Золотые мальчики

Головин вяло, будто в замедленной съемке, поднимается с нагретой постели, нетвердым шагом подходит к окну и устало облокачивается о подоконник. То смыкает, то размыкает тяжелые веки, с кривой усмешкой тщетно ища отличия в одинаковой темноте, сжимает дрожащие руки в кулак и обмякает, сочась слабой и кислой улыбкой. Хрупкий мирок, выстроенный на обломках и трещинах, наскоро сколоченный полусгнившими досками, разрушается и падает ему на голову, не в силах сдержать взбаламученные потоки воды, прорвавшиеся через хлипкую дамбу. Все расщепляется, с диким скрежетом и скрипом оборачивается в руины, и Сашка, не в силах бороться, уставший и вымотанный небытием в оковах вечного мрака, снова остается один на один со своей хрупкой и глупой надеждой. Она змеей опоясывает кругом, мажет по шее склизкой мерзостью и в любой момент норовит задушить, выбросив на обочину. Сашка теряется в мыслях, отходит к углу, снова возвращается к смятой постели, бродит кругами по утренней комнате и нервно ерошит лохматые волосы, пытаясь согнать с себя крупную дрожь и проклятую, обреченную мысль, испепеляющую сознание и придающую бутафорные силы. Он вцепляется пальцами в плечи, несколько раз звучно выдыхает отчаяние и медленно крутит головой, вращая и баламутя постоянную тьму, лихорадочно вспоминает все прошлые неудачи и никак, совершенно никак не может настроить себя на обязательный крах, тлея и мучаясь в неконтролируемом жаре ожидания предстоящего визита к врачу. Это лютое, убийственное и громкое, разрывающее грудную клетку тоской: «А что, если»… не отпускает, железными тисками сковывает по рукам и ногам, лишая сна и спокойствия, загоняет в тупик и разрывает на части хрупкое принятие неизбежного заточения в абсолютно непроницаемой темноте. Сашка невольно подходит к письменному столу, будто мешая себе двигаться к цели, то замедляет шаг, останавливается, то снова порывается с места. Стоит неподвижно, словно боится собственного желания, а потом осторожно, затаив дыхание и приоткрыв рот, гладит дрожащими пальцами стопки книг и учебников, на минуту отпускает себя, улыбается и разрушается, впуская глубоко в сердце пресловутую ранящую надежду на то, что когда-нибудь он снова сам себе их почитает. Стискивает челюсти, мотая головой, отстраняется от стола и оседает на мягкий матрац, поднося к лицу чистое одеяло, будто прячется от кого-то — от себя самого, — тяжело дышит в неприятную духоту и откидывает ткань в сторону. Рывком поднимается и выходит из комнаты, слоняется тенью по коридору, скользя ладонями по гладким стенам, и захлебывается в своем отчаянии, утопает в неугасимой борьбе с собственным взбудораженным желанием обрести толику справедливости. Головин останавливается, прислоняя ладони к стене, пару раз несильно стучит по обоям и тяжело дышит, не понимая, почему мысль о возможности исцеления ему самому кажется крамольной и дикой. Сашка злится, переворачиваясь и облокачиваясь спиной, возводит голову к потолку и выдыхает застоявшийся воздух, отирая ладонями лоб. Собственная агония рушит его без остатка, вырывает легкие из груди и заживо вспарывает нутро, вымещая наружу сотню немых вопросов с единственным ярким контекстом: Когда это все закончится? Должно же все это закончиться, наконец. Разве он заслужил слепоту, а теперь разве же не заслуживает исцеления? Головин проглатывает эти вопросы как порции яда, выплевывает их в ту же секунду, глубоко и настойчиво заталкивая в себя единственный верный ответ, слишком долго подтверждаемый врачебным бездействием и их равнодушными залпами заезженных, опустошающих фраз. Это никогда не закончится. Головин давится этой правдой, стиснув челюсти, громко сопит через нос, зажмуривая глаза. Задыхается, сжимая в кулаке ткань пижамной футболки, пытается взять себя в руки и вернуться к прежнему черному бесперебойному сумраку без намека на искру, но получает лишь новый залп огнедышащего снаряда. Этот огонь, воспламененный футболом, жизнью и радостью, ностальгией по прошлому и предстоящим визитом к врачу, вспыхивает ярко и остро, вспарывая внутренности неутомимым свечением, перебивает любую попытку и воскрешает отсыревшие чувства, стирая с лица земли мнимое устоявшееся спокойствие и безукоризненное принятие. Сашка давится, поднося руку ко рту, разносится по квартире тяжелым дыханием и медленно, сокрушительно поддается, снова возвращаясь в комнату и подходя к письменному столу. Знает прекрасно, что эта слепая надежда разрушит его окончательно, вколотит в могилу и присыплет землей, размозжив череп и кости, когда очередной врач разнесется по его темноте звучным бездушным холодом. Знает прекрасно. Но совершенно не может остановиться. Нависает над канцтоварами, неуверенно тянет руку, но тут же одергивает ладонь, будто обжигается их облучением, растворяется и рассеивается по ветру капитуляцией перед воцарившимся хаосом смешанных чувств, нащупывает тетради, любовно шелестит исписанными страницами и медленно, трепетно проходится пальцами по клавиатуре компьютера, нажимая наугад пару кнопок. Садится за стол и закрывает глаза, проваливаясь в бездну своего проигрыша, мягко стучит по кнопкам и думает-думает-думает, сколько всего он напечатает тут, когда, исцелившись, восстановится в университете. Ему ведь еще приестся эта вечная необходимость читать, записывать лекции, а потом разбирать собственный почерк, путаясь в сокращениях и несуразице, а потом долгими залитыми светом ночами набирать бесконечные рефераты. Сашка обязательно будет учиться, а еще наберет целый ворох книг из библиотеки, подкупит новинок или скачает из интернета, установит в доме самое яркое, ослепительное освещение, чтобы комнаты пламенели от зарева нескольких ламп, не пропустит ни единого матча и, конечно, снова начнет играть, а еще… Еще… Этого никогда не случится. Сашка вздрагивает, будто пойманный за непотребством, слыша звучный сигнал дверного звонка, открывает и чуть отходит назад, пропуская в квартиру Дениса. Тот не спешит разуваться, топчется на пороге, молча очерчивая взглядом посеревшее и изможденное лицо Саши, быстро и воровато отводит глаза, беспрестанно облизывая пересохшие губы, и произносит требовательно, с нажимом, снова скрывая чувства под маской напускного пренебрежения: — Принеси все обследования. Сегодня поговорю с врачом лично. Он прежде должен ознакомиться с документами. Сашка безвольно возвращается в спальню, ступая босыми ногами по полу, медленно, с неохотой подходит к небольшой тумбочке в самом углу. То трогает ручку скрипучей дверцы, то сжимает пальцы в кулак, разрываясь в нерешительности и борьбе с собственными позывами. Разворачивается и лихорадочно делает пару шагов к двери, желая твердо и ясно сказать Денису, что ни к какому врачу он не пойдет и смысла в таких визитах не видит. Но вместо этого рваными, истерическими движениями выуживает из тумбочки твердую папку с набором необходимых бумаг, бегом возвращается в коридор, натыкаясь на стены и мебель, и торопливо отдает документы Денису, будто опасается, что обследования тотчас исчезнут или испепелятся в воздухе. Сашка принимает решение и тут же жалеет о нем, стоя посреди опустевшей квартиры. Обычный хлопок закрывающейся за Денисом двери в воцарившейся тишине кажется ему невероятно громким и раздражающим грохотом. Проснувшийся город врезается в окна, растапливает заполонившую мир мерзлоту порывами уверенной свежести, шумит распустившимися деревьями и залпами оживленных