Золотые мальчики

Набабкин вскидывается на измятой постели, рывком срывая с затекших ног махровое покрывало. Комната кишит перед заспанным взором мутными проблесками оголенного солнца, которое через прогалины в шторах разносит свет по прохладной квартире. День будоражит сознание, расчехляя иллюзии и набухшие планы, кипятит в жилах кровь и крадется по коже ожиданием близости долгожданного и лелеянного события. Все его помыслы и фантазии оживают в проросшей болезни, кружа по рукам и ногам мелкой, приятной истомой, ласкают позвоночник и легкие, припечатывая к щекам кляксы въевшегося румянца. Кирилл обжигает ладони, мимолетно касаясь лица, ерошит лохматые волосы и направляется в ванную, накинув на плечи теплый домашний халат. Нетерпение и нервозность отражаются в движениях и походке, прорываясь на свет нетвердостью пары шагов и неуклюжестью рук: Кирилл, умываясь, дважды роняет зубную щетку, а, наклонившись за ней, болезненно ударяется о край белоснежной раковины. Мир душит его ощущением скорого чуда, расплаты за неуемный труд и десяток бессонных ночей в попытках придумать выход в самостоятельно выстроенной задаче с единственно верным решением и многими переменными — десятками бедных, тяжело заболевших детей. Набабкина укутывает тепло, резко ударив о голову радостью долгожданного дня. Пятое октября приятно щекочет сердце, надуваясь в сознании до масштаба больших перемен, трогает за живое и плавит взбудораженный мозг необходимостью рваной поспешности. Он второпях выпивает обжигающий кофе, попутно насытившись парой приготовленных бутербродов, быстро отирает лицо кухонным полотенцем и долго, придирчиво возится у огромного шкафа, с удивлением оглядывая полупустые полки. Еще вчера он развесил свежие, выглаженные рубашки и пару удачных костюмов, а сегодня, пятого октября, когда все это должно ждать его в надлежащем виде, куда-то таинственным образом исчезает за одну ночь, и на месте недавно выстроенного порядка он с трудом отыскивает пару приличных вещей. В рассеянности и с подозрением почесывает затылок, но в пылу сочащегося предвкушения встречи не зацикливается на столь незначительной мелочи. У Набабкина внутренний мир изо дня в день носится белочкой в колесе, нарочито самостоятельно запустив себя в клетку для грызуна, ластится к не свершившемуся сухому остатку его бесконечных бессонных ночей и тяжелых рабочих будней. Кирилл упивается радостным предвкушением и послевкусием наступления желанного дня, утопая в жаре нервозности, впопыхах проносится по квартире в поиске необходимых бумаг. Пару раз чертыхается, ударяя кулаком по столу, когда заготовленная заранее кипа не обнаруживается на месте, где он еще вчера загодя оставил ее. Его собственный дом кишит миллионом подсказок, режет зрение яркими переменами и сигналами, настойчиво провоцируя на вопросы, впрочем, всякий из них утопает в колее тревожной поспешности тщательных сборов и мысленного воспроизведения каждого аспекта грядущего интервью. Весь мир как-то переворачивается с ног на голову, прорезаясь на свет настораживающей подменой и совершенным обманом, но Кирилл не чувствует никакого подвоха, в жаре предстоящих событий просматривает тумбочки и столы, с облегчением обнаружив копии необходимых бумаг. Не замечает подсказок и не улавливает очевидных, пугающих изменений, кричащих ему в лицо залпом каждодневной трагедии. Слишком увлеченный сборами и событием, мысленно он находится уже далеко за порогом, и любая кричащая правда тонет в нездоровом и искаженном болезнью неправильном восприятии. Ступени лестничной клетки плавятся под подошвой его чрезмерно теплых для июньской погоды ботинок, осеннее пальто тяжело оседает на плечи, и Набабкин отирает испарину сразу же, как только показывается на залитом солнцем дворе. Зеленые краски мутным пятном штампуют подсказки и импульсы, прорываясь вовнутрь искрой живой подозрительности, резко и очевидно контрастируя с осенним унынием и обветшалой опавшей листвой, только вчера нагоняющей на Кирилла тоску топью забрызганных улиц. Все мажется и стирается, расчесывая дорогу спазмом отчаянной спешки. Провалившись было в сознание стоп-сигналом и тревожной сиреной, его зарожденное только что недоумение замирает и приглушается шелестом стрелки наручных часов и текучестью шустрого времени. Набабкин снует на пороге, шаря в кармане пальто, чертыхается вслух и направляется снова к подъезду, с досадой не обнаружив при себе телефона. Снова поглядывает на циферблат, подносит магнитный ключ к домофону, мысленно подсчитывая, сколько времени проведет в ожидании такси и успеет ли быстро добраться до офиса по утренним пробкам. Резко и впопыхах оборачивается, когда за спиной кто-то окликает его по имени-отчеству, и замирает, придерживая раскрытую дверь, растерянно и в нетерпении обводя беглым взглядом смуглого паренька. — Кирилл Анатольевич, меня прислала редакция, чтобы подвезти вас, — Ильзат нервно прикусывает губу, бегло и расторопно указывая на припаркованную рядом машину, в волнении теребит край легкой ветровки и с явной настороженностью наблюдает за тем, как Набабкин, забыв вовсе о телефоне, торопливо подходит к автомобилю. Ахметову кажется, что мир вертится перед ним оглушительным гомоном, кружится у висков разноцветными пятнами и разрезает на части парами острых и невыносимо назойливых мыслей. Каждая ударяет по лбу, придавливает к земле, чуть встряхивает на месте, а потом разом ухает на голову, ввинчивая по пояс в ту грязь, которая так долго и тщательно хранилась им пуще алмазов. Он вцепляется в руль, в тягучей тяжести пробок поминутно оглядывая Набабкина в зеркало заднего вида, и отмечает, с какой сосредоточенностью он вчитывается в несколько рукописных бумаг. Если бы Кирилл отвлекся хоть на минуту, выплыв из кокона напряженного штудирования и так давно заученных фраз, то непременно бы обнаружил, как невыносимо душно и жарко сидеть так — в осеннем пальто и теплых ботинках посреди зеленого города, давно окрашенного теплым июньским утром следующего календарного года. Ильзату плохо до изнеможения и усталости, вмиг рухнувшего на плечи непосильной обремененностью чувства вины. Жгучая ненависть к собственной подлости, собственной глупости и собственному отвратительному поступку, сломавшему жизнь хорошим людям, врезается под остывшую кожу и снова разгоняет по венам кровь, проявляясь на лбу крупной испариной. Полуночная трасса, залитая осенним дождем и литрами горького алкоголя, так четко рисуется перед его уставшим и замученным взором, что кажется вдруг, будто четвертое октября, и правда, было совсем недавно. Лето назойливо лезет в окна предобеденной ломкой температур, привлекает внимание и кружит удавкой вокруг его шеи, угрожая