Золотые мальчики

Джикия старается не шевелиться, чтобы не нарушить поволоку чужого сна, тихо и неподвижно лежит на боку, не смыкая глаз с самого пробуждения. Моросящий дождь неслышно ударяет по узкому подоконнику, заволакивая комнату теменью грузного неба, придавливает к постели и обволакивает серой, тягучей дымкой их общий мирок, взрывающий в голове Георгия все заслоны и дамбы. Он протягивает руку излишне робко и нерешительно, словно боится собственного позыва дотронуться до спящего человека, опасаясь, что тот в любой момент может просто исчезнуть у него на глазах, превратившись в пыльный осадок. Джикия смаргивает залп раскаленной тревоги, одергивая ладонь, прикрывает глаза, больно врезаясь пальцами в свои волосы, перекатывается на спину и пытается в мельчайших подробностях вспомнить вчерашний вечер, смакует по несколько раз каждый обжигающий эпизод. Подрагивая на особенно интимных моментах, восторженно выдыхает в тусклый, безжизненный потолок и несмело, невероятно медленно снова поворачивается набок, с опаской раскрывая глаза. Паренек все еще лежит рядом, на расстоянии вытянутой руки — только протяни и дотронешься, — Джикия дышит этим моментом жадно и голодно, исхудавшим котенком придвигается ближе, словно выпрашивает добавки, дергается от собственных пагубных мыслей и проваливается в самую глубь воспаленного, искаженного восприятия, отчетливо видя перед собой то, что так сильно желает увидеть. С колоссальным усердием всматривается в смуглую кожу, темные кудри и подрагивающие ресницы, завороженно ведет ладонью в паре сантиметров от чужого лица, неосознанно приоткрыв рот, ловит его нахождение рядом, его реальность и насущность. Прислоняет палец к своим губам, словно пытается заглушить спазмы отчаянной радости, но отрицательно мотает головой и нездорово, счастливо улыбается. Приподнимается на постели, утыкаясь подбородком в ладонь, позволяет себе опустить взгляд ниже, и с жадностью изучает оголенные плечи и обнаженную грудь, не скрытую скинутым одеялом. Георгий снова тянется к нему раскрытой ладонью, удерживая ее в миллиметрах от чужого виска, давится ощущением невозможности его нахождения здесь, одергивает руку, замирает и обрушивается в самый эпицентр гнусной реальности, вспоминая, что вообще-то сам придумал этого человека. Быстро, с остервенением отметает эту явную глупость, возвращаясь в обугленный бред, видит его прямо перед собой и улыбается собственной дурости: ну, как же человек, лежащий в одной с ним постели, может быть ненастоящим. Джикия приподнимается на локтях, придвигаясь вплотную, опускается к самому лицу спящего и завороженно, трепетно, боясь разбудить и спугнуть, ловит раскрытым ртом чужое дыхание. Смотрит в упор, словно заглядывает под кожу и заходится в своем обожании, без сил опускается на бок и снова ведет ладонью по воздуху, не решаясь коснуться, будто от такого касания его сокровище способно как-нибудь пострадать. Мотает головой, а потом кивает собственному желанию, задерживает вдох и невесомо, максимально трепетно и боязливо дотрагивается до чужого виска подушечкой указательного пальца, медленно ведет по щеке, рассыпаясь пеплом головокружительного восторга, ощущает его, осязает его и заходится сорванным вздохом. Это похоже на невероятное чудо, новогодний подарок под елкой, дар вездесущей судьбы, прожигает пальцы насквозь и врезается в легкие ощущением острого счастья. Джикия осторожно, боясь потревожить чужой сон, также незаметно и неощутимо для парня касается его обнаженного плеча, а потом не выдерживает и наклоняется ближе, мимолетно целует оголенную грудь чуть ниже соска, содрогается телом и отстраняется, ведя пальцем по кончику носа. Ощущение нахождения Ромы здесь, рядом, живого и осязаемого, ломает в Джикии здравый смысл, окончательно переминая и перемалывая очаги нормального восприятия, крошит и проворачивает ясность рассудка, уводя в самую глубь откровенного хаоса, разрезает понимание границ между выдумкой и действительностью, в конце концов, попросту разрушает эти границы, стирая их окончательно. Георгий видит его перед собой — умиротворенного, спящего, своего, настоящего, — и этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы тусклый, дождливый день не лишил его желания подниматься с постели. Скоро кухня пропитывается ароматом с невиданным усердием сготовленного омлета и свежезаваренного чая, Джикия возится у плиты, доводя до готовности завтрак. То и дело взрывается залпом обостренной тревоги, молниеносно и болезненно простреленный в самое сердце, испуганно подрывается с места и влетает в покинутую комнату. Обезумившим взглядом скользит по смятой постели и с облегчением выдыхает, облокотившись спиной о дверной косяк, когда среди груды подушек и несуразного кокона одеяла видит спящего Рому, грузно опускается на корточки, прикрыв ладонями покрытое испариной лицо, тяжело выдыхает и, поднявшись на ноги, возвращается в кухню, получая возможность снова дышать полной грудью. Накрывает обеденный стол, заходясь очередным спазмом мрачного беспокойства, и чайные ложки рассыпаются по столу, выпадая из дрожащей ладони, Джикия отрицательно качает головой, врезаясь кулаками в столешницу, болезненно зажмуривает глаза и шепчет себе под нос как умалишенный: — Он там. Конечно, там. Встряхивает головой, неслышно ударяя кулаком по столу, закидывает на плечо посудное полотенце и зачем-то вторично ставит на плиту недавно вскипевший чайник, отчаянно борется с необходимостью снова проверить, но не идет, терзая оголенные нервы, собирает по частицам собственную уверенность и снова шепчет себе под нос, покачивая головой в такт словам: — Да там он. Точно там. Стоит неподвижно над чайником, сжимая в руке горячую крышку, безжизненно всматривается в кипящую воду, стараясь держать себя в руках, а потом отключает плиту и накрывает сосуд, сдаваясь очагу беспокойства. Георгий подрывается с места и снова несется в тусклую комнату, останавливаясь на входе, до побелевших костяшек врезается пальцами в дверной косяк и жадно скользит взглядом по доказательству своего желания жить. Утвердительно кивает необходимой находке и хочет уйти, поворачивается в сторону кухни, а потом замирает на месте. Неслышно подходит к кровати, присаживаясь у изголовья на корточки, кладет руки на мягкий матрац, скрещивает пальцы в замок и утыкается в них подбородком, с неиссякаемой жадностью изучая чужое лицо, опять тянется к нему раскрытой ладонью и замирает, когда Рома открывает глаза. Максименко врезается в него первичным, утренним непониманием. Охваченный дымкой обостренного недомогания, устало тянется на постели и потирает глаза, судорожно пытаясь вспомнить произошедшее вечером, вздрагивает всем телом и в ужасе замирает на месте, испуганно отводя взгляд. Прячется под одеялом подавленным сгустком резкого оцепенения, с усилием воли заставляя взять себя в руки, сжимает кулаки и