дорог. Виктор долго и неподвижно стоит у окна, наблюдая за яркими улицами. Растопленные летним теплом, они на глазах оживают, ломают привычную серость лучами горячего солнца и заливают целительной желтизной окна соседних домов. Гончаренко вздыхает, утыкаясь лбом в холодное стекло, обжигает его горячим дыханием и медленно выводит на образовавшемся мутном пятне парочку замысловатых узоров, тут же исчезающих на глазах. Давится трескучими, сбивчивыми воспоминаниями, меняясь в лице, и нервозно сжимает в руке телефон, то откладывая на подоконник, то снова находя гаджет дрожащими пальцами. Диво ворвалось в его жизнь совершенно внезапно, овеяло будоражащим светом и подняло над землей, застрелив и разрушив вековую печаль, рассыпало и размазало отголоски тревожности и просто позволило жить, аккуратно и трепетно избавив от пут одиночества. Виктор вздрагивает, закрывая лицо ладонями, возводит голову к потолку и снова прислоняется лбом к стеклу, слепо смотря на кишащие машинами улицы. Виктор рассеивается в воспоминаниях, и, будто бы падая, цепляется пальцами за подоконник, стоя на ватных ногам. Перед глазами неутомимым потоком проносится вся его жизнь. Серая грязь одноцветных полотен идентично потраченных дней одинаковым бездействием и унынием проплывают перед глазами, рождая в душе бурю оживившихся чувств. Гончаренко цепляется за ворот рубашки, расстегивая пару пуговиц, будто становится трудно дышать, зажмуривается и хочет оставить, но проклятые картинки тотального обесцвеченного ничего так ярко и остро врезаются в сердце, что мужчина подходит к столу и грузно опускается на табуретку. Реальность мельтешит перед глазами смазанным облаком, окрашиваясь в серую кляксу пережитого хаоса постоянных скитаний в обители пустоты, где так тихо, так чудовищно тихо, что, кажется, будто бы собственный отчаянный крик утопает в этом проклятом хаосе бесперебойного, непрекращающегося кошмара. Виктор захлебывается, будто давится картинками прошлого, сжимая в руке телефон, и одиннадцать цифр клеймом выжигаются у него на подкорке, подсвеченные необходимостью позвонить. Диво ворвалось в его жизнь и разрушило вековую печаль, медленно и целенаправленно выжигая чудотворным влиянием победивший недуг, рассыпало его в прах у Виктора под ногами и окрасило жизнь новыми красками, вдохнув в легкие кислород. Виктор отирает нос, подходит к окну и снова утыкается лбом в стекло, наощупь набирая необходимые цифры, держит палец над кнопкой звонка, но долго не решается позвонить, в звенящей тишине сонной квартиры выверено и отчетливо припоминая явный запрет когда-либо возвращаться. Он получил свою толику чуда, расцвел и окреп, прорезавшись из пучины собственной темноты, отплатил за это сполна и, уходя в новую жизнь, получил строгий наказ никогда не стучаться обратно. Мужчина давится беспокойством, глотая залпы чужого отчаяния, возвращается в комнату и долго стоит над кроватью, с несмелой улыбкой наблюдая за тем, как ворочается во сне его Ваня — маленький, беззащитный ребенок. Его Ваня — сгусток воцарившейся жизни и возрожденной из пепла причины вставать по утрам. Ваня, ради которого Виктор готов нарушить свое обещание, ворвавшись в покинутую навсегда обитель великого дива, развеять по ветру ценность своего слова и умолять забрать у его драгоценного Вани всю его боль, чтобы этот замечательный паренек не мучился оковами паники и разъедающей боли чувства неполноценности под действием душевной болезни, от одного осознания наличия которой, Облякову, кажется, стыдно дышать. Виктор обрушивается над ним, скользит по спокойному лицу, овеянному оковами сна, и плавится в неприкрытой влюбленности, тлеет порывами нежности, страшась и пугаясь собственных чувств, ненавидит себя за них и презирает такую яркость, которую невозможно прикрыть безучастием или вывести как чернила. Он безудержно влюблен, сдается этому чувству, не в силах его побороть, уже не так сильно клянет его неестественность и неправильность, просто пряча в себе и комкая в страхе попасться. Любить его Ваню кажется таким же естественным и нормальным, как и дышать. И если он не заслужил капельку дива, то тогда кто вообще заслуживает. Виктор подносит ладонь к его подрагивающим ресницами, наклоняется ближе, считывая морщинки с лица, а потом резко поднимается с корточек и возвращается в кухню, помедлив пару минут, нажимает сигнал вызова, облокачиваясь ладонью о подоконник. На другом конце провода не спешат отвечать, и ожидание тянется долго, разъедая Виктора до костей грузным волнением и трепетом возвращения в призрачный мир, который, казалось, он оставляет навечно. Наконец, в трубке слышится хрипловатое, будто со сна, недовольное и усталое, а Гончаренко сразу вытягивается в струну, будто говорящий сейчас не только слышит его, но и видит: — Удивлен. Виктор нервничает, постоянно облизывая пересохшие губы, то сжимает, то разжимает кулак, ерошит короткие волосы и, наконец, выдает быстро и без остановки, будто боится, что собеседник положит трубку: — Я знаю, что не должен звонить. Но одному человеку очень нужна ваша помощь. Виктора затягивает молчание, сужая пространство до размеров его естества, давит и прижимает к земле, заставляя учащенно дышать и заливаться холодным потом. К этому диву он всегда имел какое-то подобострастное обожание и холопскую, бесконечную преданность. Гончаренко трясет, подрывает над полом и рывком опускает обратно, он отирает лоб влажной ладонью и вдогонку собственной реплике добавляет громче и четче, торопливо перебирая слова: — Он способен щедро отплатить за вашу бесконечную доброту. Пожалуйста, не откажите. Гончаренко прихватывает край легкой рубашки, невидяще смотрит в пол и, обессиленный, локтями облокачивается о подоконник, выжидая ответа, но на том конце провода слышится лишь неживая усмешка и выверенные удары пальцев по клавиатуре. Его собеседник скидывает с головы капюшон необъятной ярко-алой толстовки и внимательно смотрит на монитор. Не прекращая работу с компьютером, продолжает молчать, словно оттягивает время, заинтересованный репликой, ухмыляется еще раз и, наконец, выполнив необходимую операцию, отнимает руку от клавиатуры и внимательно смотрит в экран: — Щедро, говоришь? — он очерчивает глазами открывшуюся карту, скользит по паутине улиц и переулков, находя необходимую точку, откидывается на кресле, вновь кутаясь в капюшон. Компьютер загружает необходимые файлы, и парень снова придвигается ближе, жадно считывая полученную информацию, убивает Виктора ожиданием. Гончаренко покорно молчит, отрываясь от подоконника, кругами ходит по комнате, бесперебойно отирая лицо, крутит пуговицы дрожащими пальцами и не смеет начать говорить, прислоняется лбом к стене и тут же отшатывается от опоры, делая пару шагов назад. В трубке слышится еще одна короткая усмешка, и парень на том конце провода утопает руками в рукавах необъятной ярко-алой толстовки, поднимается с кресла и выходит в другую комнату, медленно заваривает чай, лихорадочно размышляя. Возвращается обратно в темное понурое помещение, скрываясь за спинкой огромного кресла, и яркий экран бьет его по глазам обилием информации. Гончаренко кусает пальцы, томясь в ожидании, и невероятно долгое время слушает размеренное дыхание собеседника. — Интересно, — парень откидывается на спинку кресла, наконец, найдя необходимую информацию, и Виктор, встрепенувшись, взволнованно выдыхает. — Я подумаю. Гончаренко прислоняет ледяную ладонь ко лбу, находя табурет, резко садится и сорвано дышит, воспринимая это как практически полученное согласие. Снова поднимается на ноги и обходит обеденный стол, разрываясь обилием нетерпения и невероятным волнением, затмевающим здравый смысл. Не может удержать в себе порывы режущих мыслей, вдавливает палец в клеенку стола и неуверенно спрашивает, не помня себя от чувства приближенности к невероятному диву, которое ему удалось затронуть еще раз, подойдя к нему и почувствовав его живительный антураж: — А вы далеко? На том конце провода парень снова ухмыляется, скидывая с головы капюшон, медленно размешивает сахар в остывающем чае и, скривив губы в улыбке, отвечает бесчувственным голосом с некой ехидной иронией: — Ты же знаешь, Виктор. Мы всегда там, где страждущие. Гончаренко порывается было ответить, но в следующую секунду слышит лишь тяжесть коротких гудков, набатом стучащих в его голове. Оборачивается к двери и солнечно улыбается заспанному Облякову, подходит вплотную и трепетно сжимает его руки, не в силах сдержать восторга, выпаливает заранее, отчего-то уверенный в успехе своего предприятия: — Кажется, все получилось. Ваня давится недоверием, с подозрением отмечая излишнее оживление Виктора, осторожно высвобождает ладони и скомкано улыбается, благодарно кивает и скрывается в ванной, тут же заглушая собственное волнения потоком горячей воды. Виктор кажется ему необычно взволнованным, лихорадочно, нездорово счастливым, и это как-то отрезвляет накатившую радость, сметает прочь ожидание чуда и наводит на мысли о странности дивного человека, одно упоминание которого рождает в глазах Гончаренко неутомимый и вездесущий огонь. Полуденное солнце рушит весну, врезаясь в окна летними залпами, окрашивает город в июньскую свежесть и щекочет кожу теплотой воздуха. Максименко сидит на пороге загородного дома, пряча голову в замок скрещенных пальцев, ломается под натиском вездесущих тисков и вздрагивает, когда сзади мать осторожно тормошит его за плечо. Саша разжимает челюсти, поворачиваясь вполоборота, потерянно и устало заглядывает ей в глаза и снова сутулится, пряча голову на коленях. Женщина одергивает полы халата, неслышно присаживается рядом и ненавязчиво гладит сына по голове, то и дело с беспокойством оглядываясь назад. — Сынок, отец запретил тебе приезжать, — она говорит тихо, проглатывая слова, быстро отирает щеку раскрытой ладонью и прижимает руку Саши к губам, трогая кожу мимолетным касанием. — Хочешь, я приеду к тебе, и мы поговорим там. «К тебе» звучит странно и инородно, ломает напополам и оседает в душе неприятным осадком, вызывая у Максименко усмешку. Он оглядывается, обводит потемневшим взглядом большой особняк, который раньше являлся его истинным домом, прыскает ядовитым смешком и снова прячет голову на коленях. Саша чувствует себя придавленным к земле, пытается выбраться из-под натиска, но чья-то тяжелая лапа снова бросает его под каток, переламывая кости и выворачивая внутренности наизнанку. Он сжимает голову в одеревеневших руках, сильно зажмуривается и отчетливо, ярко, болезненно видит перед собой одно и то же лицо, озаренное радостью и любовью, слышит набатом, непрекращающимся залпом оглушительного снаряда: — Ромочка-Ромочка-Ромочка. И выдыхает, с силой водя руками по вискам и щекам, цедит воздух через сжатые челюсти. Мать прижимает его к себе, гладит по спине раскрытой ладонью и воспринимает все как-то по-своему, наконец, мягко и неуверенно предлагая: — Сынок, я понимаю, как тебе тяжело там. Ну, хочешь, я поговорю с отцом, попробую уговорить его разрешить тебе вернуться домой? Шелест листвы несколько отвлекает, перемежаясь с моторами редких машин за забором, разносится по ветру и растворяется над головой, клюя затылок вспышками немого бессилия. Саша вздрагивает, усмехается и снова оборачивается, долго и внимательно разглядывает дом, проходится по окнам и лоджиям, старательно пытаясь воскресить хотя бы одно по-настоящему теплое воспоминание, но давится ядовитой усмешкой и неосознанно сжимает руки в кулак. Лопается залпами вездесущего праздника и яркостью всегда царящей здесь несуразицы, отчаянно смотрит перед собой и не может найти то ничтожное, к чему бы хотелось вернуться. Оседает от этой мысли, проваливается в незримую яму и снова поворачивается к особняку, с большей жадностью и нетерпением скользит по огромному дому, перебирая окна и этажи, замирает и останавливается на балконе собственной спальни, трескаясь в воспоминаниях мятой постели и бессвязных, одноразовых встреч с ничего не значащими людьми. Оголяет душу, разрывая ее на куски, тлеет во внезапном сравнении, крутит перед глазами жадные поцелуи и пылкие, интимные радости жизни, смотрит на собственные ладони и отчетливо помнит, как сам залезал кому-то в штаны или, опрокинув на кровать очередную громогласную даму, в порыве страсти разрывал на ней блузку. Все это меркнет, тускнеет и рассеивается, взметаясь на чаше весов под напором единственного взгляда Георгия или его порывистого, жадного поцелуя, объятий, в которых Джикия, кажется, желает его утопить, прирастить к себе и никогда больше не выпускать из этой забытой богом квартирки в старом бараке на окраине города. Максименко прикусывает губу, отметая от себя нереальность и фальшивость их отношений, разрушается в них и каждый раз снова собирает себя по частям, совершенно неправильно и неестественно черпая силы и получая возможность жить заново, когда Джикия умоляюще и любовно заглядывает в глаза. Саша дергается от мысли, что ждут совсем не его, и сам себе позволяет провалиться в собственноручно сооруженный капкан, дышит отравленным воздухом и подпадает под его действие, живя в нездоровом угаре, понимая абсурдность и шаткость выстроенного им мира, до животного ужаса боится его разрушать. Он звучно, устало выдыхает, в задумчивости водит глазами по сторонам, будто впервые видит с детства знакомый двор, рисует перед собой моменты оглушительных праздников, толпы откровенно одетых дам и жеманных мужчин с их вечной приветливостью и хвалебными одами. Купирует спазм тошноты и растворяется в воспоминаниях грязного секса на чистых постелях с кем-то неважным и без особой причины, а просто чтобы утолить неприкаянный голод и позволить себе забыться в бесчувственной похоти и увлеченности, от которой наутро, когда спадал морок и алкогольный угар, не оставалось никакого намека. Максименко растворяется в воспоминаниях помеси скучной игривости и пустых разговоров, подсчете денег с приятелями и планировании очередного мутного отдыха где-то и с кем-то, чтобы потом наутро долго собирать себя по кускам. Все это кажется сейчас абсурдным и диким, режет по коже и скручивает желудок, лопаясь где-то в груди, мажет по коже раскаленным железом и взрывает в голове вспышки неприкаянной искренности Георгия, его некорыстное чувство и непомерную, окрыляющую заботу. Саша врезается пальцами в шею, ненавидя Ильзата, ненавидя себя за оказанное другу доверие, и впервые в жизни чувствует себя загнанным в угол. Максименко поднимается на ноги, выпутываясь из материнских объятий, еще раз с особым вниманием оглядывает огромное здание и зажмуривается, припоминая, как несколько лет назад тут же ходил в апатии и растерянности, сжимая в руке телефон с видео его гей-приключений и предложением заплатить за молчание. Он смеется себе под нос, утыкаясь губами в ладонь, чувствует себя облепленным и замаранным собственным прошлым, отирает шею