Золотые мальчики

Равнодушные улицы проваливаются в бесконечный занавес проливного дождя. Окутанные грузным сборищем туч, туманят рассудок и клонят к земле, стягивая по рукам и ногам, завязывают в узел тяжелые мысли и выплескивают из внутренностей положительные заряды. Омраченный холодом мир лопается снарядами внезапного грома, распарывает небо яркими вспышками молний и влетает в потухшую комнату порцией утренней серости. Распахнутая фрамуга трещит по швам, обстрелянная порывами ветра, и комната постепенно заполняется звуками полумертвого города. Часы отстукивают начало седьмого. Обляков медленно, неуклюже приподнимается на постели, сонно потирая глаза, долго и задумчиво всматривается в мельтешащие шторы, ударяющиеся о свежие стены, роняет случайную улыбку, которая так и застывает на его спокойном лице, растворяясь в полноценное умиротворение при виде спящего Виктора. Ваня садится на смятой постели, раздвигает бедра и опускает руки меж разведенных коленей, осматривает комнату так внимательно, словно видит ее впервые, и изучает с поразительной придирчивостью каждую деталь, отмечая колоссальные изменения не в цвете обоев или воцарившейся чистоте. Комната меняется совершенно незримо, опрыскивая внутренности ощущением убаюкивающего уюта тихой умиротворенности и вездесущим чувством колющей теплоты. Ваня сжимает в руке ткань светлого одеяла, долго вглядывается в волны образовавшихся складок и до смерти боится сбросить завесу с этой мерцающей идиллии, опасаясь увидеть под тяжелым пологом обратную сторону воцарившейся неги. Скользкая, непонятная и обманчивая картинка грозит раскрыться другими цветами, облаченная углублением в суть, прорваться наружу подводными камнями и потопить его хрупкий, новорожденный мирок долгожданного умиротворения. Ваня зажмуривается, крутит головой, будто пытается согнать с себя ворох ненужных мыслей, стервятниками крошащих мозг и прорезающих дыру в сердце, болезненно вздрагивает в боязни быть обманутым и растоптанным, в испуге поворачивается к спящему Виктору и застывает над его умиротворенным лицом. Что он знает об этом мужчине кроме его имени? Обляков сглатывает подступивший ком к горлу, обрушиваясь перед ним на бок, подпирает голову раскрытой ладонью и тягуче медленно скользит по чужому лицу острым и жадным взглядом, словно пытается пробиться под корку и вытащить на свет его тайны. Хочет поймать за руку оправдание кричащей надежды и найти ответ на вопрос, можно ли просто жить с ним под одной крышей и без опаски поворачиваться спиной. Стоит ли позволять глубже и навсегда вторгнуться в сердце и захватить целый мир, сотканный из бесконечных рубцов и колотых ран гниющего одиночества. Кто он такой? Какая его история? Кто он такой, этот странный бездомный, видевший глубину его ада в омуте панических взрывов, спасший Ваню — обнаженного посреди ночной смуты и тишины — в минуты кромешного ужаса оторванности от серой реальности, понявший его ненормальность, но все равно лежащий в паре сантиметров от явного психопата. Обляков задыхается хрупкостью воцарившегося спокойствия, давится мыслями и опасениями, задушенный недомолвками и застенками чужого сознания, бродит у закрытой двери и не решается постучаться, потому что хозяин пока не сильно торопится ему открывать. Тонкая грань упрямой надежды, соткавшая целый остров стройной уверенности в благородстве и правильности Виктора, захлестывает иные вспышки ожиданий угроз, и Ваня придвигается ближе, жадно и голодно всматриваясь в чужое лицо, врезается в каждую морщинку и складочку, очерчивая линию губ и подрагивающие ресницы, проходится по лбу и щекам, застревая на подбородке, тянет к нему опаленную жаром ладонь и испуганно отстраняет руку, переворачивается на спину, оглушенный раскатом грома, тяжело, медленно выдыхает, прикрывая глаза. Виктор хороший. Такой же несчастный, как и он сам, нашедший островок вожделенного дома и достойный его доверия. Так Ване удобно думать. Обляков поднимается с места, тихо скользя по постели, не включает свет и медленно бредет в сторону ванной, быстро приводит себя в порядок и появляется в кухне. Комнатка очерчена серостью утра, облепленного вездесущим дождем. Небольшой чайник медленно кипятит воду, и Ваня выуживает из холодильника порцию свежей еды, которую для него приготовил кто-то другой, греется этой мыслью и чувствует, как что-то теплое разливается по грудной клетке, прорезаясь в носу легким залпом щекотки. Обляков натягивает капюшон плотной ветровки и останавливается в дверях, тихо и долго скользит взглядом по спящему Виктору, подхватывает зонт и выходит из дома, заранее раздавленный необходимостью снова возвращаться туда. Его личный ад ждет строго по расписанию. Ваня до тошноты ненавидит подступы к невзрачному хранилищу его тайн, обветшалому зданию, до краев набитому психопатией и душевными муками. Неуверенно и настороженно скользит по дождливым дорожкам, пачкая обувь сгустками жидкой слякоти, прячет дрожащие руки в карманах ветровки и обессиленно отстраняет от себя зонт, волоча его следом. Подставляется под ливневые потоки и стискивает зубы, уже не пытаясь унять участившуюся дрожь, медленно, опасливо и нехотя подходит все ближе, умирая в душе и крошась обязанностью снова с снова быть сдавленным треклятыми стенами затхлого помещения. Каждый раз одинаково сильно боится и не хочет раскрывать тяжелую дверь, мнется на каменном выступе полуразрушенного порога и давится очередными снарядами грома, грубовато толкаемый в бок посетителями этого ада. Берет себя в руки, сжимая челюсти, тянется к ручке двери и делает шаг, от которого, кажется, внутренности переламываются пополам, и крошатся зубы. Виски обдает зудящая агония противного жара, будто кто-то разводит огонь в его голове, и мир плывет сгустками тяжелого света нескольких увесистых ламп. Ваня ненавидит плановые и обязательные визиты к лечащему врачу. Терпеть не может потухшие лица пациентов психиатрических клиник. Они сидят сбоку, напротив, копошатся неподалеку в углу, и шелест их бессвязных телодвижений вгоняет Облякова в тоску. Серые лица, измученные то ли постоянным приемом сильнодействующих лекарств, то ли собственным сумасшествием, прорываются в самое сердце, оставляя глубокие надрезы и шрамы, возвращаются наружу через безжизненные глаза и громкие уставшие выдохи. Ваня то сжимает, то разжимает дрожащие кулаки, невидяще глядя на пальцы, старается не пересекаться с кем-нибудь взглядами, тихо проходит внутрь, обдираемый заживо возрожденным пакостным чувством омерзения и собственной