судорожно, лихорадочно, бестолково пытается оценить обстановку. Что, если Джикия увидит в нем его настоящего? Что вообще этот до одури странный мужчина видит перед собой, чуть отстранившись от кровати и все также продолжая находиться на корточках в десяти сантиметрах? Максименко сорвано выдыхает, готовый к любой развязке, заходится омерзительным чувством послевкусия собственного поступка, обреченно и неохотно выныривая из убежища, сталкивается с безумным, восторженным взглядом расширенных глаз, смотрит с тревогой и опасением, по инерции отодвигаясь назад, пока сам Георгий завороженно придвигается ближе. Максименко боится, не знает, чего ожидать, разбивается агонией разноплановых чувств и ярких кадров интимных воспоминаний, дышит ненормальностью произошедшего и собственной гнусностью, ощущая прилив тошноты, цепенеет и завороженно наблюдает за тем, как чужая ладонь медленно тянется к его приоткрытым губам, гладит по щеке и замирает, мягко и осторожно оглаживая висок. Джикия садится поодаль, тут же оказываясь в нескольких миллиметрах, полулежит рядом с ним, врезаясь пальцами в волосы, кивает собственному нетерпеливому ожиданию и заходится порывом крепких объятий, срывается с тормозов и утыкается лбом в его обнаженную грудь, как маленький мальчик ищет защиты, теребя в дрожащих руках край скомканного одеяла. Максименко не шевелится, позволяя ему себя обнимать, несмело и мягко похлопывает по спине и с трудом делает неуверенный выдох. Георгий поднимает глаза на своего человека и, придвигаясь вплотную, произносит в самые губы, роняя искреннюю улыбку: — Доброе утро, Ромочка. Максименко замирает на месте, задерживая дыхание, расфокусировано смотрит по сторонам, с трудом заставляя себя придать взгляду осмысленности, скользит по лицу напротив, ловя исключительное подобострастие, яркое вожделение и сочащееся, безумное обожание. Несколько отстраняется, пугаясь чужого сумасшествия, перекатывается на спину и прикрывает лицо ладонями, только сейчас в полном объеме понимая масштаб содеянного вчера. Громко, медленно выдыхает, с трудом убирая руки, заставляет себя посмотреть на Георгия снова, и тот, пребывая все время в некоем замешательстве и с беспокойством скользя по судорожным метаниям парня, придвигается вплотную и утыкается губами в обнаженную грудь, нежно проходится поцелуями по мягкости кожи, трепетно оглаживает шею и живот, вызывая у Максименко оторванность от всего адекватного, снова вводит его в эпицентр струящегося кошмара, врезаясь под кожу колоссальным испугом и безысходностью. Каждым прикосновением выбивает у Саши почву из-под ног и лишает возможности трезво соображать, словно заражает своей душевной болезнью. Георгий напористый, откровенно просящий и обязательно получающий, нависает сверху, нетерпеливо оглаживает оголенные плечи, скользит ладонями по животу, перемешивая общие выдохи, наклоняется над Сашей и шепчет в приоткрытый рот, блаженно прикрывая глаза: — А я тебе завтрак приготовил, — улыбается так искренне, так красиво и остро, что Максименко только благодарно кивает, обвивая его за пояс, ближе притягивает к себе. Ворочаясь в сгустке разорванных мыслей, Саша будто пребывает в прострации, снова качает головой и сам тянется к Джикии за поцелуем, оглушительно умирая от ощущения собственного желания быть к нему ближе и находясь при этом в полной, выгодной безопасности. Чужое сумасшествие и сложившаяся ситуация рисуются удачным стечением обстоятельств, предоставляя возможность без опасений и сожалений получать нужное и желанное, находиться в постели с кем-то выбранным им самим и при этом не опасаться очередных шантажа и угроз, просто получать все, что хочется. Но от этого становится трудно дышать, что-то болезненно колет в груди и сгибает напополам, крадет из легких порцию кислорода и выворачивает наизнанку ощущением отвратительной неправильности, бесчеловечности и разрушительности этого выхода, который по сути своей для другого человека становится безвылазным тупиком. Максименко мягко, осторожно отстраняется, обхватывая Георгия за плечи, несмело заглядывает в его открытое, радостное лицо и тихо, медленно сползает с кровати, на ходу подбирая одежду. Плетется в сторону ванной и закрывается в маленьком, душном убежище, до упора выкручивая краны, становится под сильный напор воды, сжимает руки в кулак и несколько раз болезненно ударяется затылком о плитку, плотно сжимая челюсти. Врезается пальцами в белокурые волосы и теряет всякие силы, опирается ладонью о стену и несколько минут пытается возобновить размеренное дыхание. Так неправильно, так нельзя — гудит в голове отчетливым, гулким порывом, долбит в виски и разлетается по ванной, облепляя обнаженное тело ощущением необходимости сейчас же прекратить это бесчеловечие, но Максименко отчаянно медлит. Подаваясь назад, подставляет лицо сочащимся струям и опускается на колени, дышит спертым воздухом нажарившегося помещения, совершенно не замечая, как бесконечные струи ударяют его по спине и плечам, разбиваясь о кожу. Саша появляется в кухне с твердым намерением, открывает рот, но застывает на полуслове, когда Георгий с готовностью вскакивает со своего места, подлетает с нескрываемой радостью и плотно, жадно, голодно прижимает его к себе. Обхватывая за плечи, вовлекает в объятия и порывисто дышит во влажную шею, отстраняясь с такой же улыбкой, за руку подводит к столу и усаживает на свободное место. Подав ароматный завтрак, Георгий садится поодаль и замирает, скромно опустив взгляд, теребит края скатерти и поминутно кусает губы, словно не знает, как вести себя дальше, но все же плавится ощущением стопроцентного, невероятного счастья, которое больно ударяет Максименко по голове и не позволяет ему прямо сейчас разрушить эту идиллию. Саша ощущает себя не в силах втоптать в грязь его эйфорию и расщепить момент парочкой гнусных признаний. Джикия, кажется, живет этим временем совместного единения, с готовностью подставляет тарелку и приносит добавку, разливает горячий чай по стаканам и сам размешивает парню сахар. Все время одинаково искренне улыбается и чувствует себя абсолютно счастливым, порхая в бездне выстроенного ореола благополучия, норовит однажды натолкнуться лбом на тонкую фанерную перегородку, отделяющую реальный хаос от надуманного спокойствия. Джикия абсолютно не картинный и не манерный, не жеманничает, издавая мерзкие глупости специально надрессированным голосом, не сокрушает желание наигранно томным взглядом и не сквозит откровенной фальшивостью, — он просто живет ради возможности накормить любимого человека и обнаружить его наутро в своей постели, и это попросту сводит Сашу с ума. Максименко благодарно кивает, принимая из его рук несколько горячих блинов, аккуратно разложенных на тарелке, и Георгий с готовностью подает ему вазочку клубничного джема, придвигается ближе и аккуратно убирает большим пальцем с уголка губ след от сахарной пудры. В каждом его движении ни намека на псевдозаботу, ни единого спазма обмана — он кажется абсолютно счастливым лишь потому, что Саше нравится приготовленный им завтрак. Максименко чувствует себя укутанным этой искренностью, ломается нежеланием выбираться из кокона согревающего уюта и вдруг с ужасом осознает, что, кажется, всегда именно этого и хотел. Всегда потаенно и сокрушительно ждал именно такого утра в небольшой обычной квартирке, залитой тусклым дождливым утром, убаюканной добродетелью и чьей-то простодушной нуждаемостью только лишь в его присутствии, а не в его кошельке. Словно в подтверждение своих мыслей поднимает взгляд на Георгия, и тот тянется к нему в ответном порыве, придвигается на табурете и как-то излишне по-детски наивно и трепетно гладит по голове. Максименко почти разбивается об это безумие, охотно поддаваясь желанию полностью раствориться в своем положении, но Джикия возвращает его в реальность всего парой слов, все также скользя ладонью по голове: — Ромочка, я так рад, что ты здесь. Максименко порывисто выдыхает, слишком резко и несдержанно отстраняет его руку и запрокидывает голову к потолку, зажмуривая глаза. Приходит в себя и тут же согласно кивает, старательно, но неестественно скрывая взорванный эпицентр боли, треплет Георгия по голове, заходясь в понимании очевидного контекста их обманной идиллии: любовь и забота, искренность и привязанность, интимность и близость — все это не его. Взгляд, полный подобострастия и обожания, — обращен не к нему, а к выдуманному плоду больного воображения. Максименко чувствует себя отвратительно, хватается ладонью за горло и нервно оглаживает вспотевшую кожу, пока Джикия обеспокоенно треплет его за плечо, в панике стараясь привести в чувство. Саша перехватывает его ладонь и удерживает за запястье, остро заглядывая в глаза. — Все нормально. Просто задумался. Давай пить чай? Это неправильно, чудовищно и бесчеловечно — все также настойчиво вертится в его голове, но Саша сжимает и разжимает кулак, встряхивает головой и, благодарно кивнув, принимается за еду, стараясь не встречаться с Джикией взглядами. Саша стоит у входной двери, долго и мучительно медлит, но все же решается, делает пару шагов вперед, останавливаясь в нескольких сантиметрах от Джикии, даже протягивает руку, утыкаясь пальцами в пуговицу его рубашки. Давится мысленными комбинациями болезненных слов и выплескивает, наконец, позывы признания, когда Джикия не выдерживает и сокращает расстояние между ними, кладет руки на плечи и преданно, обезоружено заглядывает в глаза, останавливает на полуслове и спрашивает с такой надеждой в голосе, что у Максименко, кажется, взрываются внутренности: — Ты придешь завтра? Георгий теребит пуговицу его рубашки, норовя вырвать ту с корнем, избегает зрительного контакта и теряется в самом себе, ощущая себя беспомощным и бестолковым в мире кромешного одиночества. Стоит на пороге ненавистной, вездесущей пустоты и отчаянно цепляется за единственного человека, который способен защитить его от постоянного хаоса, вздрагивает и с нескрываемой мольбой о помощи, с невероятным доверием заглядывает в глаза своего Ромы. Максименко искривляется в лице, не находя в себе сил прорваться заготовленной репликой, по инерции ухватывает его за руки, успокаивая бестолковые движения, и утвердительно кивает в ответ, не может разорвать его пополам необходимым признанием. Порывается развернуться и убежать, чувствуя себя максимально неловко и до тошноты отвратительно, но Георгий перехватывает его руки и удерживает за запястья, снова болезненно простреливает необходимостью найти опору, чтобы опять не провалиться в бездну отчаянного небытия, произносит сорванным полушепотом: — А во сколько ты придешь? Понимаешь, я всегда жду. Всегда жду, — он повторяется, нескрываемо нервничает и заходится ломаным голосом, то срываясь на хрип, то возвращаясь к нормальному тембру, давится беспорядочной мыслью и скомкано продолжает, — а если бы я знал время… Если бы только был уверен, что ты придешь во столько-то… Саша выпутывается из его рук, скользит по лицу потерянным взглядом и отчаянно хочет уйти, напуганный чужим ярким, острым страданием, ненавидит себя за возведенную сумасшедшую мысль, воплощенную окончательно в ненастоящий обман, захлебывается собственной омерзительностью и отвечает первое пришедшее на ум время: — В пять, — а потом быстро выворачивается из его хватки и выскальзывает в подъезд, скрываясь на первом этаже, опускается на пол и около получаса сидит неподвижно, стараясь привести дыхание в норму, хватается за голову и утыкается лицом в согнутые колени, мыча себе под нос неразборчивые ругательства. Собственная выгода и благополучно сложившаяся ситуация разбиваются о колоссальную неправильность и пакостность чудовищного поступка, Саша мотает головой из стороны в сторону и больно ударяется затылком о стену, зажмуривая глаза. Ему бы подняться наверх, второпях собрать свои вещи и поскорее съехать из этого дома, укрывшись от чужой ненормальности, прекратить это безумие, перерубив на корню. Но он останавливается на полпути, замирая на лестнице, и не может ответить себе на вопрос: а что теперь будет с Георгием, если завтра в пять Рома не покажется у него на пороге? Он придумает себе его, как и в разы до этого, обнимая воздух и цепляясь руками за пустоту? Или же по вине Саши человек, и так существовавший на грани, окончательно провалится в пропасть, подтолкнутый его эгоизмом? Саша срывается с места, вылетая на дождливую улицу, подставляет лицо под моросящие капли, бредет по безлюдным дворам к ближайшему супермаркету и бездумно снует меж продовольственных полок, спрятав руки в карманах брюк. Этот человек — ненормальный, сумасшедший и абсолютно точно нездоровый — все еще ему нравится, все еще притягивает к себе полной самоотдачей и необъятным желанием быть кому-то нужным и кем-то согретым — тем же желанием, которое так долго, с садистским упорством мучает самого Максименко. Саша вдруг думает, что они оба нашли выход в одном сумасшествии на двоих, а потом тут же отметает эту мысль, обрушиваясь на себя злобой. Выходит на мокрую улицу и шагает по лужам обратно, отчетливо и окончательно решив завтра — не в силах сделать это сегодня — признаться во всем человеку, которого не имеет права обманывать, думает вдруг, что сам он — настоящий, невыдуманный — сможет завоевать интерес Джикии и замирает на лестнице, когда слышит сверху медленные шаги. Они встречаются на лестничной клетке, и Саша не дышит, больно сжимая руки в кулак, отводит глаза, пока Джикия без интереса скользит по нему — своему соседу — безэмоциональным, рассеянным взглядом и разносится по подъезду чужим, отстраненным голосом: — Доброе утро. Саша потерянно кивает, ускоряя шаг, убитый ярким контрастом, проходит домой и поспешно закрывается на ключ, прислоняясь спиной к двери, медленно