и зачесывает назад светлые волосы, тлея в необходимости сейчас же вернуться в небольшую квартирку на отшибе спального района и разрушить уникальную и ненормальную связь, впервые в жизни подарившую ему что-то по-настоящему ценное. Что-то по-настоящему нужное. Потому что сейчас он чувствует себя облепленным и замаранным еще и собственным настоящим, в котором обманывает хорошего человека, и как говорит Ильзат, подкармливает его болезнь. Саша вздрагивает, дергается и мечется, не обращая внимания на тихий голос матери у себя за спиной, медленно бредет по узким тропинкам вдоль позеленевших, аккуратно постриженных кустиков и давится этой вылизанной картинкой, останавливаясь у пруда, грузно садится у самой воды и окунает кончик кроссовка, разрушая гладь водоема. Откидывается на спину, разводя руки в стороны, долго всматривается прищуренными глазами в просветлевшее небо и выуживает из кармана смартфон, спустя десяток попыток оставляет конечный текст исходящего сообщения: «Ильзат, пожалуйста, не говори ему». Давится собственной слабостью, тлея в своей же никчемности, накрывает глаза ладонью и садистски долго, в мельчайших подробностях вспоминает каждую встречу с его Георгием. Максименко больно до побелевших костяшек, до резкой натужности и отчаянного выдоха немого бессилия от острого осознания собственной глубокой привязанности к этому несчастному человеку. Собственной яркой влюбленности. Саша прыскает горечью, несколько раз перечитывая набранное Ахметову сообщение. Понимает, что все-таки надо признаться, необходимо поступить должным образом, но тут же будто насквозь прожигается ощущением искренней тяги и чувствует, помнит, как нежно и трепетно Джикия обнимал его каждый раз, стоило Роме показаться у него на пороге, как заглядывал в глаза и как жил ради такого момента. Максименко откидывает телефон в сторону, стирая текст сообщения, складывается пополам и долго сидит неподвижно, вцепившись руками в светлые волосы, лихорадочно, затравленно думает и, понимая всю необходимость поступить правильно, разрушается в осознании, что, скорее всего, просто не наберется смелости и благородства сделать все как положено. В конце концов, он всего лишь избалованный сын богатых родителей, золотой мальчик без чести, не достойный чистой любви. Обычный стереотипный подонок, разрушающий все на своем пути и очерняющий жизнь людей, находящихся рядом. Максименко бьет кроссовками по водной глади, отрезвляясь от резкого всплеска, ерошит лохматые волосы и сгорает в своей влюбленности, лихорадочно и поспешно пытаясь оправдать самого себя любыми возможными способами. Может быть, Джикия не выдержит правды и окончательно сойдет с ума или покончит с собой. Может быть, он и не делает ничего плохого, просто давая человеку, так отчаянно жаждущему любви, то, что он так безумно желает. В конце концов, Саша честно и искренне влюблен в Георгия и просто использует любую возможность до минимума сократить расстояние между ними. Саша чувствует, как поспешно и безвозвратно погружается в пучину кромешного ничего, тщательно выстроенного им самим из пазлов лжи и обмана, режется горечью возможного краха обретенной любви и тлеет в отчаянном страхе, леденея в душе от мысли, что прямо сейчас Ильзат рассказывает Джикии правду. Эта любовь незаметно врезалась в него оглушительным эхо, догнала и ударила в спину, превратив подлую попытку переспать с мужчиной, не будучи при этом никогда и никем пойманным, в отчаянное и разрушающее желание постоянно находиться с ним рядом. Джикия раздавил его спесь и бесчувственность какими-то блинчиками за завтраком и тихими разговорами на балконе, стаканом горячего чая и жадными поцелуями. Он растоптал Сашину холодность отчаянным одиночеством, гаснущим в минуты, когда они находятся рядом, прервал поток бесконечного убивающего однообразия утренней лаской и просто уничтожил гниющую похоть чистой любовью, черт возьми, обращенной к придуманному и нереальному человеку. Но ведь уже столько времени Максименко и есть Рома. Завтракает с Джикией и делит одну постель, ведет разговоры и усаживает себе на колени, мажет губами по чувствительной шее и нежно треплет темные волосы, щекоча поцелуями за ухом, дарит невинные ласки и один раз, пусть и в пьяном угаре, позволил ему опуститься перед собой на колени… Он и есть Рома. Тот самый Рома, которого Джикия принял без подозрений, с которым чувствует себя абсолютно свободно и счастливо, не отмечая разительной непохожести с ранее существовавшей больной фантазией в его голове. Рома, которого он так отчаянно ждет, а потом с таким трудом отпускает, на самом деле все это время проводя с Максименко, просто называя его другим именем и изменяя наружность, не в силах изменить при этом характера и поведения Саши, просто принимает его и любит его, отчаянно цепляясь за каждую минуту свиданий. Этот хрупкий придуманный мир болезненно царапает Сашины легкие, разрезает по вене и вживляет в сосуды жизненно важную необходимость чувствовать Джикию целиком и просто изображать кого угодно в его глазах, лишь бы иметь возможность быть вовлеченным в чудо вездесущего тепла и согревающего, воскрешающего уюта. Саша иногда думает, что болезнь Георгия заразила его, и он сам давно обезумел от ее пагубного воздействия. Максименко смеется, закашливается и грузно поднимается на ноги, отряхивая пыль и грязь с одежды. Кроссовок промок насквозь, и ноге отвратительно холодно. Он ходит кругами по идеально убранной территории, не обращает внимания на тревожность обеспокоенной матери, наблюдающей в отдалении, и отмахивается от охранников, желающих без лишних проблем выпроводить неугодного сына хозяина. Максименко разрывается в одновременном страхе и пугающей невозможности потерять обретенную жизнь и тлеет в осознании необходимости прервать этот порочный круг отравляющего вранья, избавив хорошего человека, любимого человека от риска усугубления его недуга. Присаживается на корточки посреди небольшой тропинки, окруженной зарослями кустов, пряча губы в лодочку рук, прикрывает глаза и долго принимает решение, мечется и боится, разрываясь напополам, и в какой-то момент просто срывается с места. Шатаясь, бредет к гаражу и без разрешения заводит машину, на выезде тормозит, когда мать перегораживает дорогу. Женщина молча открывает заднюю дверь и оставляет на сидении увесистую спортивную сумку, обходит автомобиль и останавливается у места водителя, протягивая сыну через раскрытое окно собственную банковскую карту. Улыбается и кивает, не произносит ни слова, нежно гладит сына по голове и прикрывает глаза, улыбаясь, будто дает разрешение, сама не понимая, на что, отходит в сторону, и Саша с силой сжимает руль, пряча карту в кармане куртки, поспешно покидает частную территорию. Он торопится, поминутно отирая лицо, не спускает глаз с зеркала заднего вида, будто ожидает погони, чувствуя, как что-то большое и быстрое мчится вслед за ним по пятам. Мир крутится перед глазами потемневшими вспышками, давит к земле и разрывает на части, тлея в душе острой необходимостью прямо сейчас избавить себя от гнета ядовитой неопределенности и сжирающего подвешенного состояния. Максименко рушится в нездоровом влечении, ненормальной тяге и невозможности отступиться, тлеет в остатках чистого разума и понимает обреченность обмана, который рано или поздно прорвется наружу и уже без остатка, без пощады и жалости раздробит его мир на куски. Саша тормозит у подъезда двухэтажного