никчемности, будто бы уменьшается в размерах и медленно скользит вдоль людей. Покрываясь испариной, привычно уже чувствует вдруг, будто стены — обветшалые сгустки желто-белой краски — сдавливают его по краям и вжимают в прогнивший линолеум. В этом месте совершенно не верится в счастливое будущее. Это место само собой уже медленно загоняет в могилу. Обляков шмыгает носом, разлетаясь по мрачному помещению порцией громкого кашля, продавливает пол грязной подошвой и нервно прикусывает губу, с нескрываемым раздражением скользит быстрым взглядом по очереди и снова отводит глаза, без интереса разглядывая зияющие дыры в линолеуме. Коридор усыпан оживленными диалогами тяжеловесных медсестер, снующих между рядами больных злобными мачехами. Их взгляды всегда мрачнеют и ожесточаются, когда обращаются на пациента, и снова преображаются, когда они смотрят на равных себе. Ване хорошо знакомы такие взгляды людей. Они ломают и калечат больше, чем разрушающие болезни, застывают в сознании и лопаются в распухшей голове останками веры в себя и в собственную минимальную ценность. Люди ненавидят его, прорываясь вслепую брошенным словом, считают обыденным и нормальным обронить парочку грязных клише, от которых у Вани опускаются руки, и темнеет в глазах. Чокнутый. Психопат. Ненормальный. Как стрелы, пущенные точно в цель, находят своего адресата, оседая в голове сгустком отвратительного нежелания ступать дальше порога своей квартиры и хоть как-то существовать, чувствуя неспособность стать для них равным. Ваня режется душевным недугом так глубоко и болезненно не из-за симптомов и панических взрывов, а из-за взглядов и слов, брошенных ему под ноги с презрением и надломом парочкой звучных петард. Люди презирают его как серийного маньяка или убийцу, стоит тайне пролезть наружу и раствориться в чужих глазах, или же извлекают из этого выгоду, обронив на его плечи свое преступление. Ваня ненавидит эту систему, проклинает ее и поддается чувству собственной бесполезности и никчемности, как только оказывается сжатым в оковы старинных стен психиатрического диспансера. Мир сужается до размеров квадратного здания с обсыпавшейся отделкой и тяжелым занавесом из решеток на окнах, кружится перед обедневшим и скомканным восприятием, бездорожьем и количеством луж, будто бы это место никогда не просыхает после дождей и никогда не получает должной порции солнечного тепла и света. Здание источает зловонье собственной виноватости и уродливости души, будто за пару метров до входа Ваня меняет кожу и превращается в безобразное, проклятое чудовище, недостойное человеческого тепла. Это чувствуется на самом проходе, когда пожилая техничка, смерив очередного пришельца недобрым, пронзительным взглядом, грубовато указывает на бахилы и будто бы специально мажет протухшей тряпкой по мягким, промокшим кроссовкам. Ваня лопается нездоровым дыханием, дергаясь и пошатываясь, неуверенно заходит внутрь и становится в жидкую очередь к регистратуре, облепленный со всех сторон человеческим пренебрежением и безумием таких же, как и он сам. Подходит ближе, неловко заглядывая в глаза работнице в белом халате, и та смотрит с упреком, будто он виноват, спрашивает фамилию с нескрываемым раздражением, словно видя перед собой насильника маленьких мальчиков. Женщина отходит, цокая каблуками, углубляется в скопище медицинских карт и возвращается, передав документ посыльной, жестом указывает отойти и обслуживает следующего прокаженного. Карточка в таком заведении — пожизненное клеймо раба человеческой ненависти, скользит замаранными листами по коже и прорезает плоть до крови, выуживая на свет всплески натужного отчаяния. Ваня плавится холодом этого места, растоптанный и раздавленный каждый раз, медленно, нерешительно поднимается по каменной лестнице, ощущая застоявшуюся дрожь в коленях, скользит вдоль мрачных облупившихся лавок и останавливается у нужного кабинета, смеренный увесистым взглядом пожилой медсестры, скользнувшей за белую дверь с его картой. Это место пробивает насквозь, стучит в сознании ощущением собственной безнадежности и ненужности миру, в котором быть психически нездоровым, кажется, не лучше, чем быть серийным убийцей. Ваня тлеет в непонимании, раскалываясь надвое грубостью и безжалостностью глаз медицинских работников, стукается о стену затылком и прикрывает глаза, отчаянно, бестолково не понимая, почему физическая травма воспринимается людьми без всякого эмоционального сбоя и ненависти, а душевные травмы рождают в сердцах других неприкрытое пренебрежение. Сломать ногу или простудиться в мороз абсолютно нормально. Но родиться психически нездоровым или приобрести впоследствии какой-то психический сбой — отвратительно, словно совершить преступление. Больные физически — пациенты. Больные душевно — психи. Ваня сжимает челюсти, больно прикусывая язык, ощущает себя придавленным надуманной отвратительностью собственного существования. Ломается и крошится под высокомерными взглядами и раскалывается хрустальной фигуркой, с дребезгом разбиваясь о пол. Он боится этого с детства, горя в своем страхе и разлетаясь при каждом болезненном взмахе чьего-то укола. Когда люди узнают его диагноз, мир уходит у них из-под ног, и хороший, прилежный мальчишка вызывает в лучшем случае неприкрытое опасение. Ваня терпеть не может потухшие лица пациентов психиатрических клиник, потому что в безжизненных, убитых глазах и серых, невзрачных фигурах усматривает собственное лицо, смятое людскими стереотипами. Неохотно поднимается с места и проходит в медкабинет, присаживаясь к столу доктора, старается выровнять сорванное дыхание, унять неконтролируемый озноб, но алеющие щеки и крупная дрожь прорывают брешь в его попытках укрыться и раздавливают старания показаться абсолютно нормальным, выздоровевшим. Сергей Богданович смотрит всегда одинаково глубоко, остро прорываясь в самую душу, испепеляет надуманное и выводит на свет скрытые страхи и симптомы воцарившегося безумия. Врач не давится неприкрытой агрессией, не ломает бесчеловечием и не источает презрение, но Семак читает его как раскрытую книгу, и это прошибает гораздо сильнее, нежели былое пренебрежение окружающих. Ваня злится на весь мир вокруг, потому что под этим взглядом все его рецидивы словно рисуются на коже яркими татуированными новостями, переносясь жирными чернилами на страницы потрепанной карты, снова лишая Облякова надежды на избавление от клейма психопата. Семак спрашивает, и Ваня старается отвечать в свою пользу, прокручивает в сознании наиболее выгодные ответы, проваливаясь