открыть для Кирилла всю суть каждодневной трагедии, в который раз рухнув на голову тяжестью неподъемных проблем. Набабкин тяжело дышит, расстегивая пару пуговиц тяжелого клетчатого пальто, ослабляет галстук на шее и отвлекается от чтения важных бумаг, но Ахметов предусмотрительно настраивает температуру кондиционера, и в воцарившейся прохладе Кирилл заново сует голову в зыбкий песок обманчивого пятого октября. Набабкин слишком погружен в свои планы, так долго и болезненно удерживающие его в плену зацикленной даты, что у Ильзата действительно вспыхивает хрупкая, настороженная надежда на возможность искоренения ошибки болезненного сознания Кирилла, как только точка в столь важном деле, наконец, будет поставлена окончательно. Ахметов тормозит у оживленной буднями проходной, открывает Набабкину дверь и, купаясь в повисшем волнении, шагает за ним по пятам, с затаенным облегчением и благодарностью наблюдая за тем, как, следуя вчерашней договоренности, охранник и секретарь на ресепшене с улыбкой пропускают Набабкина внутрь, закрыв глаза на забытый второпях пропуск Кирилла. Предприятие дышит хрупкостью, норовя в любой момент рухнуть и разлететься как карточный домик, обрушив на голову Набабкину еще большую кипу проблем и кричащего хаоса. Ильзат жарится под утренним солнцем на пороге огромного здания, сжимая в руке затихший смартфон. Он дышит натужно и тяжело, с трудом принимая в себя новую порцию воздуха, отирает ладонью лицо, внимательно наблюдая за каждым автомобилем на залитой светом парковке. Лето слишком настойчиво давит жарой и перечеркивает мнимую осень Кирилла откровенной неправдой и странной, пугающей дикостью перемены за одну ночь. Поэтому кажется абсолютно оправданным вчерашний выбор переговорной с окнами, наглухо сокрытыми плотными жалюзи. Мир кишит предсказуемым бедствием, разрушая расплавленный мозг, обрубает шаги к отступлению и заламывает руки назад, оставляя Ильзата один на один с очевидностью собственной яркой ущербности и вины перед тем, кто вдруг стал для него кем-то большим, нежели просто вспышка причины оправданной ненависти к себе. Ахметов давится яркими чувствами, совершенно не к месту и не ко времени пронося в своей памяти несколько совместных походов в кино и посиделок в кафе и кофейнях. Их маркие вечера под мостами в богом забытых местах в порывах Кирилла скрыться от этого мира и в попытках Ильзата ему помешать сейчас ранят нутро и в тысячный раз слишком остро калечат сознание. Ахметов стоит тут, под кричащей роскошью крупного здания, оборачиваясь к залитым светом панорамным окнам множества этажей, представляя себе, с каким рвением и профессиональным азартом Набабкин каждый день приходил сюда на работу. Ильзат вспоминает вечер в прогнившем общественном туалете липкого бара с гнилыми историями внутри стенок злосчастных кабинок, расцвечивая и возрождая перед глазами отчаянную попытку Кирилла найти утешение в нем — совершенно незнакомом парне, первом встречном — посреди грязи и похоти этих испачканных стен. Ильзата трясет от состояния Кирилла, от его копошения в каждодневном аду и смятении из-за пьяного шалмана нескольких даром прогнивших скотов. Он хватается за голову, зажмуривается на пару секунд и шагает из стороны в сторону, быстро и часто моргает, разрезает себя пополам, отчетливо и нездорово зарубая в себе острые, наглые чувства, ненавидит их так же сильно, как отчаянно не может их истребить. Зачем-то ярко и остро крушит слух воспоминаниями давящих разговоров, перемеженных откровенностью Набабкина, без которой не было бы этого смелого плана, а потом добивает себя, в который раз разрушаясь бесчисленными «Спасибо», так искренне скользящими с губ загубленного им человека. Ахметов тонет-тонет-тонет в иррациональной, глубокой и необузданно сильной привязанности, понимая всю абсурдность и нерушимость влюбленности, хлопает себя по щекам и завесой, шорами на газах всплывают очередные реплики, которые приковывают к асфальту и лишают возможности делать полноценные выдохи. Ты в моем вкусе. Я бы дал тебе номер… Я бы… И это «бы» разваливает все прочее, расстрелянное тысячей бессвязных ошибок пустого существования. Когда-то Ваня озвучил Ильзату мысль, которая заставила Ахметова долго и искренне улыбаться: «Мне кажется, что, когда человек садится пьяным за руль, он уже заранее соглашается взять на себя тяжесть убийства». Тогда Ахметов осушил очередную порцию дорогого вина, демонстративно сжимая нетвердой рукой ключи от автомобиля, и, придвинувшись ближе, обхватив Черышева за плечо, взъерошив волосы Максименко, произнес заговорщически, задорно подмигивая погрустневшему вмиг Облякову: «Зато это весело. Ну, ездить в смысле. Не убивать же. Зануда». Ахметов до хруста сжимает руки в кулак, тяжело, задушено выдыхает, снова возвращаясь взглядом к парковке, назойливо ищет необходимого человека и даже вздрагивает в немом облегчении, когда из дорогой иномарки показывается долгожданный гость. Маркизио оправляет изящный костюм, поднося к уху смартфон, отвечает на вызов и уверенным шагом проскальзывает мимо Ильзата, одарив его быстрым кивком в знак немого приветствия. Лето очерчивает мир пробирающим жаром, разносясь по земле сочными брызгами подступившего солнца, тревожит сознание и пробуждает с утра, пробираясь сквозь веки яркими вспышками опоясывающих лучей. Морской шум убаюкивает. Разносит по телу мягкие вспышки спокойствия, разрушая и улетучивая залпы немого волнения. Максименко касается губ, тронутых теплой улыбкой, вглядывается в бескрайние воды и замирает, когда за спиной слышатся неуверенные шаги сонного, разомлевшего Джикии. Саша оборачивается, позволяя себе отключиться, с трудом выгоняет из сердца вопли тупого отчаяния и бесконтрольного страха внезапно все потерять, тянется к мужчине и разводит в стороны руки, приглашая в объятия, мягко и осторожно произносит одними губами: — Иди ко мне. Георгий податливый и уютный в кофте, накинутой на его плечи прошлым вечером самим Максименко, заросший и разморенный, медленно подходит к нему вплотную, доверительно жмется к груди и в умиротворенном спокойствии любуется морем, вспененными волнами кружащимся у самых ступней. Саша гладит его по не расчесанной голове, с удовольствием врезаясь пальцами в черные волосы, ластится щекой к затылку и гладит по небритой щеке, пару раз трепетно целует висок и чуть сжимает могучие плечи. Разрываясь напополам кричащим противоречием, слишком счастливо себя чувствует и слишком ощутимо плавится ценой, которую платит за эти чарующие минуты стопроцентного единения. — Вот видишь, говорил тебе вчера: проснешься, а тут уже море. Джикия поднимает глаза, скользя по чужому лицу, видит что-то свое, поддельное и