дома и взлетает по лестнице, воровато оглядываясь по сторонам, останавливается на лестничной клетке и устало, замучено выдыхает, прислоняясь лбом к обивке чужой двери. Мутное марево гнилого обмана крутится мрачным облаком, врывается в легкие и отравляет внутренности ядовитым угаром, в ту же секунду отрезвляя стойкой необходимостью прямо сейчас принять, наконец, решение. Максименко подносит руку к звонку и одергивает ладонь, будто ошпариваясь неминуемым будущим, застревает в этом моменте неразрешенности и будто нажимает стоп-кран, одновременно мучаясь и наслаждаясь их неестественным единением и зыбким, хиленьким миром. Решается, несколько раз звучно ударяет кулаком в дверь Джикии, игнорируя собственное сумасшедшее сердцебиение и сбитое напрочь дыхание, тут же как заведенный повторяет одно и то же, окончательно сносит в голове Георгия заводские настройки: — Это Рома, слышишь? Рома. Максименко сейчас особенно очевидно чувствует себя вором, укравшим собственную машину, чужую свободу и здравый смысл, их возможное общее настоящее, изначально подменив его на королевство кривых зеркал. Стоит под дверью и задыхается, с жадностью глотая затхлый кислород, отирает пот со лба и снова стучит, опять программируя чужое сознание: — Это Рома. Отирает лицо и поминутно оглядывается назад, словно боится быть пойманным, душит себя незнанием, как поступить, и сейчас, когда отчетливо слышатся чужие шаги, понимает: решения как не было, так и нет. Все плывет и рябит, треская мир и сметая былую уверенность. Максименко дрожит у него на пороге, с силой сжимая руки в кулак, напряженно и боязливо вслушивается в щелчок дверного замка и страшится посмотреть на Георгия. Саша воровато отводит взгляд, кутая руки в карманах куртки, давится неспособностью хоть что-то сказать и глубоко выдыхает, когда Джикия сам прижимает его к себе, опаляя шепотом шею: — Ты сегодня рано. Максименко потерянно кивает, зажимая его в ответ, вталкивает в прохладную маленькую прихожую и ногой прикрывает входную дверь, с какой-то чудовищной жадностью впитывая ощущения его прикосновений и тихого дыхания около уха. Чуть отстраняется и расфокусировано смотрит перед собой, в смазанной и рябящей картинке запоминая озаренное счастьем лицо. Джикия смотрит на него преданно и влюбленно, гладит по щеке и нежно щекочет за ухом, прижимается всем телом и мягко целует губы, еле касаясь убаюкивающим теплом и трепетом ласковости. Любит так искренне и самозабвенно, что разрушает все праведные намерения Саши и просто лишает его возможности взять себя в руки и прямо сейчас разрубить эту связь, хладнокровно разобрав ее по кирпичикам. Максименко как-то отчаянно улыбается, словно сдается собственным ярким позывам, не пытаясь опомниться, воспротивиться, соприкасается лбами и всасывает чужую любовь, вжимая Джикию в стену, обхватывает за плечи и не дает двинуться с места, смотрит пьяно и бесконтрольно, жадно улавливая каждую деталь озадаченного лица. Саша сорвано дышит в выдыхает бессвязные предложения, еле касаясь губ, сильно сжимает чужие плечи и находится в кошмаре мутного естества, увязая в болоте собственного вранья и беспомощности: — Прямо сейчас уедем. До вечера, ладно? На юг. На море. На машине, как ты хотел, — Саша удивляется собственным фразам, будто те бесконтрольно и самостоятельно вырываются из его рта, но не возражает. Целует Георгия влажно и жадно, блокируя удивление и вопрос, зарывается в волосы, гладит большими пальцами щеки и отстраняется. Умоляюще заглядывает в глаза и просит, сжимая лицо в онемевших ладонях. — Прямо сейчас. Даже не собирайся особо. По минимуму. Там все купим. Джикия мечется в непонимании и удивлении, с беспокойством скользит по родному лицу и чуть отстраняется. Максименко горит в парадоксе бессвязности мыслей и чувств, тут же ловит его руки, не отпуская далеко от себя, спиной подходит к дивану и резко садится, вынуждая Георгия оказаться у него на коленях, обхватив ногами бока. Саша вне себя, мажет полураскрытыми губами по щетинистой коже, беспорядочно водит по оголенной спине, задирая одежду на Джикии, жадно вдыхает запах чужого тела, обхватывает руками его лицо и требовательно заглядывает в глаза, порывисто и несдержанно произносит: — Прямо сейчас. Хочешь? Пауза кажется вечностью, грозовой тучей повисает у Максименко над головой, и глядя на обеспокоенное удивление Георгия, Саша особенно остро чувствует сумасшедшим себя, задыхаясь в абсурдности своего предложения. Джикия убивает его молчанием, выпутывается из объятий, и Сашка обжигается об его потерянное лицо. Георгий отводит руки за спину, опускает голову на грудь и медленно отходит на середину комнаты. Стоит перед Сашей в задумчивости, потупив взгляд, а потом берет себя в руки, прямо смотрит в глаза, тихо и неуверенно выдыхая: — Рома, — прорезает в Максименко дыру этим именем, — мы что, бежим от кого-то? Саша сорвано и шумно выдыхает, отирая лоб, пару минут молчит, кусая пересохшие губы, купаясь в абсурдности всего, что происходит в последнее время, смотрит на Джикию с неприкрытым отчаянием и поднимается на ноги, с трудом направляясь к двери, шепчет себе под нос, то сжимая, то разжимая дрожащие пальцы: — Глупая идея была, забудь. Максименко чувствует себя разбито и неестественно, врезается в волосы и больно одергивает непослушные пряди, пытаясь прийти в себя, останавливается на полпути и собирается с мыслями, чудовищными усилиями перебивая собственный страх и нежелание говорить, готовится обрушиться на Джикию правдой, но тот обрубает все на корню. Испытав какой-то животный ужас его потерять, Георгий подлетает сзади и с силой обвивает парня со спины, рассыпается поцелуями по раскрытой шее и сбивчиво шепчет, тугими объятиями приковывая к себе: — Хочу. Боже, конечно, хочу. Куда угодно, — Саша замирает, полураскрытым ртом хватая порции кислорода, потерянно смотрит перед собой, крепко прижимая его руки к своему животу. Разворачивается, снова ступая в агонию их общего сумасшествия, выдыхает короткие порывы радости Георгию в губы и целует его в щеки и нос. Джикия вздрагивает, облепляя его руками, мажет губами по подбородку, произносит тихо и абсолютно уверенно. — Лишь бы с тобой, Ром. Максименко шагает осознанно, опрокидывая навзничь праведные мотивы, сам закрывается на замок в придуманном мире, отбрасывая ключ себе за спину, делает неправильный выбор и уверенно приближает их к краху, соприкасается с Джикией лбами, покрываясь испариной, произносит сорвано и взволнованно, теребя пальцами края его кофты: — Тогда прямо сейчас, да? Все там купим, собери самое необходимое. А сейчас просто уедем отсюда, — Максименко будто боится упустить момент, сцепляет их пальцы в замок и выпускает, ходя по пятам, пока Георгий впопыхах складывает необходимые вещи в спортивный рюкзак. — А как же сосед? Саша? — вдруг спрашивает Джикия, когда оба уже стоят на лестничной клетке, заставляя Максименко похолодеть, — надо же предупредить его, что уезжаю. Работать же не буду. Саша смеется себе под нос, снова окунаясь в неразборчивый бред сооруженного ужаса, смотрит на дверь собственной квартиры и произносит с усмешкой, отчаянно желая как можно быстрее скрыться с Джикией за черту города: — Записку оставишь под дверью. Думаю, он не обидится. Обеденный полдень сменяется красивым закатом, обрушивается на трассу обилием пробок, тысячей разношерстных моторов и звучных взволнованных голосов, врезается в окна машины вечерней прохладой и будоражит