сползает на пол и смотрит перед собой с открытым ртом, врезаясь пальцами во влажные волосы. Нелепое безумие окрашивает его мир в неестественные оттенки, больно врезается в грудь очагом нереальности, и Максименко неуклюже поднимается на ноги, подходит к окну и долго, внимательно наблюдает за тем, как Джикия убирает двор даже в такую дождливую, пасмурную погоду. Между тем дождь усиливается, бьет по подоконникам с завидным усердием, впуская в залитые утренней тусклостью комнаты очаги нехорошего самочувствия. Головин сонно потягивается на кровати, не спеша открывать глаза, вздрагивает от раздраженного голоса, короткими залпами проникающего через приоткрытую дверь: Черышев явно разговаривает по телефону: — Станислав Саламович, я понимаю, что вы в командировке, но я просто хочу увидеть ее, — Черышев резко замолкает, видимо, перебитый на полуслове, и в следующее мгновение Головин отчетливо слышит, как тяжелый кулак Дениса ударяет по твердой поверхности. — Я не могу ждать. Наступает молчание, наполненное густой напряженностью, облепляет Сашу предчувствием чего-то плохого, он даже улыбается этой мысли, привычно смотря в пустоту, давится каждодневным плохим, сопровождающим его и наяву, и во сне, тянется к тумбочке и медленно достает из нее повязку для сна. Мягкая ткань приятно касается кожи, и Головин сильно сжимает ее в онемевших пальцах, как всегда в такие моменты, испытывая острую боль. Когда-то его раздражал излишне яркий, как он тогда думал, свет ночных фонарей, мигание фар проезжающих по двору автомобилей и несколько малозаметных индикаторов на компьютерной технике, так что перед сном он неизменно создавал для себя искусственную непролазную темень, радуясь возможности избежать разнообразных помех. А сейчас отдал бы все на свете за единственное мерцание перед высохшими, безжизненными глазами. Сашка резко растягивает в руках несчастную ткань, и та жалобно трещит по швам в его онемевших пальцах, пока он не ослабляет хватку, запрокидывая голову к потолку. С шипением выпускает воздух из легких и, так ни разу не раскрыв глаз, надевает маску для сна, бережно расправляет ее на глазах, проводя подушечками пальцев по гладкой поверхности. По-детски наивно и глупо пытается обмануть собственный мозг — искусственно создает темень — кивает абсурдности этой идеи, которую он повторяет слишком часто для человека, осознающего ее бессмысленность, и медленно плетется в сторону ванной под звучный шум проливного дождя. Там повязку все же приходится снять, Саша аккуратно откладывает ее на стиральную машинку и с усилием воли раскрывает глаза, невидяще смотрит в зеркало, ощупывая его ладонью, ударяет несколько раз по поверхности костяшками пальцев и болезненно сильно зажмуривается, наклоняясь над умывальником. Неуклюже избавляется от пижамных штанов, не сразу раскрутив свалявшийся узел на поясе, забирается под душ и поскальзывается на скользкой поверхности, больно ударяясь копчиком, коротко вскрикивает, заглушенный сильным напором. С трудом поднимается на ноги, ощупывая пострадавшее место, тянется подрагивающей рукой за шампунем и промахивается, опрокидывая все содержимое: флаконы и мыло, бритвы и гели с грохотом падают у его ног, разлетаясь в разные стороны узенькой ванны. Саша сжимает челюсти, со злобой вцепляется пальцами в волосы, шипит через сжатые зубы, ударяя ладонью по кафелю, наклоняется и нащупывает предметы, расставляя их по местам. Недостаточно устойчивые снова катятся вниз, и Головин с замученным стоном возобновляет поиски, шаря руками по дну, пока струи горячей воды омывают его оголенную спину. Разложив все обратно, он устало прислоняется к бортику ванны, опустив руки меж разведенных ног, а потом и вовсе заваливается на бок, не уменьшая напора воды, долго лежит неподвижно, невидящим взглядом смотрит прямо перед собой и ведет указательным пальцем по бортику, вычерчивая замысловатые узоры и линии. Все-таки поднимается, облокачиваясь о стену, боясь снова упасть, аккуратно нащупывает мочалку и с явным остервенением проводит ей по спине и плечам, причиняя себе дискомфорт. Запрокидывает голову к потолку и тихо, жалобно стонет, стараясь быть неуслышанным, увеличивает напор, выкручивая кран до конца, снова причиняет себе острую боль, терзая кожу жесткой поверхностью, зажмуривает глаза. Тянется за полотенцем, и то выскальзывает из мокрой руки, валится на пол, вызывая у Головина новый прилив острого раздражения на собственную беспомощность, которая не исчезает со временем, а лишь больше и пагубнее воздействует на его психику. Он плавится негодованием, выбираясь из ванны, садится на корточки, ударяясь коленом об угол стиральной машинки, бродит руками по полу и нащупывает пропажу, медленно выпрямляется и излишне резко, с мазохистской несдержанностью болезненно вытирает влажную кожу, оставляя на ней красные раздражения, перемешанные с небольшими повреждениями от жёсткой мочалки. Надевает спортивный костюм, ощущая себя в нем максимально некомфортно, чертыхается вслух и выпутывается из брюк, натянутых задом наперед, проклинает про себя этот день, полностью начавшийся не так и неправильно — вообще-то почти ничем не отличающийся от всех остальных. Сашка выходит из душной ванной и медленно босыми ногами бредет в кухню, проводя ладонью по стенам, пару раз спотыкается о плинтусы и мучается от боли в мизинце. Черышев слишком раздражен, чтобы подать ему завтрак. Когда Сашка привычно уже садится за стол, Денис лишь нарочито громко и недовольно фыркает в его сторону, поспешно выходит из кухни, бросая через плечо: — Сам возьми что-нибудь из холодильника. Головин раздражается его отношением, с грохотом отбрасывает от себя чайную ложку и поднимается с места, щупая продукты на полках, давится омерзительностью Черышева и открыто не понимает, почему всю свою злость и негодование Денис выплескивает на совершенно непричастных людей, испепеляя ядом и желчью все, что его окружает. Находит большую пачку сладкого йогурта, неуклюже отдирает крышку и, уронив пару ложек, все-таки добирается до еды, насытившись только этим. Денис не подходит к нему и близко, разместившись на диване в зале, пышет безадресной злостью и ненавистью, отвернувшись к стене, сворачивается калачиком, и Головин спешит пройти к себе в спальню, не соприкасаясь с чужой агрессией и возможностью стать для него объектом вымещения недовольства. Сашка валится на кровать, утыкаясь лицом в подушку, и больше ничего не делает — особенно ничего и не может делать — так проводит день за днем, то окунаясь под одеяло, то снова выпутываясь из жаркого кокона. Периодически меняет позы, переворачивается с боку на бок и умирает в своей безысходности, то раскрывая, то закрывая глаза. Ливень барабанит по окнам и подоконнику, мешая ленивым, скомканным мыслям, отдается болью в висках и разрывает привычную связь с реальностью: опустевший двор не влетает в окно