ненастоящее. Большим пальцем любовно обводит линию губ и мягко ударяет по кончику носа, врезаясь руками в копну темных курчавых волос, ластится к смуглой щеке и дарит ленивый, сухой поцелуй, подцепляя нижнюю губу парня, приятно царапает нежную кожу колкой щетиной. Максименко прикрывает глаза, давя в себе порывы слабости и несдержанности, вздрагивает и тут же крепче прижимает к себе Георгия, как главную ценность лелеет в ослабших руках, тщетно, но старательно пытаясь предоставить себе возможность отказаться от самоедства хотя бы на время их совместного отдыха — своеобразного бегства от правды, которую рано или поздно все равно придется сказать. Джикия мимолетно целует его в подбородок, медленно отстраняется и подходит к самой кромке воды, присаживаясь на корточки, с любопытством оглядывает крупные камни и выбирает один — белый, округлый и гладкий, — пару раз вертит его в сжатой ладони, а потом отбрасывает в волну, наблюдая за бурными всплесками. Море рисуется красочной вспышкой яркого счастья в пучине однообразия бесконечности будних дней. А море с ним — с его Ромой — кажется, вообще выбивает все мысленные джек-поты, разрезая на части прогнившую ртутную массу кричащего одиночества. Джикия обхватывает его ладони, как только Максименко подкрадывается со спины, обвивая за шею, любовно целует каждый палец, врезаясь умиротворенной расслабленностью в красивый пейзаж, и Саша, блаженно прикрыв глаза, опирается подбородком в его макушку. — Голодный? — Саша щекочет шею, заставляя Джикию извиваться, еле держа равновесие, а потом отклоняется назад, разведя ноги. Георгий доверительно прислоняется к нему спиной, садясь меж разведенных коленей. Саша скользит под его футболку, оглаживая живот, дышит жаром в сокрытое кофтой плечо, снова утыкается носом в черные волосы, пробегается по оголенным бокам и кружит прохладными пальцами вокруг напряженных сосков. Лижет ушную раковину, тут же мягко целуя покрасневшую мочку, вслушивается в сбитое дыхание мужчины и продолжает тихим, усыпляющим шепотом. — Поедем куда-нибудь позавтракать, а потом заселяться в отель. Он снова опускается на живот, холодя кожу ладонями, скользит пальцами у пупка, затем ниже, по линии темных волос до пояса джинсов. Заставляя Джикию прогнуться и, не сдерживаясь, простонать, захватывает губами мочку разгоряченного уха, гладя свободной рукой внутреннюю сторону бедра, и Джикия лишь беспомощно накрывает его вездесущие руки, с приоткрытым ртом прикрывая глаза. — А потом примем душ, — Саша крадет его силы, расслабляя и приручая, раскалывает любые связи с реальностью, и себя заточая в этом обреченном плену, дышит тягучей близостью и трепетной нежностью, властвуя и полностью перенимая инициативу, целует в лохматые волосы, отстраняя ладони. Оправляет на мужчине футболку, напоследок еще раз мазнув языком по чувствительной мочке. — И хорошо выспимся. Саша привык жить на широкую ногу. Все самое лучшее и красивое — золотым мальчикам. Расцвеченное, покрытое толстым слоем излишнего превосходства, сокровище дорогих мест и закрытых отелей, ресторанные залы и роскошь богатых домов всегда открывают перед таким, как он, для всех затворенные двери. Сборища безупречных мужчин и их спутниц в окружении жгучего лоска дорого убранства и дешевых пустых разговоров всегда улыбались ему, получая в ответ идентичную злую усмешку. И мир, расцвеченный вседозволенностью, под руку вел его к пьедесталу, где давно уже куплено и подписано их — золотых мальчиков — законное место. Бездумные шаги куда-то вперед или в сторону, назад или в толщу прогнившего ада всегда неизменно выводили их к этому намагниченному первому месту. Стреляя в упор отсутствием планов и целей, их жизнь рисовалась никчемным, необдуманным ходом одноразовых дней и тошнотворных попыток заглушить ничего по-своему важным занятием. Непутевые вылазки в толщу унылых попоек с оглушительной музыкой и обилием секса сводили с ума, убаюкивая зародыши совести. Кричащие ночи и похоть бордовых постелей спасали от тошнотворного чувства безыдейного прожигания жизни, выводя из бездны тягучей и выматывающей бессонницы. Поэтому трезвое восприятие режет без жалости, обухом долбит по голове и разъедает слух зарядами совести. Найдя узенький, потаенный вход в сердце и душу, подрывает его до размеров черной дыры. Черышев ломается и кривится, в остервенении сбивая под ногами мятое одеяло, долго и напряженно всматривается в посветлевшую комнату и тяжело привстает, прислоняясь спиной к изголовью кровати. Не в силах заснуть которую ночь, ворочается на сбитой постели, мучаясь от зудящей, съедающей боли в висках и грохочущего до зубного скрежета ощущения тошнотворности. Его нестерпимо тошнит от самого себя, и в последнее время, оплетенный оковами трезвости и ночевками вне ядовитого плена грязных бордовых комнат, он истязается рвотным рефлексом, не заглушенным и не растворенным залпами спиртного угара. Черышев некоторое время смотрит на мир трезвыми, проспавшимися глазами, вообще, кажется, впервые за долгое время глядит на свое отражение без пелены на глазах, вдавливает ладони в правдивое зеркало и, не стараясь скрыть за злорадной усмешкой собственных чувств, ужасается. Временами останавливается на полпути и давится воздухом, в волнении и бессилии оглядывая окружающий мир, видит его будто впервые, не сомкнутый за рамками бордового цвета и уплывающего сознания, осушает стаканы холодной воды и в волнении растирает ладонью покрасневшую шею. Этот мир оказывается труднее и глубже, чем дымка клубной вселенной и наигранное безразличие ко всему, что творится за порогом его прогнившего насквозь дома. Мир оказывается куда чище самых вылизанных номеров шикарных отелей и песочных пляжей на берегах жгучей Испании. Эта трезвая, жестокая правда катком проезжается по клубку затвердевших стереотипов, вживляясь под кожу инъекцией соленой воды. Черышев совершенно не может заснуть, взвинченный и разрушенный тем, что сумел разглядеть. Сначала пытается выкинуть это обратно, ошметками скидывая с обугленной кожи, снова возвращается в омут гниющих утех, засасывая в кровяные сосуды залпы горящего алкоголя. Уродует душу, и так безнадежно запятнанную, показным пренебрежением и злобой к бедному пареньку, лишившемуся зрения из-за его ничтожности. Сует голову обратно в песок, отчаянно и упорно стараясь снова, как всегда до этого, скрыть настоящее за прорывами злобы и ненависти. Но мир вопреки его остервенелым стараниям больше не красится в бордовые помеси, не прячется за мутностью алкоголя, а каждый день, каждый час бьет по лицу наотмашь. Трезвые будни вообще скручивают в комок, и уже совершенно не получается, закрывшись в бордовой комнате, вдавить в кровать