с самого начала, выдает себя бесперебойным ознобом и болезненно покрасневшим лицом. Давится попыткой сделаться лучше при очередном психологическом тесте и срывается в бездну пугающей неопределенности, когда Сергей Богданович молча оставляет записи на пожелтевших листах. Ваня роняет лицо в холодные, влажные руки, оказываясь на свободе, обводит взглядом грустный квартал, не оборачиваясь на собственный ад, ускоряет шаг, бежит в гущу городских пробок и бесперебойного шума утренней суеты, останавливается у самой кромки проезжей части, сжимая руки в кулак, и несколько долгих минут бездумно всматривается в снующие мимо автомобили. Подходит к автобусной остановке и прячется в темном углу, прислонившись спиной к грязной поверхности красочного объявления, старается взять себя в руки, но давится пережитым кошмаром. Остро подверженный чужим настроениям, Ваня думает вдруг, что никогда не найдет в себе сил признаться Виктору в собственной ненормальности, как бы очевидна и ясна она уже для него ни была. Утверждается в неспособности раскрыть всю жизнь в мельчайших подробностях, а, значит, не вправе требовать того же и от него. Виктор догадывается, если не знает наверняка, о его сумасшествии, и оттого этот человек становится для Вани ценнее и лучше, прорываясь в самую душу теплотой и искренностью грустного взгляда. Ни намека на презрение или резкое осуждение, непонимание или опаску, будто и не было никогда этих Ваниных панических взрывов, беспамятных прогулок по ночным улицам в неглиже и пустых, обезумивших глаз немого отчаяния. Обляков садится на пустую лавку, опуская руки между разведенных коленей, смотрит расширенными глазами перед собой и позволяет себе подумать — впервые без поволоки наивного и притянутого за уши ощущения волшебства и подарка небес — почему незнакомый мужчина так легко согласился войти в его дом и безмолвно принял его ненормальность. Кто он такой? Ваня совершенно ничего не знает об этом мужчине, кроме его имени и… Он совершенно ничего не знает о нем. Но тусклая, никчемная жизнь, заполненная до краев прогнившим унынием и убивающим одиночеством, с появлением Виктора окрасилась в яркие оттенки желания возвращаться домой, вообще желанием жить, и Ваня ворочает головой, пряча руки в карманах ветровки, не желая позволять вползать в сознание мысли о том, что этот мужчина может оказаться плохим человеком. Эта новая жизнь ему нравится. Она дает Ване спокойные глотки свежего воздуха и выдавливает наружу отголоски былой безысходности, заполняя образовавшиеся пустоты новыми, неокрепшими чувствами не просто тяги к другому человеку, но сильной тяге именно к Виктору, и это Обляков, несмотря на короткое время их единения, уже совершенно не может для себя игнорировать. Ваня медленно поднимается с места и раскрывает зонт, выходя на оживленную улицу, неспешно бредет по размокшим дорогам, обливаемый скоростью спешащих машин, не спешит возвращаться домой, ворочая в голове грузными мыслями, и останавливается около магазина сотовой связи, после недолгого размышления проходя внутрь. Вглядывается в товарные полки, с улыбкой очерчивая предлагаемые покупки, отвлекается на сигнал телефона и соглашается на предложение Ильзата встретиться в привычном пристанище их вечернего единения. Ахметов получает согласие от закадычных приятелей и блокирует телефон, обессиленно облокачиваясь на руль, скользит взглядом по быстро снующим дворникам, расчищающим лобовое стекло от крупных дождевых клякс, и прикрывает глаза, врезаясь пальцами в волосы. Ему необходимо отвлечься, вынырнуть из бесконечного ада одинаковых дней, прорваться на свет и глотнуть порцию кислорода, но в то же время такая возможность рисуется недопустимой роскошью на фоне страдания покалеченного им человека. Набабкин не может вынырнуть, поглощенный пеленой повторения каждодневного ужаса, ломается у Ахметова на глазах, стреляя тому точно в сердце, снует по дождливым улицам сломанной куклой, сверля обезумевшим взглядом промокший асфальт, опускает руки по швам и потухшей марионеткой скрывается за дверью подъезда. Ахметов хватает себя за шею, прислоняясь подбородком к груди, стискивает челюсти и вдыхает затхлый воздух тесного салона машины, не надеясь, что Кирилл в такую погоду снова покажется во дворе. Но все равно остается на месте, невидимой силой пригвожденный к земле, ощущает себя привязанным к этому дому незримой цепью грузного чувства вины и робкой тяги к чему-то еще, проросшему под влиянием полной жизни улыбки и яркости настоящего, несломленного, утреннего Кирилла. Ильзат заходится порцией оглушительной паники, врезаясь пальцами в ткань кожаной куртки, откидывается на спинку сидения, смотрит прямо перед собой и с ужасом понимает вдруг: с некоторых пор удерживает его здесь, в паре метров от дома Набабкина, не только лишь одно чувство вины. Кирилл разрывает его привычное жизненное ничто, взламывает грустные пазлы однообразия и — как ни парадоксально — расцвечивает тусклую одинаковость каждодневным разнообразием, врываясь с разбегу, застревает в душе и расшивает по швам привычное тоскливое хладнокровие. Набабкин задевает его с наскока, сначала ломая напополам ужасами каждодневного ада, вспарывает внутренности постоянными натиском ожидаемого коллапса. Но вдруг притягивает Ильзата к себе и неуклюже собирает воедино растерянные части яркой улыбкой и живостью утра, проваливаясь Ахметову в сердце совместными вечерами, застревает в сознании воспоминаниями похода в кино и ужина в людном Макдональдсе, отражаясь от пустоты иррациональным ощущением необходимости повторить это снова. Ахметов игнорирует звонки матери, разломанный скомканными, непонятными ощущениями, втягивается в них с головой и застревает в их непонятности и неопределенности, разорванный разнообразием и непохожестью на все остальные. Ильзат дергается как от удара, врезаясь пальцами в руль, как только Набабкин, придавленный к земле поражающей истиной, снова показывается на улице. Кириллу физически невыносимо, психологически невыносимо, и, кажется, новый вздох приносит свежую порцию ядовитой пилюли, выдавливая наружу острое и разрушающее неверие, грузную, клокочущую обиду и панический страх провести всю оставшуюся жизнь в потоке каждодневного ада одинаковых дней — никчемно и абсолютно бессмысленно. Он смотрит перед собой расширенными пустыми глазами, глотая залпы проливного дождя, безжизненно плетется пешком в сторону центра города, не раскрывая зонта, мокрый до нитки, ступает по глубоким лужам, хлюпая промокшими ботинками, и чувствует