любую секунду очнуться от долгого, крепкого сна и расшибить себе лоб о пустую действительность, где он все также один и все также медленно сходит с ума, поддаваясь очерненному разуму. Вдыхает затхлый воздух душной квартиры, не раскрывая окна и форточки, сидит в полутьме глубокого вечера, освещая помещение тусклым светом маленького торшера. Качается из стороны в сторону, сгибаясь напополам, обхватывает руками колени и тихо, глубоко выдыхает, стараясь унять собственную фантазию, неохотно борется с подступившим желанием поскорее сбежать в чарующий омут, боясь снова, как в прошлый раз, резко и неожиданно выплыть наружу, сгорбившись под тяжестью многотонной нелепости и безжизненности существования в четырех стенах. Одиночество убивает не сразу. Оно ласкает внутренности мельчайшим нажимом, разбредаясь спазмами по сердцу и легким, пригибает к земле, но сразу не душит. Дает отсрочку, нацеливая на хороший исход, а потом совершенно внезапно ударяет по голове, выбивая желание жить, обрушивает на плечи груз непомерного страха навсегда остаться в полнейшей отрешенности от реального мира и до конца чувствовать себя абсолютно никому не нужным, лишним и маленьким человечком. Георгий разбивался постепенно, медленно и незаметно для самого себя, с самого детства расщепляясь на атомы и не понимая неизбежного, катастрофического коллапса, который однажды должен был превратить его в совершенное ничего, безжалостно размазав по опустошенной квартире. Он жил с дедушкой, окруженный заботой и пониманием, радовался и плакал, капризничал и обижался, мечтал и любил, получая на свои эмоции обязательный отклик. Сторонился сверстников, затравленный и побитый недостатком родительского тепла, создав для себя надуманных идолов, не нуждался в друзьях или попросту опасался вступать в контакт с чужими людьми, изо дня в день живя в коконе уютного плена семейного очага с единственным родным человеком. Медленно, нерасторопно и незаметно терял рассудок, радуясь скорой встрече с родителями, плавился в выдуманной реальности, умея отделить ее от насущного бытия, все еще чувствовал себя абсолютно нормальным, но уже тогда понимал собственную отрешенность от нормальных — реальных — людей. Он был невидимкой. Тем, про кого не сразу вспоминали при организации школьных мероприятий, обделяли в подарках, с улыбкой вручив оставшийся не у дел сверток ошибочно взятых конфет, получая в ответ ожидаемую порцию застенчивых благодарностей. Георгий был серым, невзрачным мальчиком, закрывшимся в четырех стенах маленькой, теплой квартирки, маленькой, надуманной сказки. Жил на два мира и не испытывал недостатка в эмоциях, фантазировал и погружался в свои фантазии с головой, нехотя выползал на поверхность, и столкнувшись с пустыми реалиями, снова опускался обратно. Взрослел и оставался один, затмевая одиночество новыми порциями фантазий, сбегал от него впопыхах и останавливался на полпути, с трудом выдыхая, в облегчении надеясь, что, наконец, оторвался. С ненастоящими родителями и придуманными приятелями он совмещал реального дедушку и реальную жизнь, плетясь по школьной стезе и университетским будням. Не был готов к изменениям и больно налетел на это самое одиночество, когда оно подкараулило его за углом и ворвалось всей своей массой в двери и окна, заполняя опустевшую после смерти дедушки квартирку липкой, ядовитой тоской и отчаянной безнадежностью. Георгий тогда убил всех надуманных и нафантазированных родных, возвышаясь над реальной могилой, до хруста стиснул руки в кулак и, зажмурив глаза, пообещал себе стать нормальным. Бредя по дождливым и грустным улицам, подставлялся под сокрушительный ливень, не раскрывая зонта, прогибался под натиском одиночества и с диким усилием выпрямлялся, идя вперед, ломая и круша на своем пути существующие фантазии. Дедушка бы хотел, дедушка бы одобрил. Реальность — не окрашенная пеленой собственной отчужденности от настоящего мира — начала представляться возможной и сбыточной, рисовалась