сознание бескрайним пейзажем загородных просторов. Джикия осматривается кругом, сидя на переднем сидении, умилительно трет кулаками заспанные глаза и ерошит короткие волосы, кутаясь в теплую кофту, накинутую на плечи. Невероятная пробка окутывает всеобщим нетерпением и витающим в воздухе напряжением, давит на слух обилием громогласных сигналов и всполохом запущенных фонарей. Саша откидывается на спинку сидения, барабаня пальцами по рулю, расслабленно прикрывает глаза и с жадностью впитывает в себя эти чарующие моменты незримого ореола уюта, улыбается сказочности спонтанного побега от вездесущих проблем, поворачиваясь к Георгию. Поддается внезапному порыву и неконтролируемому по силе желанию, тянет руку и обнимает ладонью щетинистую щеку Георгия, с нежностью заглядывает в глаза и придвигается ближе, мимолетно целуя в нос, не отстраняется, мягко щекоча шею, спрашивает, соприкасаясь лбами и разлетаясь по салону машины звенящей и окрыляющей теплотой: — Устал? Джикия с готовностью отрицательно качает головой, перехватывая чужую ладонь, чувственно целует холодные пальцы, ластится и кладет голову на плечо Максименко. Он прикрывает глаза, в каком-то хмельном обожании вслушивается в творящийся кругом беспредел долгосрочной нервозности и затянувшейся пробки, соприкасаясь с Сашей желанием растянуть этот момент как можно дольше по времени. Джикия тает в сгустке сквозящей заботы, рассыпается себе под ноги осколками нежности и вздрагивает от реальности нереального чуда, скрутившего его по рукам и ногам. Утыкается носом в плечо Максименко и блаженно прикрывает глаза, на периферии сознания улавливая шум застывшей дороги и размеренное дыхание парня. Максименко падает головой на его макушку, ерошит носом мягкие волосы и нежно водит раскрытой ладонью по согнутой спине, прорезается усталой улыбкой и зажмуривает глаза, не желая сейчас отдаваться во власть глупых противоречий, кружащихся над головой гулкими мыслями о неправильности и обманчивости шаткого мира и хрупкого единения. Максименко отирает лицо ладонью, медленно отстраняясь, смотрит по сторонам и вдруг чувствует себя в тесном и душном капкане, в который сам загнал и себя, и этого несчастного человека, с такой любовью и преданностью смотрящего не на него. Саша ломается, будто трескается от порыва тяжелых сомнений, ловит руку Джикии и тут же переплетает их пальцы, со страхом заглядывает в глаза, страшась собственных диких поступков. В каком-то бреду оказавшись посреди этой трассы, сейчас режется о понимание неизбежности скорого краха их изначально неправильного союза, откидывается на спинку сидения и одергивает руку, цепляясь за руль. — Ты чего, Ром? — Джикия добивает, сам того не ведая, жалит в самое сердце и сокрушает, разбивая на части стойким отчаянием, раз за разом называя его не тем именем, обхватывает Сашу за плечи и преданно заглядывает в глаза. Так нежно щекочет шею большими пальцами, пару раз чувственно целует пересохшие губы, что у Максименко и вовсе опускаются руки. Ему вдруг становится чудовищно стыдно и совершенно не по себе. — Ты устал как раз от долгой дороги. Еще и эта пробка тебя утомила. Георгий гладит его по голове, осматриваясь по сторонам, словно ищет выход из заточения, не видя конца и края гудящих машин, снова поворачивается к парню и виновато заглядывает в глаза, неловко поводит плечами, произносит тихо и неуверенно, опуская голову и теребя собачку на Сашиной молнии: — Это все я. Зачем-то рассказал тебе о той глупой поездке, вот ты и мучаешься тут со мной. Могли бы просто поехать на поезде или слетать… Саша ухмыляется, вздрагивает всем телом, заведено качая головой, обхватывает его за щеки и лихорадочно целует лицо, проходится по подбородку, касается носа и лба, чмокая пару раз в прикрытые веки, растворяется в чувстве вины и одновременном сокрушительном счастье нахождения здесь, рядом именно с этим мужчиной, отвечает бегло и скомкано, вырезая слова из сгустка противоречий: — Все правильно, слышишь? Мне все равно, где. Просто с тобой, — Саша ловит на себе его взгляд — влюбленный, открытый и чистый — проглатывает его без остатка как таблетку от головной боли, отбрасывает к чертовой матери кишащие в грудной клетке сомнения и словно бы отпускает себя, давая карт-бланш на этот спонтанный отдых. — Ты прости меня. Господи, просто не могу по-другому. Саша бормочет себе под нос, лихорадочно перебирая черные пряди, проводит подушечками по черным бровям, указательным пальцем скользит по линии носа и очерчивает приоткрытые губы, выдыхая Джикии в рот сокрушенное и отчаянное: — Невероятно сложно остановиться, — не обращает внимания на чужую растерянность, оглаживает шею и плечи, поправляет воротник рубашки Георгия и медленно приближается, целуя под подбородком. — Потом все последствия, ладно? А сейчас просто я и ты. Хотя бы на время. Он отстраняется, качает головой на немой вопрос Джикии, старается улыбнуться и трогается с места, как только автомобили, наконец, приходят в движение. Вечернее солнце грузно переваливает за горизонт, окрашивая небо в разноцветие алых оттенков, отражается на окнах машин и согревает душу красотой бескрайних просторов, давит на легкие и сокрушает вообще, вспарывая сомнения и рассыпая их незримой пылью под колесами движущихся машин. Саша сворачивает с опять застывающей трассы, по проселочной дороге скрывается под мостом у небольшого водоема, выходит из салона и довольно потягивается, блаженно прикрывая глаза. Тишина, разбавленная приглушенными залпами живущей дороги над головой, опоясывает спокойствием, крошит вдребезги былые сомнения и просто вырывает с корнем попытки включить здравый смысл. Джикия неслышно подходит сзади и обвивает Сашу за талию, прикрывая глаза, замирает, вдыхая слабый запах чужого парфюма. Максименко разворачивается, в пелене воцарившегося спокойствия чувствуя себя совершенно растоптанным непреложным желанием быть здесь и сейчас, целует Георгия в нос, обхватывая за плечи, а потом вдруг порывисто его обнимает, с силой, уверенностью и несдержанностью притягивая к себе, выдыхает ему в шею прорывы собственной бури. Медленно успокаивается, пока Джикия гладит его по спине, воспринимая чужие порывы как-то по-своему. Рома — надуманный фантом и неосязаемый миф — всегда вел себя необычно и странно, появляясь из неоткуда и проваливаясь в никуда. Задевал его до раскроенной кожи и плавил в зияющей пустоте, снова возвращаясь назад и зализывая открытые раны, будоражил и плавил, заставляя забыть и про здравый смысл, и про трезвое восприятие. Максименко — Рома осязаемый, но обманчивый — просто окончательно разрушил до основания, растоптав зачатки возможных сомнений единственно важным и цепким: он здесь, и он рядом, крадет у Георгия последнее психическое здоровье, нехотя подталкивая к обрыву, разделяя на двоих болезненное, разъедающее и обманчивое счастье взаимной привязанности. Саша расстилает при свете автомобильных фар небольшой плед, найденный в багажнике, достает из салона запасы еды и усаживается на берегу небольшого пруда, расставляя ноги перед собой, тут же обвивает Джикию за бока, как только он оказывается меж его раздвинутых бедер. Максименко улыбается в его шею, поглубже укутывая мужчину в его раскрытую кофту. Нащупывает в пакете необходимый продукт и тут же подносит круассан к губам Джикии, нежно целуя в плечо, сам съедает пару небольших бутербродов и запивает водой, податливо отпуская Георгия, когда тот поворачивается