подступающий позыв тошноты. Подбегает к зданию, облокачиваясь ладонью о стену, сгибается пополам и надрывно кашляет, выгоняя из организма застоявшийся воздух, хватается за горло и медленно выпрямляется, отчаянно замерзая. Кириллу немыслимо отвратительно, будто мир смеется над ним тысячью омерзительных голосков, бьет маленькими ручонками и обливает с ног до головы порцией ядовитого месива, приносящего массу страданий, но не влекущего вечного облегчения. Набабкин крутит головой из стороны в сторону, ввинчиваясь взглядом в грузное, мрачное небо, овеянное предвечерней тоской, неторопливо шагает по тротуару, проваливаясь в омуты луж, вскидывает голову и зажмуривает глаза, останавливаясь у неприметного бара. Приглушенный свет нескольких люстр и тихая музыка щекочут голову обманчивой отстраненностью от насущного ада, убаюкивая запахом алкоголя и перегара, застревают под коркой желанием отключиться от внешнего мира и прорваться наружу протестом проклятому настоящему. Вынуждают, суча кулаками, бессмысленно идти против ветра, совершая глупые, необдуманные поступки, потому что иначе кажется невозможным дышать. Набабкин грузно плюхается за барную стойку, осушая заказ, сразу принимается за вторую стопку, опрокидывает третью и четвертую, залпом истребляет еще, медленно, но верно проваливаясь в кокон плывущей реальности, осоловело смотрит по сторонам и натыкается полумертвым взглядом на паренька, сидящего по правую руку. Мир меркнет, катаясь кругом сгустками нереального хаоса, возводит действительность в слепое пятно и рисуется вседозволенностью обостренных желаний, оголяя сокрытые чувства. Чернявый, молоденький, с такими же неживыми глазами, паренек смотрит на Кирилла с неприкрытой тоской, роняя мягкую, безжизненную улыбку, и Кирилл будто скатывается меж его губ куда-то глубоко тому в глотку, плывя в жару чужого нутра и иррационально подсаживаясь вплотную. Набабкину необходимо будоражащее пятно, ставшее бы яркой кляксой на мертвенно черном фоне, затмившее на пару часов цунами из смрадных мыслей, и незнакомец вдруг послушно выделяется среди тусклости света, не отстраняясь, не отводя глаз, светится разрешением, нервно сжимая руки в кулак и жадно глотая воздух. Кириллу плохо до мурашек по коже, до потемнения в опьяненном сознании, до удушающей боли в груди и головокружения, он оглядывается по сторонам, мажет по губам нетронутой стопкой и проливает половину напитка, бездушно наблюдая, как жидкость стекает по светлой рубашке. Незнакомец отражается от помещения, сужая пространство до размеров его головы, пронзительно, остро и виновато заглядывает в глаза и перекрывает собой все остальные мотивы. Кирилл ухмыляется, с трудом и усилием выпуская из рук заряды тупой безысходности, тихо кашляет в сжатый кулак и подпирает висок ладонью, нагло и откровенно скользя по чужому лицу. Красивый парень, который позволяет вот так откровенно себя изучать. Сочится улыбкой, которая так ярко и остро контрастирует с безжизненным взглядом, что Набабкин невольно видит в карих глазах собственное разрушенное отражение. Это притягивает, обезоруживает и не дает отступить, прорывая нутро снарядами глупых желаний, крошит сгустки немого отчаяния под натиском пьяного марева. Кирилл протягивает ему щедрую порцию виски, и незнакомец заторможено благодарно кивает, следит, как Кирилл осушает стакан, сам не делая и глотка, оставляет врученный напиток. Приглушенный свет нескольких люстр и тихая музыка шумят в голове месивом плывущей реальности, оголяя нервы и будоража обнаженные чувства. Ахметов, завороженный и облитый с ног до головы его откровенной потребностью, сам чувствует себя опьяневшим, разрывая оковы собственноручно возведенных запретов, и с явным намеком медленно, нежно проводит пальцами по чужой ладони, глубоко заглядывает в глаза и ускользает в сторону туалетов. Ахметов останавливается у огромного зеркала, облокотившись ладонями о бортики раковины, давится воздухом, внимательно глядя на свое отражение, ощущает себя в параллельной вселенной, неправильной, искаженной, отирает лоб раскрытой ладонью и откровенно теряется в попытках взять себя в руки и найти выход из ситуации. Вздрагивает, слыша, как тихо приоткрывается дверь. Кирилл проходит следом, шагая на нетвердых ногах, прикрывает за собой дверь и останавливается за спиной паренька, облокотившись ладонью о стену, не задумываясь о последствиях, отпускает себя. Ныряет в грязное, отвратительное болото, выделяя эти минуты из общего скопища ядовитых часов, неуклюже, с трудом забывается, поддаваясь иррациональному бардаку. Вываливаясь из плена кромешных проблем, Кирилл расслабленно улыбается, лаская взглядом через зеркало смуглую кожу незнакомого парня, доверительно заглядывает в его выразительные глаза и тихо, медленно выдыхает ему в плечо: — Знаешь, пожалуй, — икает, вздрагивая всем телом, прикрывает рот кулаком, а после продолжает, говоря еще тише, наклоняясь, кладет подбородок на плечо незнакомца, опускает ладонь на кромку раковины к чужой руке, невесомо соприкасаясь пальцами, — ты в моем вкусе. Сам пугается собственной откровенности, отстраняется, хмыкая в потолок и прислоняется спиной к прохладной стене, стараясь не пересечься взглядами, тихо и обессиленно скатывается на грязный пол, вытягивая ноги перед собой и чувствуя отвратительный холод в промокших насквозь ботинках. Кирилл закрывает лицо ладонями, смеется приглушенно и сумасшедше, не обращая внимания на Ильзата, склонившегося перед ним на корточки и положившего ладонь ему на плечо. Набабкину неописуемо стыдно. Он плавится в ярком стеснении скорее перед самим собой, нежели перед незнакомым парнем, севшим перед ним на колени, отстраняет ладони от красного лица и с мертвой улыбкой невидяще глядит в потолок. Ахметов чувствует его боль, чувствует свою боль, и оба этих удушающих ощущения смешиваются в невыносимое море разрушающей пустоты, как черная дыра засасывают в себя его внутренности, ничего не давая взамен. Ильзат завороженно, иррационально проводит пальцами по горящим щекам мужчины, находя и ловя его взгляд, придвигается вплотную и выдыхает в самые губы, нарушив воцарившееся молчание: — Теперь все понятно. Набабкин будто вовсе не слышит его, отстраняется, за запястья сбрасывая с лица чужие руки, утыкается носом в согнутые колени и выдыхает, не обращаясь ни к кому конкретно и не в силах держать в себе: — А что, если я каждый вечер тут, — он резко поднимает лицо, с отвращением осматривая тусклую комнату общественной уборной, с трудом сдерживая рвотный рефлекс, — с