звучными голосами со спортивной площадки. Головин чувствует себя в полной прострации, подвешенным в воздухе никому ненужным и жалким изгоем с обрубленными крыльями и сломанной в одночасье судьбой, подрывается с места и садится на смятой постели, опуская лицо в согнутые колени, остервенело чешет пальцами голову, ероша неопрятные волосы, заходится желанием жить и разбивается о невозможность, о собственную неспособность и раздирающее бессилие, снова валится на спину и громко выдыхает в невидимый потолок. Поднимается, медленно бредет к письменному столу и долго оглаживает пальцами ровную стопку книг, подхватывает самую верхнюю и возвращается на постель. Ложась на живот, прикрывает глаза и долго вслушивается в шелест страниц, облизывает подушечки пальцев и листает в самый конец, вновь пролистывает к началу. Снова, снова, снова. Скользит ладонями и оглаживает обложку, силясь понять, что за учебник или художественное произведение в его руках, но ухмыляется абсурдности этой попытки, подходит к столу и откладывает книгу на место, опускается на корточки, облокачивается локтями о столешницу и снова считает указательным пальцем количество стопок. Берет толстую тетрадь и возвращается на постель, бессмысленно переворачивая страницы, зачем-то пересчитывает листы и резко ложится на спину, отбрасывая тетрадь в сторону, закрывает лицо ладонями и старается дышать спокойно и ровно, беря себя в руки. Трагедия — авария — разломила его пополам, раскромсала на части и отбросила на обочину, растоптав и выплюнув как расходный материал, очернила и уничтожила то мнимое благополучие, которым он себя утешал. Нежеланная учеба и редкие часы футбольных занятий, одиночные прогулки по пустынным улицам и посиделки с приятелями в кафе, банальные просмотры кино или обычная полноценная уборка квартиры — теперь представляются чудом и настоящим подарком, который когда-то, как казалось, вовсе не давал ему счастья. Сашка переворачивается на бок и болезненно коротко стонет, хватаясь за болящий живот, сгибается пополам и тут же вскрикивает, снова выпрямляется и откидывается на спину, утыкаясь ладонями в очаг сильного спазма, опять стонет, разносясь по квартире натужным отчаянием, и не слышит скрип раскрывающейся двери, когда новый спазм выворачивает его наизнанку. Головин чувствует острый рвотный рефлекс и успевает согнуться, перевесившись наполовину с постели, выплескивает из себя разъедающую отраву и снова корчится от острой, разрушающей боли, сильно зажмуривая глаза. Черышев подрывается в кухню, лихорадочно ищет на полках необходимые препараты, возвращается с набором лекарств, внушительным объемом питьевой воды и тряпкой, отирает испачканный пол, ставит возле постели крупный таз, осторожно треплет Головина за плечо и заставляет выпить достаточное количество воды и необходимое средство, чтобы его стошнило еще раз. Наблюдает за мучениями Головина и, оказавшись в кухне с пустым кувшином, прежде чем наполнить его, заглядывает в мусорное ведро и выуживает оттуда упаковку из-под съеденного на завтрак Сашкой йогурта, вчитывается в срок годности и чертыхается про себя, отбрасывая обратно. К вечеру Головину становится несколько лучше. После вызванного Денисом частного доктора и капельницы он не сжимается пополам, издавая болезненный стон при каждом головокружительном спазме. Но бледное, безжизненное лицо и откровенная слабость, притухшая, но не сходящая боль и остатки рвотных позывов все еще рисуются откровенной виной Дениса, и тот сидит в кресле напротив него, уткнувшись лбом в подставленную ладонь, тяжело выдыхает и произносит несколько смято, смотря себе под ноги: — Ты съел просроченный йогурт. Сашка на это лишь хмыкает, с трудом переворачивается на бок и всем своим видом показывает нежелание говорить, корчится от обиды, сам не понимая, почему так пышет негодованием за то, что человек, особенно не проявляющий к нему благосклонности, не позаботился о такой элементарной вещи: выбросить некачественную еду. Денис остро чувствует его настроение, ужаленный пониманием своей яркой оплошности, все равно сочится осязаемым недовольством, подрывается с места и выскальзывает из комнаты. Оказавшись в темной, тусклой кухне, пару минут всматривается через окно в объятую ливнем улицу, а потом ставит на плиту куриный бульон, не с первой попытки разжигая конфорку, обламывает пару спичек. Давится собственной неправотой, утыкаясь ладонями в столешницы по обе стороны от газовой плитки, сжимает челюсти и закрывает глаза, вслушиваясь в шум проливного дождя, ломается в своей нестабильности и каждый раз — каждый раз! — одинаково сожалеет. Но все равно продолжает расплескиваться бесцельной агрессией, накапливает добрую порцию злобы и врезается ею в людей, не находя утешения и спасения, переворачивает с ног на голову чужие жизни и окончательно, полностью убивает собственное существование. Он разбивается нелепостью и безвыходностью своего положения, каждый раз прикусывает язык, но ломается пополам и прорывается, не оставляя себе и шанса на нормальность и правильность. Убивается изнутри, калеча других, ранит себя же, разносясь сожалением, с садистским постоянством снова и снова давится этой агрессией, безрезультатно зализывая раны, нанося раны другим, не может остановиться. Входит в тихую комнату, шаркая жесткой подошвой по полу, треплет Головина за плечо и подает ему ложку, ставя поднос с куриным бульоном, указывает с привычным пренебрежением: — Ешь, — скользит взглядом по бледному, измученному лицу и нервно проводит ладонью по своему лбу, зачесывая назад короткие волосы. — Это тебе сейчас нужно. Головин давится им, плавится и трескается неопределенной обидой, сильно сжимает ложку в руке и озлобленно сверлит глазами стопроцентную тьму, прокручивая в воспаленном мозгу неудачливый день, сочится нерастраченным негодованием, шипит тихо себе под нос, заставляя Дениса напрячься: — Ничего себе, какая забота. Отправил бы к холодильнику. Там же, наверно, еще много просрочки. Больно укалывает Черышева, и тот сжимает руки в кулак, понимая обоснованность его слов, ломается чувством вины и все же не может сдержаться — выплескивает ядовитую гадость, — заводится с пол оборота и не в силах остановиться, проклятый постоянством и несдержанностью своего мерзкого поведения. Вскакивает с постели и разносится по комнате желчью обрушенных фраз, вызывая у Сашки застоявшиеся слезы в глазах: — Надо смотреть, что ешь, — прикусывает язык, не желая говорить именно так, ненавидит себя за очередную порцию яда, поспешно кривится, произнося примирительным тоном, подходит ближе к кровати. — Я не то хотел сказать. Головин ломается, заходится припадком бешеного отчаяния, с силой отбрасывая от себя нетронутую тарелку с бульоном, не обращает внимания на шум с приглушенную боль в желудке, пугает Дениса острой и неприкрытой безысходностью. Сгибается пополам и безмолвно кричит