очередную девицу или напиться до потери сознания. Просто потому что возбуждение больше не наступает, а от алкоголя, как и от всего бордового цвета, образуется рвотный позыв. Черышев не сдается. Раненым зверем мечется по клубным обителям, приручая туда же приятелей, плавится в кресле с вином, вливая в глотку текучую мерзость. Рассыпается под ненавистью родителей и обивает пороги психиатрических больниц, в бессильном отчаянии сжимая в руках совместную фотографию с бабушкой, на миг останавливается и тяжело выдыхает, чтобы потом снова нырнуть с головой в круговорот, который вряд ли когда-то норовит разорваться. Круг бесконтрольной, отравленной ненависти, заточения близкого человека, бессвязных попоек и глупого секса, пустых разговоров, осенней аварии, ухода за Сашей Головиным… …И снова круг обилия секса, алкогольных угаров, проклятого дома с проклятой, мерзкой родней, собственной злобы, жалостливого Саши Головина, аварии и собственной неудачной попытки ответить на все это злобой и бессильной агрессией. Черышев сам противоречит себе. Разрушая дом в бессвязных порывах, плюя ядом простреленных слов, тут же отказывает конкурентам отца предоставить компромат и привести его за решетку. Издевается над хрупким слепым пареньком, разрубая его мерзкими залпами жгучих обид и скотским, прогнившим пренебрежением, в перерывах между попойками ища подходящую клинику, ведет переписки с несколькими специалистами в области офтальмологии и экспертами в вопросах преодоления амнезии. Ненавидит весь мир, заливаясь агонией, искривляет в эмоциях рот и, протрезвев, вдруг отчетливо понимает и так очевидную истину: больше всего на свете он ненавидит и не принимает собственное существование. Волочение по заранее неправильно выбранному пути убивают его, но он все равно зачем-то упорно продолжает преодолевать расстояние. Глупо шагая вперед, не пытается свернуть хоть в какую-то сторону. Презирает себя слишком остро, чтобы признаться в этом презрении, направляя его на весь мир. Ядовитыми фразами иссушает себя окончательно, а потом раз за разом и день за днем вбивает собственную же жертву куда-то глубоко в землю, привычно и когда-то успешно стараясь отключиться в угаре агрессии. Травит Головина без конца, в промежутках между этим безумием натыкаясь на ответ Клаудио Маркизио, договаривается о помощи. По накатанной продолжает истязать бедного, ни в чем неповинного парня, но вдруг резко и испуганно останавливается. В пугающей пустоте, натолкнувшись на пронзительную, громкую и искреннюю жалость того, кто босыми ногами бродит в одиноком аду кромешной и проклятой темноты, почему-то замирает на месте и отчетливо слышит сквозящую тишину. Это что-то ломает, почему-то жалит так остро, как ничто еще не смело задеть, проскальзывает в распахнутый от удивления рот и встает костью в горле. И мир, чистый, глубокий и настоящий, тогда, пожалуй, впервые так сильно ударяет его по губам, рисуя маленького, слабого человека, который, столкнувшись с трагедией, находит в себе душевные силы жалеть кого-то, кроме себя самого. Сашка находит в себе силы беззлобно и без агрессии произнести тогда эту безобидную, казалось бы, фразу, которая почему-то растворяет в Черышеве возможность продолжать этот бред. «А ты, Денис, ты… плохой человек». И не то чтобы для Дениса это стало таким откровением. Это просто слишком глубоко проскользнуло и ухнуло, задев жизненно важные органы, раздробило и вспенило привычную стену и блеф. Черышев знал, кем является. Вызывая людей на конфликт, провоцируя их на неадекватность поступков, упивался их бешеной злобой, как вампир, поглощая энергию, дышал их никчемными выпадами и ухмылялся на привычные, трескучие оскорбления. А тут замер, рассеянный по комнате беззлобностью и усталостью голоса Саши, его искренней жалостью и тихим, на выдохе сказанным откровением. Эти слова будто бы прорубили окно в ранее зацементированной чувствительности, расцвеченные правдивостью и отрешенностью, вдруг ясно и неприкрыто обозначили его естество простым, лаконичным критерием. Он — плохой человек. Не обиженный жизнью ребенок, оправданно вымещающий злобу, не покалеченный злыми людьми ранее чистый и добрый мальчик, а просто-напросто плохой человек, который, ежели и заслуживает чего, то только лишь искренней жалости. И это все как-то меняет, разрубает привычную стену по швам, выводя на поверхность другую интонацию голоса, другие поступки и, кажется, позволяет Денису обзавестись зрением. Сашка эти изменения чувствует слишком отчетливо, каждый день просеивая чужие шаги и поступки через призму напряженного слуха, особенно остро реагирует на колебания голоса Черышева, постепенно, незаметно для его обладателя становящегося мягче и тише. Сашка больше не моет посуду, часами не возится на грязном полу, елозя по кафелю тряпкой, не драит ванну и туалет, не стирает пыль с окон, рискуя сорваться с узкого подоконника, под неусыпным наблюдением ожесточенного Черышева. С недавних пор он ходит по дому в выстиранной одежде, не боясь взять в рот приготовленную Денисом еду, вслушивается в его тихое, размеренное чтение, оживает на долгожданном футболе, кутаясь в подаренный шарф, и — боже — смеет надеяться на исцеление. Сашка режется его голосом каждый раз, каждой фразой и репликой, вздрагивает и комкает ощущения, стараясь взять себя в руки, но постоянно, неизменно и мучительно калечится ангельским тембром и чудовищной, разъедающей истиной. Будто в насмешку над самим Черышевым или над бедным Сашкой вселенная одарила Дениса поистине ангельским голосом. Этот голос ударяет Сашу с порога, как только Денис впервые появляется в его доме, проходится лавой по позвоночнику и выбивает воздух из грудной клетки, заставляя жадно созерцать темноту, натужно цепляясь пальцами за края несвежей пижамы. Этот голос рубит Сашку напополам гремящим неверием, кидает в омут тягучих сомнений и вспененной жижи растрепанных мыслей, а после вырывает с корнем любые раздумья и режет по сердцу очевидностью первых предположений. Этот голос непозволительно долго снится ему в кошмарах, душит и ранит каждую ночь, чтобы потом, на утро, ранить уже наяву. Сейчас же тягучие, липкие и тяжелые мысли некстати остро врезаются в сердце и заполняют сознание, порождая в душе сгусток излишнего страха, кромсают и заставляют дрожать, отчего Сашка, стоя в кабине светлого лифта, привычно уже плавает в темной тюрьме. Жмется к углу, тяжело выдыхая, и Черышев, стоя поодаль, молча наблюдает за тем, с какой силой сжаты его кулаки. Головину по-настоящему страшно и неспокойно. Теперь это чувствуется особенно ярко — в паре метров от кабинетов с исследовательской аппаратурой. Запахи лекарственных средств, шум голосов и шагов тормошат