кем-то… Господи. Ильзат активно отрицательно качает головой заведенным солдатиком, словно отходя от наркоза, медленно приходит в себя, тянет Кирилла за запястье, вынуждая подняться с грязного пола, и насильно выводит из туалетов, поспешно кидая на барную стойку плату за алкоголь, не выпуская руки Кирилла, вытаскивает того на улицу. Набабкин послушной марионеткой шагает за ним по пятам, обстрелянный бесконечным потоком проливного дождя, не пытается отстраниться и вырвать запястье из цепкой хватки, просто и с легкостью вручает себя в руки постороннему, незнакомому человеку, потому что самому держать над собой контроль оказывается совсем невозможным. Набабкин послушно сидит на мягком пуфике среди толпы снующих подростков, растворяясь в гомоне их голосов, без интереса рассматривает собственные дрожащие руки и заходится судорогой пробивающего озноба, когда Ильзат возвращается с парой билетов в кино. Кирилл протягивает ему руку, медленно поднимаясь на ноги, стреляет в глаза ослепительной вспышкой тугого и кричащего одиночества, от которого у Ильзата, кажется, вспарывается живот. Ахметов утягивает его за собой, придерживая за локоть, и шум вездесущих людей смыкается в тихом полупустом кинозале, растворяясь в темноте потухшего освещения. Экран пестрит кадрами второсортного фильма ужасов, мельтеша перед глазами снимками страшных фигур, растворяется где-то перед безжизненным взором и проносится так же быстро, как и весь пролетевший день — бестолково, скачкообразно и неестественно странно. Набабкин смыкает тяжелые веки, совершенно уставший и вывернутый наизнанку фейерверками острых чувств, окончательно придавленный к сидению и полностью опустошенный, проваливается в насильственную бездну дремы, убаюканный долгим развитием развернувшегося сюжета. Экран скользит перед глазами разноцветным пятном, смыкается и улетучивается из восприятия, приглушаются звуки и голоса, развеянные паутиной усталости, и Ильзат не шевелится, когда Набабкин головой опускается ему на плечо. Засыпает. Ильзат, кажется, на минуту вовсе перестает дышать, растворенный замыслом фильма, смотрит расширенными глазами в экран и не улавливает ни единого слова, ощущая на шее мокрые пряди волос, медленно выдыхает, кладя ладонь на чужое бедро, и падает затылком на макушку Кирилла, устало прикрывая глаза. Эти два кресла в полупустом кинозале кажутся ему долгожданным оазисом, позволяющим задышать полной грудью и почувствовать себя совершенно иначе, затмевают наружные ощущения и будто накрывают непроницаемым куполом, унося за собой в мир придуманного спокойствия. Ахметов касается кончиком носа чужих взмокших волос и вдыхает еле уловимый запах шампуня, гладит его колено и полной грудью еще раз глубоко выдыхает, позволяя себе полностью расслабиться и задремать. Теперь все становится ясно. Кирилл походит на заводную игрушку, из которой вынули батарейки и оставили лицезреть мир остановившимися глазами, шагает по инерции, глотая ртом кислород, давится отчужденностью и потерянностью, усаживаясь за свободный столик небольшого кафе на первом этаже торгового центра. Послушно принимает из рук паренька стакан ароматного кофе и устремляет взгляд в замысловатые узоры пенки на капучино, отирая высохшее лицо. — Ты просто вытащил меня сегодня, — Кирилл произносит совсем тихо, стрельнув мимолетным взглядом в парня напротив, тут же возвращается к разглядыванию напитка. — Не знаю, как бы я без тебя закончил этот день. Ильзат не может сейчас говорить. Лишь молча с жадностью глотает ртом воздух, неотрывно глядя на Набабкина расширенными глазами, до хруста в руках сжимает теплую кружку и понимает, наконец, непонятные ранее чувства, стыдится и ненавидит их, ощущая себя совершенно не вправе давиться подобными мыслями, не может с собой совладать и придвигается ближе, роняя Кириллу красивую, пронзительную улыбку. Ильзат гладит его по плечу, доверительно заглядывает в глаза и проваливается во взгляде, отчетливо и неотвратимо чувствуя зияющую дыру в собственной грудной клетке. Набабкин кивает, осушая стакан, поднимается с места и следом за парнем выходит на дождливую улицу, пока Ильзат не доводит его до машины, раскрывая пассажирскую дверь. — Я подброшу до дома. Набабкин кивает болванчиком, усаживаясь на заднее сидение автомобиля, говорит нужный адрес и долго всматривается в окно, сжимая в руке так ни разу и не раскрытый зонт, откидывается затылком о подголовник и вслушивается в дождь, безустанно барабанящий по крыше движущейся машины. Кирилл не спешит выходить, когда автомобиль останавливается у его подъезда, долго всматривается в лицо смуглого незнакомца, через зеркало заднего вида ловя на себе его взгляд, а потом отворачивается к стеклу, сжимая руку в кулак, прыскает ядовитой усмешкой и произносит севшим, безжизненным голосом, врезаясь пальцами в пряди непослушных волос: — Знаешь, в другое время я бы спросил твое имя. Или попросил номер телефона, — он заходится крупной дрожью, плавясь своим бессилием, не замечая, с каким остервенением Ахметов сжимает онемевшими пальцами руль, — или даже, может быть, чем черт не шутит, пригласил бы тебя на чай. Набабкин хочет продолжить, но запинается, бессильно и повержено стонет, сам стесняясь такого прорыва, быстро качает головой и покидает автомобиль, чересчур хлопнув дверью, поспешно скрывается в подъезде, оставляя Ахметова одного в отчаянии биться лбом о скрещенные ладони. Ильзат откидывается на сидение, то сжимает, то разжимает кулак, мучаясь в своем понимании, покидает машину и около часа бродит по улицам промокшего города, стоя под залпами проливного дождя, долго всматривается в понурые окна и жестко улыбается собственной мысли, вертя в руке связкой ключей. Теперь все понятно. Так уже вышло — чем черт не шутит — что они оба оказались во вкусе друг друга. Часы отбивают без пяти пять. Максименко с пробуждения долго не поднимается с нагретой постели, до подбородка укутавшись в одеяло, то открывает, то закрывает глаза, ворочается с боку на бок, сворачиваясь в позу эмбриона, накрывается с головой и невольно прислушивается к шуму бесперебойного ливня. Тяжелые капли неустанно барабанят по подоконнику, отскакивая ноющей болью в виски. Саша медленно привстает на кровати, укутавшись в одеяло, босыми ногами бредет к затопленному окну и прислоняется к холодному стеклу лбом, окидывая потухшим взглядом почерневший двор. Джикия снует по дорожкам в ярко-желтом дождевике. Накинув капюшон на голову, собирает в небольшой пакет редкий мусор, то наклоняясь, то разгибая спину. Саша отстраняется, опускаясь