к нему лицом, забирая из рук полупустую бутылку. Георгий разморен вечером, расслаблен их близостью и растоптан окончательно полностью съеденным настоящим, смотрит в упор и не видит ни светлых растрепанных прядей, ни уставших зеленых глаз. Зато он отчетливо видит перед собой карие выразительные глаза, нежно ероша темные курчавые волосы. Максименко тихо кашляет, медленно поднимаясь на ноги, тянет Джикию за собой за руку и медленно ведет его к салону машины, отправляя пакет с оставшейся пищей в багажник. Вынуждает Георгия опуститься на заднее сидение, сжимая пальцами теплый плед, и резко падает на мужчину, в неожиданности распахивая глаза, когда Джикия, откидываясь на спину, рывком тянет парня за собой следом. Георгий выгибается, расставляя ноги и обвивая Сашу за талию, обвивает того за шею, так отчетливо выказывает свое желание сорванным дыханием и обжигающим взглядом, что у Максименко сердце ухает где-то в груди, и кислород поглощается тяжелее. Георгий трется о него слишком откровенно, интимно и неестественно чувственно — у Саши впервые от такого, казалось бы, обыденного движения рябит картинка перед глазами. В тусклом салоне машины, лежа сверху на Джикии и ощущая его разрешение абсолютно на все, ловя его рваные выдохи полураскрытым ртом и с жадностью глотая томные взгляды, ощущая порывистые, цепкие пальцы, хватающие за ворот рубашки, Максименко вдруг совершенно отчетливо понимает: не так. Их первый раз будет особенным. Не на заднем сидении под мостом бушующей трассы после изнурительного дня тяжелей дороги. Максименко рассыпается перед ним, льнет к нему обожанием, отирая с лица несуществующие пылинки, утыкается лбом в его лоб и хочет вдруг, чтоб и его первый раз — первый раз настоящего и желанного единения с кем-то по-настоящему ценным и важным — был совершенно иным. — Мой хороший, — Сашу трясет, он приподнимается на локтях, избегая особенно интимных контактов, жарясь в агонии откровенности и чужой раскрытой податливости. Гладит Георгия по голове и целует в уголок губ, прикрывая глаза от накативших эмоций. — Мой любимый. Максименко порывается встать, отталкиваясь ладонями об обивку сидения по обе стороны от его головы, но Джикия как-то повержено и испуганно перехватывает его руки, вынуждая снова рухнуть всем весом на расслабленное, раскрытое тело. Задыхается желанием и одновременной сумятицей мыслей, боязливо и неспокойно выдыхая в чужое ухо: — Ты не хочешь? Максименко целует его в щетину, улыбаясь чужой искренности и привязанности, привстает, облокачиваясь на локтях, заглядывает в глаза, которые Джикия старательно прячет, и произносит баюкающим шепотом, трется носом о щеку: — Хочу. Очень хочу тебя любить, — он как в ускоренной съемке проматывает перед глазами скомканные отрывки былых соитий с кем-то зачем-то, встряхивает головой, сгоняя накатившую грязь, и выдыхает Джикии в губы, мягко захватывая зубами нижнюю. — Любить долго и нежно. Где-нибудь на большой кровати в нашей комнате. Чтобы из окна шум прибоя, а в ушах твои стоны. Он утыкается лбом мужчине в плечо, обмякая от ярких картинок услужливого воображения, отрывается и отстраняется, накрывая Джикию пледом. — Сейчас ты закроешь глаза и уснешь, — снова наклоняется над мужчиной и целует его в прикрытые веки, прихватив губами улыбку. — А я сяду за руль. Чтоб утром, когда ты проснешься, мы увидели море. Поздний вечер окутывает трассы и города, снабжая почерневшие улицы естественным отблеском полной Луны, кружится над окнами и витринами свежей прохладой и оседает на плечи тяжелыми мыслями об утраченном дне. В полупустой малолюдной кофейне царят ароматы какао и кофе, приглушенные голоса посетителей не мешают расслабиться и отключиться от зыбкой реальности, разрушительной силой оседающей на плечах. Ильзат отводит взгляд к панорамному окну, долго в задумчивости скользит по безлюдным дорожкам, отрываясь на сигнал телефона. В диалоговом окне сразу после его настойчивого и обеспокоенного: «Саша, я тебя не застал дома. И Джикии не было. Как это понимать вообще?» Красуется лаконичный ответ, от которого Ахметов сжимает руки в кулак и откладывает смартфон на столешницу: «Пошел ты, Ильзат». Черышев медленно цедит горячий напиток, тормоша трубочкой взбитые сливки, упирается подбородком в ладонь и не обращает внимания на раздражение друга, переводит взгляд с Ахметова на Облякова, мерно постукивая пальцами по папке с обследованиями Головина. Молчание нависает над столиком, но не рассыпается грозовой тучей, не давит сознание, вызывая неприкаянное смятение, а успокаивает. Лишая забот, искусственно и шатко вырывает из головы тяжелые мысли, плавясь в стаканах горячих напитков, застывает над потолком и норовит обрушиться всем своим весом сразу же, как только все трое покинут это временное убежище и разбредутся по личным кошмарам. Денис раскрывает папку, цедя из трубочки пару глотков горячего кофе, скользит взглядом по сложным диагнозам, застывая на небольшой записке. Сжимает бумажку в руке и в десятый раз проходится взглядом по неровному почерку Маркизио, изучая и так заученные дату и время визита. Кладудио ждет Головина уже завтра, готовый задержаться в России сразу по нескольким веским причинам, не видит препятствий для лечения здесь и соглашается взяться за пациента, не давая гарантий и не обманывая Черышева надеждой. Прямо утверждает, скрестив пальцы под подбородком, что Сашка никогда, ни при каком исходе не будет видеть так же, как смотрел на мир до аварии. Черышев закусывает губу, откладывая листок, просматривает следующую бумагу, скользит взглядом по медицинским терминам и анамнезу, щурится, заходясь раздражением, с силой закрывает папку и откладывает ее на край небольшого стола, делая пару глотков остывающего напитка. Переводит глаза на Ахметова, вопросительно изгибая бровь, и Ильзат утвердительно кивает, искрится волнением, дрожащими пальцами теребя ручку полупустого стакана какао, в красках вспоминает недавний визит к Маркизио и посещение офиса Набабкина, цедит через сжатые челюсти, прорываясь слабой ухмылкой: — Все улажено, — режет по сердцу разговором с Маркизио, вспоминая отчаянную попытку добиться успеха, не вызывая подозрений к себе, плавится последующим посещением бывшего места работы Кирилла и добавляет с ухмылкой. — И оплачено. Ахметов распыляется неуверенностью в завтрашнем дне. Слишком уж выдуманная им авантюра кажется глупой и неестественной. Он накрывает лицо ладонями, отставляя стакан, отирает глаза и вздрагивает, когда Обляков, желая поддержать и приободрить, кладет руку ему на плечо. Ильзат смотрит на Ваню с невольной надеждой, оголенный слабостью и чудовищной неуверенностью в себе и своей задумке, спрашивает, скользя по лицу парня и ловя на себе его открытое желание оказать любую доступную помощь: — Глупость же, да? Все это, — ведет ладонью перед собой, а потом опускается лбом на столешницу, скрещивая пальцы рук на коленях, ощущает, как ободряюще Обляков похлопывает его по спине. — Мне кажется, это может подействовать. Все-таки Кирилл живет, наверно, этим интуитивным пониманием незаконченного дела, а тут у него будет возможность завершить начатое, — Ваня говорит рассудительно и спокойно, стараясь голосом и интонацией внушить Ильзату уверенность, хотя сам наверняка не верит в успех его предприятия. — Кто знает, может быть, это заставит его выбраться из петли затянувшейся амнезии. Ильзат хмыкает, откидываясь на спинку кресла, вспоминает о