и нервируют, заставляя остановиться посреди коридора, перекрывая путь пациентам. Сашка опускает плечи, придавливает подбородок к груди и зажмуривает глаза, прислоняя кулак к часто вздымающейся груди, растворяется в шуме и страхе, до ужаса боясь сделать решающий шаг. В такие моменты Черышев, глядя на него из-под опущенных ресниц, вдруг с дрожью осознает, что положительный исход операции лишит его единственного, совершенно недавно полученного смысла существования, потому что этот несчастный парень стал для него своеобразным камнем преткновения. Стал целью абсурдной жизни, которая только так — в порывах оказать скупую, неумелую помощь, — позволяет ему дышать без угрызения совести. Сашка вздрагивает, когда Денис грубовато хватает его за локоть, подводя к нужному кабинету, и вдруг дергается, высвобождая онемевшую руку, сцепляет ладони, хрустя пальцами, и часто тяжело дышит, отходя на пару шагов назад. Денис поджимает губы, наблюдая за стрелкой наручных часов, подмечая скорый приезд Маркизио, еще раз подталкивает Сашу ко входу и тут же стучит в кабинет, не давая шанса к новому отступлению. — Иди уже. Хватит этого детского сада. Скоро Маркизио приедет, а он четко вчера сказал, чтоб ты до этого прошел все обследования. Молоденькая медсестра оказывается на пороге, заботливо и мягко обхватывает Головина за запястье, руша наигранное раздражение Черышева нежностью тихого голоса: — Александр, прошу вас. Осторожнее: небольшой порожек. Сашка зачем-то оборачивается, резко обхватывая ладонью косяк двери, мажет невидящим взглядом за спину и сорвано дышит, будто боится остаться один на один с полной, пугающей неизвестностью. Иррационально вслушивается в посторонние звуки, с трудом оставаясь на месте, режет губу острым укусом и тяжело выдыхает, ухмыляясь собственной безнадежности и унизительной слабости. Ищет поддержки там, где следовало бы искать исключительно подлых ударов в спину. Денис усаживается в кожаное кресло, закидывая ногу на ногу, с затаенным унынием наблюдает за его беспомощностью и растерянностью и все-таки произносит, коротко и нарочито уверенно, сжимая руки в кулак до побелевших костяшек: — Да тут я буду. Иди уже и не трать мое время. Денис замирает, когда лицо Сашки искривляет надломленная усмешка, обхватывает голову, как только за Головиным закрывается дверь, расширенными глазами упивается в кафельный пол и не может себе объяснить, почему вести себя по-человечески оказывается так тяжело, а зачастую совсем непосильно. Хорошим человеком быть не так просто. Сложно прервать постоянную зацикленность на себе и взбунтовать желание помогать кому-то другому, вообще обращаться мыслями к чужому комфорту, жертвуя при этом собственным ярким желанием. Кто-то не видит в этом особой проблемы, изначально поступая по совести, получает радость от счастья других. Кто-то строит себя, панически боясь оступиться, кирпич за кирпичиком собирает мозаику хорошего человека. Кто-то давится подлостью, выплевывая ядовитую гадость, преодолевает себя и зарубает собственный интерес в угоду кому-то другому. Максименко же выбирает другой вариант: он просто принимает собственную поганую сущность, отгораживаясь от совести щитом из надуманных оправданий. Разрушаясь по клеточкам, упивается близостью и, осознавая, страшась последствий, все равно щедро и планомерно кормит чужую болезнь. — Ром? — неуверенно зовет Джикия, опуская ладонь на его онемевшие пальцы. Саша уже несколько минут сидит неподвижно, остановившись в паре метров от входа в небольшое прибрежное заведение. Максименко вздрагивает, растворяясь в ненормальной реальности, переводит взгляд на мужчину и легко мажет рукой по его волосам, врезаясь в мягкие, отросшие прядки смоляных кудрей. — Ты чего? Саша поджимает пересохшие губы, обреченно вертя головой, ерошит копну светлых волос и отирает лицо, прогоняя поволоку сонливости. Скользит ладонью по небритой щеке, гладя пальцами кожу Джикии, наклоняется и целует кончик носа, тут же выпрямляясь опять, выключает двигатель и дергает ручку двери. — Задумался просто, — он покидает салон, потягивается, разминая затекшие мышцы, и прячется от яркого мира за стеклами темных очков. Джикия вылезает следом, избавившись от излишне теплой здесь кофты, оглядывается по сторонам, любуясь расцвеченным миром южного городка, оправляет рубашку и только сейчас чувствует подступивший голод. — Пойдем. Бежевый трепет убранства кафе баюкает тяжесть сознания, несколько облегчая груз на плечах, склоняет к спокойствию и очищает красивым панорамным пейзажем. Максименко отпивает обжигающий кофе, придвигая к Джикии тарелку с послеобеденными сладостями, сам наливает ему чай из увесистого графина и неустанно любуется им, в то время как сам Георгий неотрывно любуется морем. Джикия плывет по ядовитой воде в небольшой продырявленной лодке, и сгустки отравы незаметно, но планомерно заполняют пространство, тлея на дне обжигающей жижей. Еще не касаются кожи и маскируются под чистейшие капли воды, принося призрачное и неестественное ощущение громкого счастья. У него мир перед глазами куда чище и ярче, чем его естественный прототип, окрыляет и превозносит над прежним смятением, норовя в любую секунду с силой отбросить назад. Джикия плывет по ядовитой воде в продырявленной лодке, но вместо бурлящей зловонной жижи видит роскошь отельного лоска, ступая в отдельный двухэтажный коттедж. Обходит большие бассейны и останавливается посреди спальной комнаты, устремив взгляд в панорамные окна: там море словно живет прямо у него под ногами. Он открыто и искренне улыбается, тут же второпях оглядываясь по сторонам, чувствует жизненно важное и болезненное стремление прямо сейчас разделить это чудо и с Ромой, кружит взглядом по комнате и вдруг леденеет, охваченный нездоровой и чересчур оглушающей паникой. Болезнь, крутясь над головой безжалостным хищником, нападает внезапно, совершенно неожиданно и оглушительно больно ударяет в виски, проносясь по телу удушающим страхом, бессмысленно режет в груди и удавкой ложится на шею. У Джикии дико болит голова. До такой степени, что он болезненно стонет, вцепляясь пальцами в необъятный матрац, зажмуриваясь и дергаясь, стискивает зубы и вцепляется в волосы, вырывая с корнем пару взлохмаченных прядей, давится вскриком и тлеет под натиском ряда картинок, слишком ярко бушующих перед зажмуренными глазами. Он отчетливо видит перед собой смуглое, жизнерадостное лицо с яркой, открытой улыбкой, карие глаза и курчавые волосы, тянется рукой в пустоту, словно желая схватить и приблизить ускользающий образ, но тот растворяется в воздухе, давая понять на мгновение, что вообще-то на самом деле это всего лишь его собственная больная фантазия. Джикия