на пол около батареи, улыбается в согнутые колени и запрокидывает голову, прикрывая глаза, ерошит не расчесанные пряди светлых волос и снова возвращается в постель, беспокойно лежит до обеда. Подскакивает с места и опять приближается к мокрому окну, всматриваясь в понурый двор, следит взглядом за Джикией, так и снующим из стороны в сторону. Георгий оглядывается по сторонам, очерчивая круги вдоль домов, посматривает на наручные часы и не думает уходить, несмотря на плохую погоду и время обеда. Будто запрограммированный на конкретное время, он ждет, подступая к подъезду, снова возвращается в центр двора, сверля взглядом неумолимые стрелки. Садится на мокрую лавочку, глубже пряча лицо в красочный капюшон, светится яркой улыбкой, от которой у Максименко холодеют ладони. Саша дергается как от удара, кутаясь в одеяло, бродит по тусклой комнате, обходя разобранный диван, спотыкается о брошенную одежду и задыхается затхлым воздухом духоты. Не раскрывая окна, мучается в жаре непроветренного помещения, бредет в кухню и осушает щедрую порцию черного кофе, безрезультатно приводя в порядок раскрошенные, бессвязные мысли. В начале второго ступает в нагретую ванну, бездумно сдувает с ладоней сгустки объемной пены, облокачивается затылком о бортик и медленно погружается в горячую воду. Выныривает, приглаживая мокрые волосы, больно бьется затылком о стену, шипит и отчаянно, потерянно смотрит в светлый потолок, задыхаясь собственной неспособностью принять правильное решение. Снова подходит к окну, утыкаясь ладонями в широкие подоконники, мажет носом по стеклу и обнаруживает Джикию на том же месте. Георгий живет ожиданием, питаясь голодным, оглушающим предвкушением, теряется в собственном доме, не в силах усидеть на одном месте, выходит под проливной дождь и считает часы, треская взглядом медленный, замерший циферблат. Оглядывается по сторонам и ждет-ждет-ждет, не видя перед собой ничего другого, не хочет ничего другого, то прохаживается кругами по убранному двору, хлюпая по лужам резиновыми сапогами, то присаживается на мокрую лавку, расправив под собой дождевик. Мир сужается для Георгия до очертаний одного человека, сходится и застревает на нем, привязывая его оковами вечного ожидания, пьянит отголоском вчерашней близости и дает желание жить предвкушением новой встречи. Максименко отстраняется от окна, захлебываясь густой духотой, раскрывает форточку и впускает в комнату порывы холодного воздуха. Ходит кругами, зачесывая назад светлые волосы, оглаживает шею и останавливается у входной двери, прислоняясь к ней лбом, лихорадочно думает и не может понять, что в такой ситуации будет правильнее. Идти. Или не идти. Осязаемая любовь — искренняя и вездесущая — этого странного, нездорового человека облепила его, размазала о стенки собственного отчаяния и впустила в мирок обманчивого временного укрытия, в котором Сашу встречают со счастьем в глазах, трепетно берут за руку и уводят вглубь от проблем, правда, видя перед собой надуманный образ, называя его другим именем. И никоим образом эта любовь в реальности к нему не относится. Максименко сжимает руки в кулак, бродя по узкому коридору, слышит отчетливые шаги на лестничной клетке и заглядывает в глазок. Джикия скрывается за дверью своей квартиры, и часы отбивают без пяти пять, ударяя Сашу по голове необходимостью принимать решение. Георгий дергается как от удара, стоит услышать короткий стук в дверь, подлетает к порогу и роняет на пол связку ключей, слыша приглушенный голос, который будто бы нажимает нужную кнопку, переводя и так запрограммированный мозг в необходимый режим, отключая все связи с реальностью и разрушая здоровое восприятие: — Это Рома. Максименко неотрывно глядит сквозь взмокшие стекла понурого небольшого балкона, сидя на мягком диванчике, устало прикрывает глаза, сжимая в руке горячую кружку чая, поджимает под себя ноги и прикусывает губу, когда Джикия, сидящий в нескольких миллиметрах, обхватывает его за локоть и утыкается носом в предплечье, бесперебойно целуя через ткань темно-серой толстовки. Георгий голодный, замученный бесконечным ожиданием, дорвавшийся до своей цели, обхватывает Максименко поперек груди, трется лбом о плечо и так искренне улыбается, роняя на пол оголенное счастье, что Саша невольно прихватывает его за подбородок, отставляя чай на пол, и притягивает ближе к себе, с тоской и печалью заглядывая в обезумевшие глаза. Джикия кладет голову ему на колени, утыкается носом в живот, скрещивает пальцы в замок, то улыбается, то мягко смеется, целуя через ткань плотной одежды, и Саша нежно треплет его по голове, скользя взглядом по верхушкам деревьев, болезненно морщится, разрываемый противоречиями и ненормальностью получаемого блаженства. Георгий растворяется в этом моменте и полностью верит в происходящее, все дальше и дальше отходя от грани добра и зла, тонет в выстроенном мирке, надстроенном с Сашиной помощью. Джикия потягивается, сладко зевая, усаживается на чужие колени, обхватывая ногами Сашины бока, зарывается пальцами в его волосах и долго, пристально разглядывает лицо напротив, мягко целуя кончик носа и подбородок. Обнимает Максименко за шею и вдыхает запах парфюма, растворяясь и плавясь отсутствием одиночества и яркой, волшебной чувственностью, ощущает себя абсолютно счастливо и невероятно легко. Максименко гладит его по спине, кривит лицом, кладя подбородок Джикии на плечо, разрывается в разноплановых чувствах и теряется в колоссальном тепле, давится пониманием ситуации, отстраняя Георгия и обхватывая ладонями его щеки. Джикия лишь придвигается ближе, плотнее обхватывая ногами его бока, гладит по голове, очерчивает указательным пальцам лицо, скользя по губам и линии подбородка. Максименко собирается с мыслями и спрашивает совсем тихо, разрушая воцарившуюся тишину порцией ломкого голоса: — Каким ты меня видишь? — Джикия смотрит непонимающе, лаская подушечкой пальца кончик любимого носа, наклоняется и мягко целует в щеку, пока Максименко проходится ладонью по его позвоночнику. Саша запинается, подставляя лицо под новые поцелуи, прикрывает глаза и продолжает тихим, осевшим голосом. — Опиши мою внешность. Георгий улыбается, обхватывая его лицо, зарывается пальцами в волосы, произносит интимно в самые губы: — У тебя мягкие курчавые волосы, — чмокает в губы, — смуглая кожа, — наклоняется и целует линию подбородка, — темные брови, — оглаживает щеки, целуя в висок, — карие глаза, — улыбается, теребя мочки ушей, — пухлые губы… Максименко перехватывает запястья Георгия, сжимая