работой и общением с людьми, и Георгий, оказавшись в одном из закоулков мрачного, неспокойного района, тогда вдруг позволил себе поверить, что это, и правда, может с ним однажды случиться. Шагнул вперед, не заметив преграды, уперся в широкую грудь и вопросительно поднял взгляд на неразличимое в такую погоду лицо, сокрытое глубоким, вымокшим капюшоном. Прикрывался от ударов как мог, без сил валясь на грязный асфальт, интуитивно сжался в комок, подтянув ноги к груди, закрыл руками лицо, медленно переставая соображать. Грабитель потом так и не был пойман. Одиночество подкралось в нужный момент, подобрав необходимые пазлы, слепило воедино мозаику окончательного кошмара и разорвало на частицы былые стремления в больничной палате, оставив Георгия совершенно одного бороться с последствиями нападения. Он давился запахом лекарств и невкусной еды, давился холодом и собственной ненужностью, долго и мучительно наблюдая за тем, как общаются рядом родные друг другу люди. Умирал по ночам, просыпаясь от жутких кошмаров, хватал себя за голову и поспешно извинялся перед рассерженными пациентами, в очередной раз разбуженными его криками, брел в туалет и закрывался на защелку, опускаясь на ледяной кафель, бессмысленно мотал головой, больно врезаясь в волосы, беззвучно орал в пустоту. Поднимался и ступал ногами по стерильным, холодным полам, разрушаясь головной болью, усугублял травмы и гематомы, под прицельным взглядом врача покорно ложился в кровать и на утро снова давился запахом больничных лекарств, больничной еды и повсеместной любовью, сам пожираемый пустотой и прорвавшим насквозь охватившим его одиночеством. Сопротивлялся, прячась под одеялом, рушился изнутри и снаружи, медленно восстанавливался и особенно не ждал выписки, уже не особенно веря в хороший исход, плавился в окончательном расслоении и позволил знакомой с детства пилюле вновь оказать ему медвежью услугу. Так появился Рома. Рома приходил, когда никто не видел — Джикия все еще осознавал его нереальность, опасался оказаться в психушке, — вовлекал в несуществующие объятия и вытаскивал из чудовищной катастрофы, сам, по сути своей, являясь катастрофой не меньшей. Сейчас же Джикия встает со стула, загнанным зверем проходится по комнате, сопротивляется, чувствуя, как болезнь охватывает его махровыми лапами, притягательно липнет к плечам и обольстительно греет. Кашляет в дрожащий кулак, облокачиваясь ладонью о стол, осушает стакан несвежей воды и вздрагивает от дверного звонка, медленно проходя в прихожую. Заглядывает в глазок и никого не обнаруживает на пороге. Не хочет, отчаянно, бессильно не хочет, но все равно зачем-то надеется, уже с ослабленной силой отгоняя от себя зажегшуюся свечу ожидания, нетвердой рукой хватается за ручку двери и спрашивает дрожащим голосом: — Кто там? Максименко пару минут молчит, неслышно колотится лбом о мягкую обивку, стискивает челюсти и порывается сбежать, закрывшись в своей квартире. Ему бы поспешно собрать вещи и выехать отсюда к чертовой матери, испарившись от накатившего наваждения, и Саша борется с собственным эгоизмом, давится подступившей симпатией и все равно поддается соблазну. Боязливо поглядывая на дверь и избегая глазка, млеет от страха быть узнанным, говорит как можно четче и громче, но получается дергано и неестественно: — Рома. Джикия болезненно вздрагивает как от удара, одергивая пальцы от ручки двери, тяжело дышит и отходит на пару шагов, врезаясь спиной в стену прихожей, не верит своим ушам, истерически улыбаясь, дрожит всем телом и чувствует, как махровые лапы обволакивают живот и спину, медленно переходя на бока. В голове лопаются последние крупинки здравого смысла, мыльными пузырями рассеиваясь по внутренностям, и реальность, приправленная очагом подкрепленной болезни, окончательно меркнет перед глазами. Джикия позволяет себе окунуться с головой, достав до самого дна, тонет без всякого сопротивления. Осторожно приоткрывает дверь, высовываясь