прерывисто дышит, бестолково мотая головой, вцепляется в простыни, сминая белоснежную ткань, сгибается пополам, сидя на дрожащих коленях, и раскрывая глаза, бестолково мажет по богато обставленной комнате. — Нет, — он трогает собственное лицо, будто сейчас необходимо убедиться хотя бы в существовании себя самого, зажимает рот похолодевшей ладонью и трясется в порыве догадки, что, черт возьми, он приехал сюда один, в плену вышедшего из-под контроля и ожившего образа. — Нет-нет-нет. Не может быть. Он закашливается, прижимается к полу, вцепляясь в ткань несвежей рубашки, задыхается затерянным воздухом и наливается кровью, ощущая невыносимую, убивающую головную боль. Пугается до полного изнеможения, глубоко дышит и утыкается лбом в изломы постели, лихорадочно пытаясь снова укрыться в коконе неправдивой реальности. Трезвый ум, покалеченный тяжкой болезнью, берет верх над недугом и безжалостно вспарывает живот, причиняя невыносимую боль, умерщвляет сознание. — Не-не-не, — он понимает прекрасно, отчетливо помнит и достаточно пребывает в уме, чтобы ясно осознавать, что вообще-то, и правда, Рома — плод его собственного воображения и продукт бесконечного, гулкого одиночества. — Черт возьми. Губы пересыхают, тело невероятно трясет, так что в воцарившейся тишине по комнате отчетливо разносится стук зубов. Джикия жарится в агонии ненормального хаоса, невидяще смотрит перед собой, сгибая ноги в коленях, то разжимает, то снова сжимает кулак и в отчаянии внезапного пробуждения активно и неотступно снова загоняет себя в пучину придуманного кошмара. — Не-не-не, — сдавливает горящее лицо ледяными ладонями, хаотично прослеживая перед бегающими глазами слишком реалистичного Рому, давится подступившей слюной и всхлипывает, передергиваясь. — Он настоящий. Водит руками перед собой, нездорово распахнутыми глазами мажет по комнате и захватывает воздух скрюченными дрожащими пальцами, бестолково перебирая несвязные, обрубленные слова: — Только что был со мной… Черт возьми. Вертится на месте, скользя ладонями по гладкому полу, тяжело дышит и снова испуганно смотрит перед собой, нагоняя на трезвость рассудка пелену разрушающей чуши. Загнать себя в бездну — единственный выход. Простой и действенный способ вырваться из трескучего ада, продав душу гремучей болезни, и добровольно проделать в старенькой лодке еще парочку дыр, дабы отрава быстрее и гуще подступала к ногам. Джикия вскидывает голову, врезаясь взглядом в вошедшего в комнату человека. Самостоятельно, с точностью до деталей дорисовывает его образ, превращая длинные черные волосы в курчавые прядки, а холодные голубые глаза в теплый и карий омут. — Ромка? — сначала зовет осторожно, сам не веря своим словам, привстает на нетвердых ногах и делает пару шагов в собственный лютый кошмар. С мазохистским восторгом отметая к черту реальность, говорит уже громче и четче, протягивая руку и ускоряя шаги. — Рома! Джикия подлетает к нему, обхватывая за шею, минуя сопротивление и непонимание, давит к себе. Заведенной пластинкой проходится по чужому слуху единственным именем, панацеей насыщающим кровь живительным эликсиром. — Рома, Ром, я испугался. Только что же был, а тут… Максименко замирает на входе, затравленным эхо наблюдая за тем, как Джикия, дергаясь и дрожа, насильно прижимает к себе отельного администратора. Пару минут просто не может оправиться, фарфоровой куклой возвышаясь над лютым безумием, сорвано дышит и застывает, будто не в силах самостоятельно сделать и пары шагов, покрывается нервной испариной и решается подойти, только когда опешивший сотрудник все-таки отцепляет Джикию от себя, отступая назад, выставляет вперед ладони. Георгий выглядит совершенно потерянным, вовсе не дышит, наступая с открытым ртом, тянется пальцами и, кажется, совершенно не контролирует отравленный мозг, полностью вышедший из-под контроля. Максименко становится между ними и жестом указывает администратору выйти, бросая через плечо тихим, загнанным шепотом: — Он болен просто. Уйдите, — ловит Джикию, как только за сотрудником закрывается дверь, трясется всем телом, насильно прижимая Георгия к груди и настойчиво, с силой гладит его по голове, надрывно и скомкано шепчет в самое ухо, бессильно и отчаянно возводя глаза к потолку. — Эй, ну ты чего. Это же я, Рома… Тише, тише. Джикия пару секунд по инерции пытается отстраниться, задыхаясь от головной боли, и Максименко приходится применить силу, с трудом удерживая его в объятиях. Саша стоит слишком близко, дышит жаром в ушную раковину и, удерживая одной рукой, второй настойчиво гладит по позвоночнику, обвивает за шею и снова врезается пальцами в волосы. — Тише, все хорошо, — собственные слова удушают и вспарывают нутро, отмечаясь в сознании вспышкой отчаянного: что же он творит, и Саша в противовес оглушающей, ядовитой вине буквально вживляет мужчину в себя, полностью обездвиживая, вынуждая подбородком облокотиться о плечо и просто смотреть в одну точку, замерев в бессилии. — Успокойся, родной. Это же Рома… Пожалуйста. Боже, не пугай меня так. Джикия постепенно обмякает в его руках, стоит неподвижно, устало хватаясь пальцами за ткань его джинсов, с трудом восстанавливая в обедневшем сознании вереницу последних дней. Он ловит разноцветные блики перед обезумевшими глазами, и мир кругом быстро мутнеет, растворяется и гаснет, чтобы тут же возгореться опять шелестом ненастоящего и непродолжительного обмана. Георгий обхватывает его за шею, делая завершающий шаг, добровольно, с помощью Максименко снова закрывает здравый рассудок на тяжелый засов и замучено шепчет в его лицо, затравленно глядя в карие глаза, ведет ладонью по смуглым щекам, утопая пальцами в курчавые пряди: — Я так испугался, что тебя нет. Где ты был? — Георгий часто моргает, словно пытается отбросить прочь остатки недавних пустых раздражений и глупых сомнений в реальности его Ромы. — Я… Прикусывает губу, не найдя в себе сил и слов, бродит замученным взглядом по чужому лицу, и Саша сам ведет его к огромной постели, медленно усаживает на край и опускается рядом на корточки, доверительно смотрит в глаза, обхватывая колючие щеки: — Оформлял договор с отелем. Больше ни на шаг не уйду. Обещаю, — он криво, невесело улыбается, проклиная себя за пагубность мерзкой затеи, теперь особенно ярко и четко понимая предостережения Ахметова и так же очевидно не видя безболезненного способа сейчас же прервать этот бред. Или просто не хочет искать решение. — А теперь в душ и спать, хорошо? Мы устали с дороги. Максименко подставляет голову под струи горячей воды, когда разомлевший и распаренный Джикия освобождает ванную комнату, усиливает напор и зажмуривает глаза, ударяя кулаком об узорчатый