челюсти, заходится коротким выдохом и потерянно смотрит куда-то поверх его плеча, шепчет с надрывом, ужесточая хватку на чужих руках: — Достаточно. Джикия снова обвивает его за шею, когда Саша выпускает его запястья, придвигается вплотную и скрещивает ноги у того за спиной, жарко дышит куда-то в шею, пока у Максименко болезненно кружится голова. — О чем ты мечтаешь? — Саша спрашивает после продолжительной паузы, забираясь ладонями под ткань его кофты, гладит оголенную спину, бегая пальцами по позвоночнику и вызывая толпы мурашек. Георгий довольно урчит в его шею. — Вот так вечно сидеть тут с тобой, — Джикия произносит это с придыханием, сильнее прижимая парня к себе, будто тот назло в ту же секунду может испариться из вида. Максименко ухмыляется, кладя подбородок ему на плечо, облизывает пересохшие губы, оглаживает ладонями оголенные бока под тканью задранной кофты. — А еще? Георгий отстраняется, целуя его в губы, сползает с коленей и усаживается сбоку, придвигаясь вплотную, утыкается щекой в предплечье парня и блаженно прикрывает глаза. Максименко мягко зарывается пальцами в его волосы. — Когда-то в подростковом возрасте дедушка отправил меня на юг со знакомыми. Мы ехали на машине: я, мой ровесник и его родители, — Джикия находит его руку и сцепляет пальцы в замок, подносит к губам и дышит жаром на кожу, — и вроде бы здорово: впервые в жизни увидел море, горы. Но было что-то не так. Будто чувствовал себя не в своей тарелке. С чужой семьей, с их отношением друг к другу я ощущал себя лишним и думал, когда мы возвращались обратно, как было бы хорошо повторить эту поездку в будущем с кем-то родным для меня. Георгий улыбается, трется щекой о плечо Максименко, оглаживая большим пальцем его ладонь, целует в линию подбородка и спрашивает, теряясь в стеснении: — Глупо, да? Максименко лишь отрицательно качает головой, беря его руки в свои, сильно сжимает кисти, простреленный собственными воспоминаниями дорогих курортов и пафосных мероприятий в кругу посторонних и чуждых, в объятиях роскоши при отсутствии близких и правильных людей рядом, вспоминает собственное желание когда-нибудь вернуться туда с подходящей компанией. Саша понимает его, давится близостью их одиночества и притягивает Георгия к себе, обхватывая за спину, целует в затылок, утыкаясь носом в курчавые волосы, прикрывает глаза. Ему хорошо. Хорошо! И как бы хотелось, чтобы это «хорошо» было их общим и не искусственным. Максименко слушает его скупые рассказы о серой, невзрачной жизни в пустой безысходности и беспросветной ненужности миру, снующему за окном. Саша растрескивается болезненным спазмом и спрашивает, хватая за руку, крепко сжимает в своей, пронзительно заглядывая в глаза: — А если я больше не приду? Джикия не думает, как-то ослабленно улыбается и без тени сомнения отвечает тихо и твердо: — Я умру тогда. Не смогу без тебя. Саша слушает его рассказы о подработке, улавливает пару слов о себе — соседе-работодателе, — не выпуская руки, оглаживает каждый палец Геогргия и подносит к губам, целуя подушечки, позволяет Джикии снова сесть себе на ноги, обхватив бока, заглядывает в глаза и спрашивает, мягко сжимая руки на шее: — И что этот сосед? — Георгий без особого интереса стреляет в сторону соседней квартиры, раня тем самым Сашу лезвием тупого ножа. — Что ты о нем думаешь? — Да ничего, — Джикия отвечает совсем равнодушно, закапывая Максименко глубоко с головой, порывисто целует в полуоткрытые губы и выдыхает, смотря прямо в глаза. — Я думаю только о тебе. — Только обо мне, говоришь, — для Максименко всего слишком много, накатывает огромным комом на вспухшую голову, раздирая и выворачивая, пронзает и перекручивает, роняя со скоростью с высоты. Он отстраняется, снимая Георгия со своих коленей, проходит к выходу и бросает через плечо, светясь безжизненным взглядом, программирует и вселяет уверенность, растворяясь в принятом решении, — я приду завтра. Привычная музыка действует раздражающе, выбивая спокойствие, вызывает нервную дрожь, вкупе с мигающим светом растворяет остатки самоконтроля и выводит на свет короткие выдохи грузного чувства вины. Саша качает головой, жестом указывая Ахметову замолчать, вливая в себя щедрую порцию алкоголя, но Ильзат лишь раздраженно цокает языком и присаживается поближе, выдергивая из рук Максименко початую бутылку шампанского. — Ты мне рассказал, чтобы я помог, — произносит с нажимом, перекрикивая бестолковые ритмы, бросает короткий взгляд на разноцветные очертания посетителей клуба и треплет Сашу за плечо. — И я пытаюсь донести до тебя, что-то, что ты творишь, чудовищно. Максименко закатывает глаза, вырывая из рук приятеля требуемый алкоголь, делает пару глотков и со стуком возвращает бутылку на стол, опуская руки на разведенные колени. Вскидывает взгляд на Ильзата и говорит с горькой усмешкой, выставляя ладонь перед собой в защитном жесте: — Я просто поделился, не требовал читать мне моралей. Уже жалею об этом. Ильзат отрицательно качает головой, дергает Сашу за плечо и остро заглядывает в глаза, произносит в самые губы, стараясь перекрыть залп взрывного припева: — Ты подкармливаешь его болезнь! — Максименко устало, отчаянно и безнадежно вздыхает, дергая плечом, сбрасывает чужую руку и отодвигается ближе к Черышеву, подливая тому в бокал. — Саш, ты его просто уничтожаешь. Серьезно: если ты не признаешься ему в течение пары дней, это сделаю я. Максименко взрывается, хватая Ильзата за грудки, игнорирует призыв Черышева остановиться, смотрит с ненавистью в глаза и шипит, натягивая ткань светлой рубашки: — А если он не вынесет этой правды? Окончательно слетит с катушек? Ахметов жестко улыбается, грубо отстраняя его руки, отпихивает от себя, вынуждая Сашу удариться спиной о мягкую обивку диванчика, игнорирует его взгляд и произносит с нажимом, осушая собственный стакан: — А ты думаешь, так ему замечательно? Ты просто усугубляешь его сумасшествие. Черышев обводит взглядом всех четверых, останавливаясь взглядом на Ване, так не издавшем ни звука, поднимается с места и на нетвердых ногах проходит в комнату с бордовыми шторами, удобно разместившись посреди огромной кровати, облокачивается об изголовье спиной и призывно щелкает пальцами. Интимная музыка, пропахшая эхом разврата, не застревает в ушах, а проходится вдоль висков, оседая на стенах, красивые девушки грациозно танцуют, постепенно и медленно, сверкая похотливой улыбкой, оголяют грудь, поворачиваются спиной и, извиваясь порывами танца, стягивают кружевные трусы. Денис устало выдыхает, отводя