от обиды, широко раскрывая глаза, из последних сил зажимает в кулак края одеяла и давится воздухом, мучительно долго откашливаясь. Подрывается с места и ступает босыми ногами по полу, делает шаг и поскальзывается на пролитой жидкости, болезненно ударяясь, отпихивает от себя руку Дениса, ухватившую его за плечо, ползком отодвигается к стене и врезается пальцами в голову, искривляя лицо в агонии оглушительной боли. Сашка никогда не заплачет… Но сейчас разрывается в сгустке рыдания, лихорадочно отирает соленую влагу и снова сквозит полной сумятицей, разрезаемый надвое парой неосторожно брошенных слов, кричит вне себя, бестолково крутя глазами из стороны в сторону, пока Черышев опускается рядом с ним на колени, но не спешит успокаивать: — Ты всегда так говоришь: надо смотреть, смотри, не подглядывай, не подсматривай, — Сашка захлебывается скороговоркой брошенных фраз, давится воздухом и через паузу продолжает, отчаянно кричит, не сдерживаясь, теряет контроль над собой. — А я не вижу! Я не вижу! Не вижу! Он вскакивает, подлетает к столу, снося стул, собирает в охапку книги и разбрасывает в разные стороны, не в силах прийти в себя: — И это не вижу, можешь ты это понять! Подбегает к окну и раскрывает створку настежь, наполовину высовываясь на улицу, протягивает руку в сторону невидимой для себя спортивной площадки, говорит более тихо, сползая на пол и утыкаясь щекой в холодную батарею, обнимает руками трубу: — И там ничего не вижу. Головин сидит неподвижно на бортике ванной, пока Денис медленно стягивает с него намокший костюм, Сашка покорно подставляет руки и позволяет одеть себя в чистое, а потом вдруг прихватывает Черышева за воротник и придвигает ближе, обхватывая его ногами за бедра, словно боится, что тот убежит. Произносит совсем тихо, с пугающим спокойствием в голосе: — Ладно, — как-то абсолютно обессиленно утыкается лбом в его грудь, снова поднимает голову и прикрывает глаза, одной рукой ощупывает стиральную машину и находит повязку для сна. — Хочешь узнать, каково это — жить в постоянной темноте? Ты же и дня не протянешь. Спорим? На желание. Сашка не понимает, зачем вообще эта глупая мысль пришла ему в голову, но грубо тычет повязкой Денису в грудь, и тот перехватывает его руку, забирая маску, непонятно зачем соглашается, с каким-то усталым видом, разрушенный недавно случившимся, коротко и безжизненно произносит: — Как скажешь. Головин медленно шагает по только что вымытому Денисом полу, забирается под одеяло, и Черышев долго крутится вокруг его постели, заложив руки за спину, прячет голову на груди и невольно прокручивает перед глазами картинки недавней истерики. Это почему-то врезается под корку и болезненно царапает по живому, принося оглушительный дискомфорт и неприятное чувство собственной гнусной ничтожности. Почему-то Денис впервые отчетливо и болезненно прокручивает в голове кадры страшной аварии, как сейчас видит этого паренька, распластавшегося на мокрой дороге. Медленно подходит к окну и облокачивается ладонями о подоконник, задумчиво вглядываясь в дождливую улицу, вспоминая, что в ту злополучную ночь ливень был таким же безжалостным. Черышев поворачивается к кровати и воровато скользит по Головину, тихо лежащему на спине, проходит в кухню и возвращается снова с бульоном, также вкладывает в руку Сашки ложку и ставит жидкость перед ним на подносе. На этот раз Головин безмолвно покорно ест, чувствует себя совершенно пустым и чудовищно неприкаянным, заходится этим безумием и силится не заплакать опять. Сашка же никогда не заплачет?.. Черышев медленно подходит к письменному столу и находит книгу, начатую вчера, садится в кресло и открывает на нужной странице, произносит пусто и тихо, сквозя неестественной для себя пристыженностью и не наигранным сожалением, впервые не закрывается от собственного недомогания порцией неконтролируемой агрессии: — Я тебе почитаю, — не получает ответа, еще раз скользит по ничего не выражающему лицу Сашки и, игнорируя уколы собственной совести, разносится по комнате приглушенным голосом. — Глава пятая… Дождь разлетается по улицам долгосрочным проклятием, размывает дорожки и превращает в сплошную грязь маленькие тропинки, оседая на обуви несчастных прохожих ошметками мокрой земли, давит к дороге и разгоняет тоску, усиливая душевные раны. Ахметов следит за Кириллом с утра. Припарковавшись в его дворе, не смыкает глаз ни на минуту, с неистовым вниманием следит за подъездом и трогается с места, как только Набабкин садится в такси. Ильзат задыхается его жизнерадостностью, тронутый до глубины души яркой и открытой улыбкой: Кирилла, кажется, совершенно не трогает ни отвратительная погода, ни сплошная мерзкая грязь, ни тут же намокшее пальто, не сокрытое зонтом от сильного ливня. Ахметов следит за ним пару минут, пока Набабкин скрывается в салоне такси, и рассеивается кругом очагом грузного чувства вины, ненавидит себя особенно остро и ярко, предвкушая скорый конец чужой жизни. Долго стоит в утренней пробке, судорожно сжимая руль, вдруг замирает на месте с открытым ртом, простреленный чудовищной мыслью. Они не просто покалечили пострадавших в ту ночь. Набабкина они обрекли на каждодневную смерть, будто убили столько раз, сколько он разрывался на части и еще разорвется от постоянного осознания проклятой истины и безысходности страшной ловушки. Кирилла они попросту уничтожили. Многократно и безлимитно. Ильзат останавливается у офисного центра, барабанит пальцами по рулю и с замиранием сердца следит за тем, как скоро и энергично Набабкин летит по ступенькам, скрываясь за стеклянными дверями массивного здания. Ахметов откидывается на спинку сидения, не открывая глаз, сжимается, втягивая шею, качается из стороны в сторону и до оцепенения боится того момента, когда убитый ими Набабкин снова покажется на пороге. Ильзат рисует перед собой его лицо — ободренное и живое — вырезает в голове красивую, искреннюю улыбку и заходится паникой увидеть его другого — уничтоженного и придавленного к земле последствиями чьего-то пьяного ночного загула. Ильзат закрывает рот лодочкой из ладоней, когда видит это своими глазами, чувствует особенно остро и болезненно, опрокинутый навзничь мертвенно бледным лицом Кирилла и его отсутствующим, потерянным взглядом. Он умер снова. Прямо сейчас разломался и уничтожился, опять и опять получая удары под дых, каждое утро спешит на работу и улыбается — улыбается! — а потом просто разваливается на куски, грузно и неторопливо соскальзывая с мокрых ступенек. Ахметов порывается покинуть салон и подбежать к нему прямо сейчас, но вместо этого лишь медленно едет вдоль тротуара, зажатый агонией неугасаемого самоуничтожения. Кирилл медленно направляется в противоположную от дома сторону, подставляет голову под проливной ливень, волоча за собой длинный зонт, скользит ножкой по вспоротому асфальту, отирая лицо влажной