кафель, прыскает горечью и замирает, слыша настойчивый стук в дверь и испуганный голос: — Рома, ты там? — Джикия прислоняется к гладкой поверхности, водя ладонями по стене, дергает ручку и все еще давится не отступившим припадком, в паническом омуте до ужаса боясь снова оказаться один. Максименко поспешно смывает с себя шампунь, кутается в банное полотенце и тут же отворяет щеколду, вглядываясь в искаженное испугом лицо. — Я уже все, — Саше трудно идти, будто ноги сковали тяжелые узы оков. Он выдыхает, выдавливая из себя улыбку, берет Джикию за руку, мягко переплетая пальцы, и уводит его за собой в постель, накрывая тела легким пододеяльником. Георгий тут же доверительно укладывается ему на грудь, и Саша вздрагивает от привычно уже колкой щетины. Водит ладонью в его волосах, невесомо щекочет шею и закрывает глаза, только когда Джикия, наконец, засыпает. — Прости меня, Джи… Обрывается на полуслове и сминает пересохшие губы, сильнее придавливая его к себе, утыкается носом в застывшую смоляную макушку. Хорошим человеком быть не так просто. И не то чтобы золотых мальчиков ранее это когда-либо волновало. Сочные краски зеленой листвы растворяются серой невзрачностью, и на счастье Ахметова жаркие улицы недавнего лета убаюкивает сильной грозой. Ливень крупными каплями впивается в волосы, омывая лицо, кляксами оседает на плечи и придавливает город к земле, разрезая тепло порывами сильного ветра. Ильзат запрокидывает голову вверх, долго, в задумчивости считает бесконечные струи, подносит ладонь и сжимает кулак, пока между пальцами вода опадает на землю. Оборачивается и озадаченно смотрит на Маркизио, скрывшегося под черным зонтом, и мужчина на прощание касается его мимолетом рукопожатием. Ахметов делает пару шагов, догоняя его на парковке, останавливается у заведенной машины и заглядывает в раскрытое владельцем окно, активно борясь с сильным, очевидным волнением: — Как все прошло? Клаудио откладывает на заднее сидение несколько документов, скользит пальцами по рулю, оправляя опавшие волосы, и отвечает с акцентом, распрямив воротник белоснежной рубашки: — Очень хорошо. Но если вы его ждете, придется потерпеть. Я так понял, Кирилл Анатольевич хочет закончить статью к вечеру. Ахметов кивает, наклоняется ближе и доверительно заглядывает в глаза, разносясь теплом и отчаянием по чужому салону, пожимает руку Маркизио и произносит тихо, надломлено, отшатываясь назад: — Спасибо. Огромный многоэтажный офис тонет в заряде дождя, сотами освещенных окон режет по влажным глазам, опаляя сознание, обвивает Ильзата за шею и удавкой притягивает к себе, заставляя побитой собакой бродить вдоль ступеней центрального входа. Ливень заполняет безлюдные улицы топями осеннего настроения, прорываясь в раскрытые форточки разрядами барабанящих струй. Врезается в сердце отчетливым шквалом волнения, и каждый громовой взрыв царапает Головину уши. Сашка сидит неподвижно, всматриваясь в привычную тьму, разрезает слух надвое: отчетливо слышит порывы гремучей погоды за приоткрытым окном и тихое шелестение бланков бумаг в руках Клаудио Маркизио. Мир двоится и мажет по раскаленному телу нестерпимой нервозностью. Хрупкая надежда множится, расчленяясь, и делится, порождая заряды новых обреченных иллюзий. Он стискивает руки в кулак, сминает тонкие губы и опускает подбородок на грудь, зажмуриваясь в кричащем испуге. Больно вцепляется пальцами в худые колени и походит на взрывной механизм, отсчитывающий секунды до нерушимого краха. Тяжело дышит, пару раз ударяя зубами, стучит кулаком по ноге и плавится в нетерпении, желая как можно быстрее прервать эту ломку и услышать, наконец, совершенно привычный отказ, стараясь не рассыпаться ранее этого срока. Но слышит совершенно другое. Маркизио отклоняется на спинку рабочего кресла, откладывая изученные бумаги на стол, очень внимательно вглядывается в чужое лицо, читая как раскрытую книгу чужую нерушимую горечь, еще раз подходит к больному и снова обследует глаза напрямую, аккуратно придерживая Головина за горящую щеку. Отходит к окну, разминая затекшие руки, сам плавится в тяжелейшем решении, всматриваясь в посеревший, печальный проулок, долго стоит неподвижно, отирая лицо, снова оборачивается на пациента и теребит мочку уха в попытке осмелиться и пойти на врачебный риск, снова попробовав переступить через неутешительную статистику таких операций. — Что ж, Александр, — он старается сохранять сдержанный тон, возвращаясь в рабочее кресло, скрещивает пальцы в замок и упирается в них подбородком, прерывается, позволяя шуму сильнейшего ливня ворваться в воцарившийся штиль. Продолжает спустя какое-то время, вцепляясь взглядом в бледное, измученное лицо прямо напротив. — Завтра же мы сделаем операцию. Но вы должны осознавать возможные риски. Я не могу гарантировать положительный исход. В случае неудачи ничего не изменится. Головин выдыхает, не сдерживаясь, отирает грудную клетку дрожащей ладонью, расширенными глазами бродя по ненавидимой тьме, задыхается в беспокойстве и ломается до истощения, бессильно опуская руки по швам. — Уже завтра? Маркизио возвращается к кипе бумаг, еще раз просматривая и так изученные смысловые конструкции, складывает документы в толстую папку и снова откидывается на спинку рабочего кресла, вертя в пальцах несколько ручек. — У меня не так много времени здесь. К тому же нет никаких оснований затягивать, — необходимо сию же минуту отрезать, сразу же растоптав его ярко читаемые сомнения, потому что чем дальше, тем более они будут расти, снежным комом затмевая решимость. — Решайте сейчас. Головин трогает волосы, не контролируя мышцы лица, заходится то возмущением, то улыбкой. Хмурит брови и сминает губы, чешет шею и теребит пуговицы рубашки, царапает короткими ногтями кожаную обивку кресел и постукивает по полу ногой, раскрывает глаза и тут же закрывает их снова, потирает пальцами переносицу и сжимается весь, снова выпрямляясь в струну. Заставляет себя, поддавшись оковам надежды, обхватившей удавкой шею, отвечает быстрее, чем успевает подумать, подаваясь вперед и до побелевших костяшек впиваясь пальцами в подлокотники: — Тогда завтра, — сорвано дышит, скользя расширенными глазами по проклятой пустоте, растворяясь залпами ливня за приоткрытым окном. Облизывает пересохшие губы, елозя по крупному креслу, борется с собственным страхом и оглушительной нерешительностью. — Завтра тогда, да? Головин чувствует, как такая же непогода разрывает его на куски, громовым фронтом проносясь по внутренним органам, перекрывает испугом и клеймит умерщвляющим бедствием, зияя в груди залпом немого отчаяния. Он туго натягивает собственную струну оставшихся жизненных сил, и та, тронутая открытой