взгляд, рассматривает безжизненный потолок, не находя выплеска накопившимся чувствам, прокручивает в голове прожитый день, не в силах выгнать его из собственной черепной коробки. Проклятая повязка для глаз не просто лишила зрения, с самого утра выцепив его из мира привычного восприятия, она связала его по рукам и ногам, окунув с головой в ад кромешного ужаса. Черышев, встав утром с постели и одарив Головина молчаливой готовностью, с азартом великого спорщика, уверенный в собственном выигрыше, без колебаний нацепил эту маску, наощупь найдя Сашку, схватил его руку и провел пальцами по ткани, закрывшей глаза, утопленный в непролазной темени. Сначала это виделось совершенно не трудным. Парочки точных движений казалось вполне достаточно, чтобы наощупь найти нужную вещь или достать необходимый продукт, дойти до туалета или свернуть за угол. День без зрения. Подумаешь. Черышев поплелся по стенам, скользя ладонями по гладкой поверхности, уверенно улыбаясь, чувствовал скорый выигрыш, но споткнувшись на повороте, неуклюже упал, до крови раскроив подбородок. Пара минут бестолкового копошения в ванной, заполненной неописуемым беспорядком — раньше ему не виделось это такой проблемой — смутила и оборвала былую уверенность в собственных силах, подтолкнув к оврагу немого безумия, ударилась о голову сеточкой душа и вонзилась в бедро углом стиральной машинки. Черышев чертыхался, елозя по полкам в шкафах, проходился пальцами по продукции в холодильнике и расколол о пол несколько оброненных чашек. Это все еще казалось нормальным, здоровым следствием лишения зрения, причиняло дискомфорт и физически ранило, но не уверяло в необходимости избавиться от мешающей шоры. Пока она не накрыла его откровенной тоской и яркой невозможностью продолжать этот дикий эксперимент. Темнота — всестороння, беспросветная и непрекращающаяся — облепила его с головой, дыша холодом в спину, лишила прежней твердости телодвижений и нормального восприятия, придавила к земле и обрушилась на голову ощущением собственной неспособности оставаться хозяином жизни. Растворила в сочащемся ужасе и раздавила о вездесущую пустоту. Черышев ворочал головой, выставляя перед собой руки, нащупывал нужный предмет и ронял его, неуклюже поставив на стол или промахнувшись, не попадал по столешнице, матерясь, спотыкался о небольшие порожки и задыхался в невозможности просто открыть глаза и увидеть источник опасности. Телефон в кармане вибрировал сигналами сообщений, и онемевшие пальцы бестолково водили по невидимому экрану, оглаживая гаджет со всех сторон, без зрительного контакта не в силах узнать содержимое диалога. Черышев сглатывал, бродя из угла в угол почерневшей квартиры, беспрерывно касался пальцами ненавистной преграды, отделившей его от целого мира, лопался ощущением колоссальной потребности снова оглядеться кругом, будто облитый с головы до ног ведром ледяной воды, испугался оглушительной искусственной пустоты и ближе к вечеру с остервенением сорвал с глаз повязку. Саша же сделать так не способен был долгие месяцы. Денис — слабак — не выдержал дня без зрения. Саша живет в темноте более семи месяцев. Задыхаясь, Черышев влетел в его комнату, присев рядом, вручил маску для сна и проговорил потерянным, безжизненным голосом, стараясь выровнять сбившееся дыхание: — Я проиграл, — поднялся с кровати, очертил пару кругов вдоль кровати Сашки, скользя по его тусклому, безжизненному лицу. Головин только лишь грустно, измученно улыбнулся, незаметно кивнув, вертя в пальцах скомканную повязку. — Завтра загадаешь свое желание. С глубоким выдохом Сашка услышал, как за Денисом захлопнулась дверь. Перед клубом Черышев заехал в городскую квартиру, безлюдную и покинутую в отсутствии Черчесова, находящегося в командировке, обыскал полки и тумбочки, прежде чем наткнулся на аккуратно сложенные Станиславом Саламовичем письма-ответы на бесчисленные запросы. Сейчас же бордовый свет раздражает глаза, прорезаясь куда-то под корку, елозит в висках омерзительной ненужностью и неестественной пустотой. Черышев встает с постели и уходит из комнаты, оставив девушкам щедрую порцию чаевых. Оказавшись за столиком, пользуясь продолжительным спором Максименко и Ахметова, выуживает из кармана куртки необходимый конверт, впопыхах найденный сегодня в оставленной городской квартире, и задумчиво всматривается в данные отправителя. Ильзат выставляет вперед ладонь, прерывая наступление Саши, произносит еще раз, не терпя возражений: — Или ты ему скажешь, или я, — поворачивается к Денису и невольно скользит по бумагам в его руках, дергается, подсаживаясь ближе, и вчитывается в данные на конверте, ощущая нездоровое головокружение, дрожащими пальцами хватает бумагу. Ильзат загоревшимися глазами пробегается по строчкам и быстро выуживает из кармана смартфон, делая пару снимков, шепчет с неприкрытым волнением: — Клаудио Маркизио? Надо же. Он и мне пригодится. Обляков покидает клуб первым. Плетется по темным улицам, пряча руки в карманах, хлюпает ботинками по огромным лужам, дыша воздухом после дождя, и застывает на месте, с трепетной, мягкой улыбкой врезаясь в окна своей квартиры, впервые в его отсутствие залитые светом люстр. Проваливается в волшебное чувство исполнения главной мечты, когда Гончаренко встречает его на пороге, и слышит слова, которые, наверно, в тайне очень давно хотел бы услышать: — Тебя так долго не было. Я волновался. Ваня тянется ближе в бессильном желании вовлечь этого человека в объятия, но замирает на месте, сжимая челюсти, опускает глаза, доставая из рюкзака небольшую коробку, протягивает Виктору и произносит, несколько раз запинаясь: — А я тут тебе телефон купил, — сразу же насильно вручает подарок мужчине, который, кажется, хочет ему возразить, доверительно заглядывает в глаза и вдруг отходит к стене, с усердием пряча взгляд. — Может быть, ты когда-нибудь позвонишь мне и скажешь быстрее возвращаться домой. Обляков лопается в смущении, оголяя перед Виктором душу, скрывается за дверью ванной и сразу включает сильный напор воды. Виктор дожидается, пока Ваня уснет, долго лежит неподвижно, скользя взглядом по его спокойному, умиротворенному лицу, а потом медленно подходит к окну и долго всматривается в ночные безжизненные улицы. Снова возвращается на постель и думает вдруг, что можно было бы приоткрыть завесу собственной тайны, если не вовсе впустить паренька в свое прошлое, ворочается с боку на бок, не в силах уснуть. В голове Гончаренко который день набатом бьет бесперебойное, тоскливое и необходимое. Диво-Диво-Диво.