ладонью. Весь день безостановочно бродит по городу, лишь единожды зайдя в алкомаркет. К вечеру часа на четыре скрывается дома, и Ахметов ждет его у подъезда, пока Кирилл не показывается снова, укутанный в то же пальто. Набабкин снова бродит по мокрым улицам, пряча понурую голову на груди, прислоняется спиной к фонарному столбу и несколько минут стоит неподвижно, подставляя лицо под дождевые струи, прячет руки в карманах и устало прикрывает глаза. Это должно уложиться в его голове, встать на место и прекратить так болезненно и разрушительно расщеплять внутренности неверием и одурением от осознания правдивости сказанных слов и произошедшего хаоса, сломавшего все в один прекрасный момент и сделавшего из него ходячего трупа. Набабкин шагает вперед, так и не раскрывая зонт, шатается из стороны в сторону, облокачиваясь о стены домов и заборы, кашляет и снова идет в никуда, бесцельно сворачивая за угол и выходя на незнакомую улицу, продолжает двигаться дальше. Уже ближе к вечеру оказывается на мосту небольшой быстрой речки, свешивает руки с перил и нависает над мрачной водой, страшно пугая Ахметова. Ильзат выскакивает из машины, замирает в десяти шагах от мужчины, в любой момент готовый броситься к нему и ухватить за пальто, лопается колоссальным испугом и задыхается отточенной паникой, стоя под проливным ливнем. Кирилл отстраняется от ограждения, медленно бредет вдоль перил, находит ступенчатый спуск и оказывается на берегу под мостом. Прохаживается по сырой рыхлой земле и вдруг не чувствует в себе сил стоять на ногах, плюхается в самую грязь, кончиками ботинок доставая до мутной воды бурлящей речушки. Тогда Ахметов, вновь на всякий случай севший за руль, решается покинуть машину и спускается следом. Долго и неподвижно стоит за спиной Набабкина, тяжелым взглядом сверля его затылок, окутанный непрекращающимся залпом дождя, мокрый до нитки подходит вплотную и садится в такую же грязь, разрываясь чужой безысходностью. Набабкин кидает на него безучастный взгляд, тлея в мареве собственного отчаяния, ни слова не говорит и разрушает Ахметова очередной необходимостью заводить с ним знакомство. Каждый день Ильзат предстает перед Кириллом абсолютно чужим человеком, и только сейчас это особенно болезненно ударяет его по вискам. Набабкин выуживает из потайного кармана пальто небольшую бутылку спиртного, медленно трясущимися руками вскрывает крышку и давится щедрым глотком, откидывается на спину, наплевав на непрекратившийся ливень и повсеместную грязь. Ахметов ложится поодаль, поворачивает голову и сталкивается с потерянным взглядом Кирилла, который с непониманием и подозрением несколько минут внимательно осматривает его, и Ильзат, взяв себя в руки, жалобно улыбается и тихо, потерянно произносит, смотря куда-то в небесную глубину, заволоченную грузными тучами: — Просто не могу сейчас находиться один, — почему-то отчаянно желает быть именно здесь, в последнее время вообще только так чувствует себя на своем месте, — извините, что помешал. Он неохотно и неуклюже поворачивается в прокисшей грязи, тушуется под взглядом Кирилла, ощущает себя не в праве так разрушать его одиночество, порывается встать и уйти, скрывшись где-то поодаль, наблюдать и не спускать глаз, но Набабкин заставляет его замереть, разносясь по окрестностям тихим, подавленным голосом: — Наверно, я тоже, — он следит за тем, как паренек замирает, поворачиваясь к нему лицом, и снова отводит взгляд, устремляя куда-то в небо, — не хочу сейчас оставаться один. Приподнимается на локтях, полностью вымазанный влажной землей, кажется, вовсе не обращает на это внимания и поводит носками ботинок по бурлящей воде, ощущая, как сырость заполняет внутренности и неприятно холодит кожу. Снова откидывается на спину, утопая затылком в склизкой грязи, прикрывает глаза и врезается пальцами в короткую, свежую траву, громко и вымученно выдыхает. Еще раз простреливает спину Ильзата потухшим, усталым взглядом, делает пару глотков, обжигая внутренности высоким градусом, а потом прорывается потоком нелепых реплик, неуклюже складывая слова в нестройные предложения: — Так не хочется жить, — Ильзат дергается как от удара, не в силах повернуться к нему лицом, с силой сжимает собственные колени и заходится чувством полномасштабной ненависти к себе, хватается ладонью за шею и нервно отирает взмокшую кожу, пока Кирилл продолжает, — так бы и остался здесь навсегда. Набабкин ворочается в рыхлой земле, зажмуривает глаза и хочет коснуться лица, но отстраняет грязные руки, опуская по швам, задумчиво и тихо рассказывает не лично Ахметову, а просто так, потому что необходимо выговориться: — Всегда мечтал стать журналистом. Настоящим журналистом: попадать в эпицентр масштабных событий и объективно рассказывать о них людям, помогать по возможности, тем, кто в этом нуждается. Как, например, сегодня, — он останавливается, громко ухмыляется на собственные слова и тут же поправляется, ворочая головой от взрывающего негодования, — то есть пятого октября. Да, пятого октября. Набабкин привстает на локтях, вовсе садится, делая еще пару щедрых глотков, жмурится неприятности вкуса и продолжает уже приглушенно, разбивая слова о согнутые колени: — Пятого октября я должен был встретиться с Клаудио Маркизио, известнейшим оперирующим офтальмологом, и договориться с ним о лечении нескольких детей с диагнозами-приговорами, в обычных условиях неспособных обратиться к нему за помощью. Столько времени выбивал эту встречу, продумывал детали своего предложения. Боже, мне тогда казалось это практически нереальным, а потом после десятков писем он вдруг согласился приехать в Россию и встретиться со мной лично, — Набабин громко выдыхает, ворочая шеей, закрывает глаза и утыкается лбом в согнутые колени, говорит совсем тихо, не желая быть кем-то услышанным. Но Ахметов проникается каждым словом, разрываемый изнутри. — Сегодня посмотрел информацию: интервью тогда так и не состоялось. Грустно. Это было делом, кажется, всей его жизни. За недолгую карьеру Кириллу еще ни разу не удавалось найти настолько животрепещущий для себя вопрос и окунуться в него с головой, бросив все силы на достижение своей цели, встречаться с обреченными, брошенными детьми и до одури хотеть помочь им по-настоящему. Это не обещало быть такой уж громкой сенсацией в контексте продаваемого их журналом контента, скорее разбавило бы бесконечные новости из жизни успешных и знаменитых. Но Кирилл сильно желал сделать что-то более значимое, чем рассказ о пойманных за интимными приключениями парочке полупьяных людей. — Это было делом всей моей жизни, — озвучивает свои же мысли, грузно поднимаясь на ноги, всматривается в черную воду и больно прикусывает губу, — а теперь мое дело — просто дотянуться до следующего утра и еще разок просто почувствовать сегодняшний экстаз от предвкушения встречи. Просто смешно. Он, кажется, вовсе не обращает