наполовину, жадно хватает ртом воздух и натыкается на его лицо, дорисовывает по образу и подобию, безвольно, окончательно уносится в бездну больного, неадекватного восприятия и шепчет одними губами, проглатывая половину слогов: — Боже, — Максименко проходит внутрь, кляня себя, ненавидя себя, все равно делает шаг вперед, еще один и еще, останавливаясь в паре сантиметров, смотрит прямо в глаза и не находит в них ни капли здравого смысла, позволяет Джикии обхватить себя за шею и тяжело прикрывает глаза, — Боже… Саше плохо и хорошо одновременно, но «плохо» настолько сильно перевешивает «хорошо», что он отстраняется, удерживая Георгия за запястья, снова заглядывает в его глаза и торопливо находит кухню, лихорадочно роясь по полкам в поисках алкогольных напитков. — Есть что-нибудь выпить? Георгий послушно вручает ему непочатую бутылку виски, и щедрая порция через промежуток времени сильно ударяет Максименко по голове, развязывая язык и руки, притупляет чувство неправильности и бесчеловечность поступков. Срабатывает, как всегда, без осечек, и Саша сам подходит вплотную, приближаясь к чужим губам, вовлекает Георгия в долгий, мучительно жадный и нездоровый по всем показателям поцелуй, лопатками больно прижимая к стене. Георгий плавится в его руках, обхватывает шею, беспорядочно гладит спину и окончательно падает себе же под ноги, рассыпаясь миллионом осколков, нездорово улыбается в поцелуй и уводит Сашу в сторону своей спальни. Все происходит быстро, скомкано и нелепо, сквозит рваным желанием и поспешным стремлением, едким запахом алкоголя и обоюдной неадекватностью, размешиваясь с искрометным желанием и невозможностью остановиться. Джикия жадно, с нажимом и лютым голодом целует его живот — впервые в жизни прикасается так к кому-то — опускается ниже, бесстыдно снимая с Саши футболку и расстегивая его штаны, разносится по комнате разрядом усугубляемого недуга и избавляет Максименко от белья, в остервенении откидывая боксеры куда-то за спину. Поднимает на Сашу глаза и тонет в его опьяненном согласном кивке, осторожно обхватывая головку губами, несмело трогает по всей длине дрожащими пальцами и вбирает на всю длину, заходясь рвотным позывом и ловя в углу глаз мелкие, редкие слезы. Грязно, неестественно, нездорово и пошло, отвратительно неправильно и бесчеловечно зачеркивается жирным карандашом, рисуясь перед обоюдной неадекватностью единственно желанным событием, от которого нельзя отказаться. Джикия выпускает изо рта, придерживая рукой, мажет языком, прикрывая глаза, ловит тихие стоны и живет на грани жизнеспособности, истлевая в омуте жара, опускает руку себе в штаны и ритмично надрачивает в такт движению языка на чужом члене. Максименко изгибается на кровати, расставляя ноги, заходится рваными стонами, широко раскрывая глаза, больно врезается пальцами в черные волосы и кончает, изливаясь в чужой жаркий рот, сам тянется к Джикии, перехватывая его руку, оттесняет ее от его возбуждения. Протискиваясь в чужие трусы, дышит Георгию куда-то в шею, доводя того до разрядки. В бессилии откидывается на постель, дыша полной грудью, с трудом переводит дух, расплескиваясь нетрезвыми мыслями и неровным, тугим восприятием, еле улавливает тихие выдохи где-то под боком и устало прикрывает глаза, проваливаясь в глубокий сон под воздействием выпитого спиртного. Георгий не спит всю ночь, лежа сбоку, любовно оглаживает его лицо, с сумасшедшей счастливой улыбкой искривляет свою жизнь безвозвратно и до неузнаваемости, треплет по светлым — для него темным, кудрявым, — волосам, осторожно дует на ресницы и невесомо целует щеку, обрушивает выдохи в красивую шею и проходится поцелуями по груди, аккуратно и осторожно очерчивая дрожащими пальцами ореолы сосков, плавится в своем возбуждении и упивается счастьем, кажется, готовый целовать каждую клеточку его тела. Засыпает только под утро, бессознательно прорываясь широкой счастливой улыбкой. Рома же обещал прийти. Вот и пришел, наконец.