недопитом какао, придерживая трубочку, цедит остывшую жидкость, скользя взглядом по лицам приятелей, озабоченных собственными проблемами. Крошечный мир надуманной глупости вечных тусовок и вездесущих гуляний посреди разношерстных людей, литры спиртного и отчаянные попытки заглушить кричащую пустоту теперь режут по коже своей несуразностью и грузом ужасных последствий. Ильзат крутит в руке теплый стакан, упрямо не поднимает взгляда и разбрасывает перед собой воспоминания минувшего дня, рефлексируя и улавливая смысл прошедшего диалога с Маркизио, рушится несуразностью собственных скомканных фраз и тотальной проницательностью специалиста. Давясь обрывочным объяснением, страшась наговорить лишнего, он извергал недосказанность, с трудом доходя до сути. Рождал перед Маркизио образ несчастного журналиста, положившего время и силы на встречу с ним, но накануне попавшего под машину и сейчас разрушенного, растоптанного агонией амнезии, умирающего каждый день в порыве собственного отчаяния и тупого бессилия перед непрекращающимся кошмаром. Ильзат, представив себя в этой истории сторонним наблюдателем чужого несчастья, и сейчас вздрагивает всем телом, вспоминая, как Кладио окончил их разговор, заключив мягко и тихо в спину удаляющегося Ахметова: — Понять свою ошибку и попытаться ее исправить — важный и трудный шаг. Он понял все, прочитал по выражению лица Ахметова или его трусливому копошению на одном месте, струящейся тревоге или обрывочности скомканных фраз. Понял и прямо сказал об этом, не желая воздвигать между ними стену ненужной лжи, в одночасье оголил Ильзата и вспорол его внутренности, заставив трусливо кивнуть и тут же покинуть его кабинет. Ахметов замирает на время, будто застывает на месте, испуганно ворочая в голове тяжелыми мыслями, кивает оловянным солдатиком и делает пару глотков, остужая порывы нервозности. Ваня выводит его из кошмара сгущенных мыслей, тормоша за локоть и заглядывая в глаза, советует, сам поднимаясь с места и оставляя на столике необходимую сумму за кофе: — Просто пойди сейчас домой и хорошо выспись, — переводит взгляд на Дениса, обращаясь уже к нему, — и тебе бы это тоже не помешало. Завтра у вас сложный день. Сам Обляков бредет к дому пешком, роняя на опустевшие улицы сгустившуюся тревогу и затаенный трепет скорой встречи с Гончаренко. Не сдерживает улыбки, когда на дисплее смартфона появляется входящий звонок, и в трубке сквозит его приглушенным волнением: — Вань, у тебя все в порядке? Просто уже несколько поздно, да и ужин стынет. Обляков прыскает счастьем в подставленную ладонь, стоя под озаренными светом окнами собственной ожившей квартиры, впитывает в себя с жадностью эту долгожданную заботу и неравнодушие, наблюдая за тем, как Виктор, стоя у подоконника и откинув светлую штору, всматривается в почерневшие улицы. — Уже бегу, Вить. Ваня царапает перила, поднимаясь по лестнице, плавится жаром воцарившегося уюта и тушит в себе любые отголоски утреннего беспокойства, руша очаги сомнений волнами оголенных эмоций. Давится их единением, необъяснимой привязанностью и рожденным уютом, с радостью открывая дверь и появляясь на пороге квартиры, ранее заменяющей личный кошмар, а сейчас оказавшейся домом. Ваня подходит ближе, как-то нерешительно садится на уголок мягкого дивана, когда после ужина оба собираются посмотреть телевизор, наблюдает, как Виктор щелкает пультом, переключая каналы, и живет в какой-то возрастающей с каждым днем необходимости прояснить между ними что-то, что еще не было однозначно озвучено в его собственной голове. Какой-то сумбур разноплановых чувств, непонятного притяжения и неприкрытых желаний отчаянной близости царит в воздухе недосказанностью и неумелой маскировкой под обычное человеческое участие и неравнодушие. Ваня засыпает с ним в одной постели, каждую ночь неосознанно придвигается ближе, со звериной жадностью ощущая голод по человеческому теплу, улавливает искры во взгляде Виктора и тянется, тянется ближе, с каждым днем ощущая, как гуще и грузнее эта недосказанность повисает где-то над потолком. Ваня внимательно, жадно, с готовностью впитывает любые доказательства собственных предположений, натыкаясь на взгляд, полный искренней нежности, разрывает преграду, подходя на пару шагов, облизывается в предвкушении чего-то особенного, но Виктор каждый раз неумолимо отступает назад, отчего Обляков в нерешительности застывает на месте. Это не просто человеческая симпатия, рождающая в душе приятное чувство согревающей теплоты. Так было в первые дни их знакомства. Теперь это чувство окрепло, потеряло былую детскую незрелость и непонятность, врезаясь в душу оголенным мотивом разъедающей тяги и откровенного хаоса невысказанных желаний, разорвало на части сомнениями и страхом натолкнуться на безответность. Обляков дуется и боится, режется собственными незнакомыми ранее чувствами, впервые в жизни по-настоящему влюбляясь в кого-то, не понимает или боится признать истинную природу своих ощущений, глубоко в душе более всего опасаясь ошибиться и в конце концов натолкнуться на безответность, а потом ловит Гончаренко с поличным, среди ночи распахивая глаза и натыкаясь на его жадный, лихорадочный взгляд, бродящий по его полураскрытому телу. Играет по правилам Виктора, бегая вокруг собственного хвоста, а потом не выдерживает, томясь в ощущении потери времени и непонятном бегстве от сказки зримого будущего, просто ставит на кон собственную гордость и смелость, придвигается вплотную, отбирая у Виктора пульт. Пару минут молчит, в надрывном состоянии вслушиваясь в какую-то ерунду вечернего шоу, а потом с готовностью заглядывая в глаза, теребя пальцами края рубашки мужчины, бросается в омут, не думая об опасности утонуть: — Просто хотел сказать, что если ты чувствуешь, если ты хочешь, — он заикается, натыкаясь на непроницаемый взгляд, Виктор боязливо отсаживается на край дивана и сооружает незримую стену между ними, ломая Облякова пополам. Ваня теряет былую уверенность, рассыпаясь у ног Гончаренко, договаривает тихо и вяло, опустив глаза в пол, уже и сам не веря в надуманное чувство, существующее между ними, — то я тоже чувствую и хочу. Он задыхается воцарившейся тишиной, комкая ткань собственной кофты, рушится до основания и отсаживается, несколько минут невидяще смотрит в экран, а потом и вовсе сбегает, закрывшись в распаренной ванной. Опускается по стене, зарываясь пальцами в волосы, беззвучно кричит, заглушая всхлипы потоком воды, поднимает глаза к потолку и проклинает себя за то, что разрушил-таки вообще все, что так хрупко связывало их меж собой, а теперь разлетелось по полу осколками разбитого хрусталя. Ваня мечтает сейчас же переместиться во времени, наплевав на законы физики и отсутствие в мире чудес, и никогда, никогда не произносить этих пагубных слов, кажется, раздавивших его окончательно. Он бы, вернувшись в тот самый момент, задушил прорывы своей влюбленности и сжал ее до размера молекулы, разрываясь напополам, но не позволяя себе озвучивать накопившееся и выворачивать их отношения наизнанку… А теперь медленно поднимается из наполненной ванны, натягивает на мокрое тело пижаму, боязливо возвращается в комнату и опирается спиной о дверной косяк, выдыхая в потолок спертый воздух. Виктор спит, отвернувшись лицом к стене, и Обляков на ватных ногам подходит к дивану, еле слышно укладывается на самый край и с трудом прикрывает отяжелевшие веки, комкая в кулаке край теплого одеяла.