внимания на оцепеневшего Ахметова, который поднимается следом за ним, отряхиваясь дрожащими руками, мотает головой и рассыпается болезненным оцепенением, раздавленный грузом содеянного, думает вдруг, что они уничтожили не двоих человек, а гораздо больше. Они уничтожили еще и шансы детей, которых Набабкин так сильно хотел защитить, и это окончательно выбивает Ильзата из равновесия, заставляя бездумно пошатываться на месте и опустошенно следить за тем, как Кирилл медленно поднимается по неровным ступенькам и бредет по мосту, скользя ладонями по скользким перилам. Ахметов на автомате следует за ним по пятам, сидя за рулем автомобиля, наблюдает, как медленно Кирилл скрывается в подъезде, и полночи проводит в машине, опустив голову на руль, трогается с места только под утро, намереваясь после душа и нескольких часов сна снова вернуться к этому дому. Потому что как-то незаметно находиться здесь стало для него насущной необходимостью. Поздним вечером дождь не смолкает, все также напористо барабанит по окнам и подоконникам, мешая мысли и чувства, простреливает слух оглушительным ливнем. Ваня прислоняется спиной к обновленной стене, расслабленно раздвигая ноги, с усталой улыбкой наблюдает за тем, как Виктор заканчивает с ремонтом, убирая последствия, и также садится поодаль, отирая вспотевший лоб. Комната заходится уличным шумом, врывающимся в помещение через настежь распахнутое окно, и Обляков как-то совсем доверчиво и устало утыкается лбом в чужое плечо, оглядывая результаты проделанной ими работы. Впервые в жизни чувствует себя оглушительно хорошо, улыбается светлым аккуратно оклеенным стенам и обновившемуся дому, где он теперь не один, где кто-то вот так сидит совсем близко, позволяя почувствовать себя хорошо, поднимается с места и возвращается с двумя кружками чая и тарелкой печенья. Ваня благодарно кивает, когда после принятого им душа они оба усаживается на два табурета у раскрытого настежь окна, молча вглядывается в пропитанную влагой улицу и долго вслушивается в ливневый залп, вдруг грустно и потерянно улыбается, ловя на себе обеспокоенный взгляд, сразу же объясняет причину сиюминутной несдержанности: — Просто странно как-то, — Ваня задумчиво смотрит на частые водяные снаряды, размытые по стеклу, и добавляет, вертя в руке полупустой кружкой чая, — раньше я не любил дождь. Раньше он ненавидел влажные, тусклые и опустевшие улицы, объятые агонией бушевавшей природы. Бродил по безлюдным аллеям, с нескрываемой беззлобной завистью наблюдая, как люди, прячась от дождя под зонтами, спешили домой, отвечая на телефонные вызовы, успокаивали родных и говорили о скорой встрече. Он же всматривался в собственные темные окна, в которых без него некому было зажечь свет, некому было ждать его в кухне с разогретой едой и спрашивать, как прошел его день. Ваня не любил дождь, не любил нездоровое одиночество, в такие моменты заполняющее все его естество и не дающее смешаться с толпой и чужими звучными голосами. Оно лишь разбрасывало его ошметками по мокрой земле и внушало ощущение отчужденности и душераздирающей тоски. — А теперь мне нравится, — Обляков глядит на Виктора с мягкой улыбкой, устало зевает, прикрывая рот ладонью, и Гончаренко мягко треплет его по волосам, выбивая из парня дыхание, поднимается с места и сам разбирает для Вани диван, пока тот клюет носом. Обляков подходит к нему ближе, по-детски дергает за рукав и доверительно заглядывает в глаза, полный немой благодарности. Стоит неподвижно, разлетаясь по комнате волнами нежности и теплоты, чувствует тяжесть на уровне грудной клетки и плавится близостью этого человека, чувствуя себя хорошо. Впервые чувствуя себя совершенно не одиноким. Виктор усаживает его на диван, снова треплет по голове и скрывается в ванной, пока Обляков откидывается на спину и накрывается с головой, дыша жаром под одеялом. Впервые в жизни он чувствует что-то не то, незнакомое и неведомое, сгибается пополам и выворачивается наизнанку от объема и масштаба охвативших его ощущений, силится разобраться в неизвестных порывах, но лихорадочно улыбается, с учащенным дыханием и ускоренным сердцебиением видя перед собой только лишь лицо Виктора. Выныривает из своего душного укрытия, как только вернувшийся Гончаренко начинает приготовления ко сну, доставая скрученный матрац, и Ваня следит за его телодвижениями, закусив губу, вдруг приподнимается на локтях и отодвигается к самой стене, жестом указывая на освободившееся пространство. Хочет чего-то так сильно и ярко, что поддается порыву без всякого сопротивления, будто бы сходит с ума, ощущая прилив будоражащей силы и жар в покрасневших щеках. Ваня застенчиво и совершенно нерешительно ведет пальцами по простыням и скомкано произносит, опускает глаза, заходясь робким предвкушением: — Не хочу, чтобы ты спал на полу. Смотри, сколько свободного места. Думаю, ничего не случится, если мы поделим этот огромный диван. Виктор пару минут копошится с матрацем, не решаясь принять предложение, и Ваня несдержанно обиженно прикусывает губу, сам удивляется остроте своих чувств, отворачивается к стене и сворачивается калачиком. Гончаренко, наблюдавший за этой картиной, с улыбкой оставляет свою возню и осторожно ложится на самый край большого дивана. Стараясь не соприкасаться с парнем и не причинять ему дискомфорт, уставший и вымотанный за день, практически сразу же засыпает. Обляков жарится его близостью, укутанный впервые в жизни чьим-то теплом, ложится на спину и молча сыплет благодарностями в потускневший ночной потолок, безадресно шепчет «спасибо», поминутно стреляя глазами в спящего рядом мужчину. Поворачивается к Виктору лицом, смущенно и воровато вглядывается в его очертания, сокрытые пеленой дождливой ночи, тянется ладонью к щеке, но вовремя отстраняется, откатываясь назад, снова позволяет себе только смотреть, чувствуя, как неведомое доселе тепло приятно холодит внутренности. Ваня прокручивает в голове их немногочисленные моменты, расплескиваясь воспоминаниями совместных приемов пищи, походов в магазин и ремонта, вздрагивает от кадров собственной беспомощности и согревается добротой человека, спасавшего его несколько раз и вытаскивающего из бездны оголенной, безжалостной паники. Ваня прикрывает глаза тыльной стороной ладони, не выдерживает и снова жадно впитывает в себя очертания его губ и носа, придвигается ближе и останавливается в паре сантиметров от лица, простреленный в самое сердце, осторожно и боязливо предполагает, что этот человек может нравиться ему не просто как дамба от одиночества. Он может ему просто нравиться. Нравиться как мужчина. Его близость, его нахождение рядом, на расстоянии вытянутой руки, внушает Ване робкую, застенчивую надежду на то, что однажды, спеша под дождем домой, он тоже услышит звонок телефона и ускорит шаг, при подходе к дому обратив внимание на горящий свет в окнах своей квартиры.