надеждой, норовит в любую секунду рассыпаться в воздухе и исчезнуть совсем, лишив последнего троса. Сашка тонет в собственной поступи, разлепляя в сознании ливневые оттенки и звуки чужих голосов. Эхом стучит в голове мягкая походка молоденькой медсестры, которая рядом удерживает его за локоть, и гулкие, размеренные шаги Дениса прямо у него за спиной. — Нам сюда, — девушка раскрывает перед Головиным дверь отдельной палаты, заранее выбранной и оплаченной Черышевым, заводит пациента в тихое помещение и ненадолго выходит. Головин сжимает руки в кулак, стоя посреди комнаты, теряется и растворяется в слабости, устало прикрывая глаза. Совершенно не хочет или просто не может сейчас слышать его пагубный голос, тяжело выдыхает и просит, стоя вполоборота: — Уходи сейчас. Хочу остаться один. Когда за спиной закрывается дверь, он наощупь подходит к постели, цепляясь пальцами за матрац, опускается на край больничной кровати и пару раз всхлипывает в ладонь, тут же отирает лицо. Скоро медсестра возвращается, с неприкрытым участием помогая в подготовке к завтрашнему дню, и Головин, понимая собственную тревожность и невозможность уснуть, просит у нее седативное средство. Ливень усиливается, разряжая запыленный город, барабанит молнией и громовыми снарядами, украшая омытые улицы отблесками уличных фонарей. Ахметов трясется от холода, покидая машину, ходит кругами, пряча руки в карманах ветровки, натягивает на голову капюшон и медленно переступает ступеньки, замирая от знакомого голоса прямо у себя за спиной: — Неужели меня ждете? Ильзат тянется к капюшону, чуть приподнимая края, высвобождает пространство для взгляда и обмирает, впервые в жизни наблюдая, как Набабкин выходит из этого здания живым и чувствительным. Он улыбается, смотрит открыто и радостно, чуть устало потирая глаза, ступает медленно вниз, а не топчется на пороге сломанной, сокрушенной пустышкой. Набабкин подходит ближе, играя бровями, и кажется совершенно счастливым, кутаясь в более уместное в данный момент пальто, вжимает голову в плечи и искрится, разрезая пространство отсветом важного дня. Ильзат сокрушается чутким волнением, сжимая в руке края тонкой ветровки, утверждая, кивает и проводит Набабкина до машины. Центр города искрит тягучими пробками, шумит ливнем за стеклами и облепляет многоэтажками, закрывая обзор на зеленые кляксы лета. Кирилл сидит рядом, на пассажирском сидении, по инерции шаря в карманах пальто, недовольно цокает языком и ерошит взмокшие волосы, обращая взгляд в сторону многолюдного тротуара. — Телефон забыл дома, а так хочется поделиться радостью. Для Ильзата это — еще один подарок судьбы, оглушительный приз и надежда на продолжение дня без смятенной находки Кириллом опустошенного, мертвого телефона и последующего сокрушительного перемещения во времени. — Вы можете пока разделить радость со мной, — Ахметов произносит это тихо, словно боится выдавить лишнее слово, замедляет движение и замирает на светофоре, выжидая томительное молчание. Набабкин расслабленно улыбается, прислоняясь виском к запотевшим стеклам, легко, глубоко выдыхает и наблюдает за тем, как медленно и неторопливо люди тянутся по пешеходному переходу. — Вы, кстати, осторожно водите, — внезапно говорит он, вгоняя Ильзата в оковы смертельного жара. Ахметов дергается и прикусывает губу, сильнее сжимая руль в оцепеневших руках. Кирилл же кидает на него быстрый взгляд, а потом снова скользит глазами по давно почерневшей улице. — Это правильно. Вот я, например, почему не вожу машину? Да потому что совершенно не могу принимать решения в экстремальных ситуациях: сразу впадаю в ступор и надеюсь на быстрое реагирование кого-то другого. Он выдыхает, мельком осматривая Ильзата, зачесывает влажные волосы и продолжает, в хорошем расположении духа желая поговорить: — Меня даже как-то машина сбила, — Ильзат замирает, бледнея и невидяще смотря в одну точку, искрится всем телом и облепляется жаром, пока Набабкин не рассеивает его панику дальнейшим рассказом, — мне тогда лет двенадцать было. Главное, сам выскочил из-за автобуса, водитель машины, разумеется, меня не заметил, а я просто встал столбом, пока не отлетел на несколько метров. А самое забавное, знаете что? Водитель тот вылетел, я все еще лежал на дороге и пытался прийти в себя, а он вместо извинений сразу же закричал, что у него адвокат в машине. Набабкин замолкает, видя перед собой мертвенное, измученное лицо, сразу тушуется и замирает в непонимании. Машина продолжает движение по заполненной трассе, и в салоне воцаряется давящее, мучительное молчание. — Неужели вы все это время ждали меня у входа? — вдруг снова начинает Набабкин, скользя взглядом по огромному зданию, совмещающему в себе магазины, развлекательные площадки, рестораны и хороший отель. Оборачивается на Ильзата и натыкается на утвердительный кивок головы, улыбается и осторожно кладет ладонь на его плечо. — Тогда тормозите тут, и я на радостях угощу вас ужином. Если вы не против, конечно. Ахметов послушно заезжает на указанную парковку, тормозя неподалеку от входа, сидит неподвижно, барабаня пальцами по рулю, тонет в закольцованной паутине их времени, опускает голову, смазано улыбаясь, ловя на себе заинтересованный взгляд. Их взаимная тяга каждый вечер неизменно ломается о проклятый, ненасытный недуг, врезая Кириллу в голову ошметки прошедшей осени и вырывая с корнем ущербное настоящее. Вырывает с корнем Ахметова, чтобы завтра этот искрящийся интерес зародился в нем с новой силой. — Конечно, — Ильзат смотрит на него доверительно, улыбается так солнечно, так тепло, что у Кирилла где-то внутри трескается заскорузлая сухость, вспарывая и вспенивая живой интерес. — Как я могу отказать. Закольцованный ход их совместного времени обвивает за шею, прислоняя все ближе и дыша прямо в душу отголосками одинаковых мыслей, отзывается неприкрытой нервозностью и прицельными, острыми взглядами. Ильзат отпивает сок, Кирилл делает пару глотков дорогого вина и уже смотрит без поволоки смущения, содрав маску с чужого лица, читает и изучает такой же живой интерес. Смотрит с намеком, немым приглашением разбивает Ахметову душу, прорезаясь в него стопроцентным влечением, тянет руку и мягко, двусмысленно пожимает ладонь, говорит с сокрытым подтекстом, откровенно заглядывая в глаза: — Хочу познакомиться с вами поближе, перейти на «ты» и забыть всякие отчества. Рукопожатие долго не разрывается, повисая над скатертью чувственной помесью общих начал. Прорываясь в сознание будоражащим трепетом, вырывает к чертям посторонние мысли, сужая вселенную до размеров торгового комплекса. — Тогда я — Ильзат, ты — Кирилл. Набабкин головокружительно добрый. Открывается сразу же, распахивая душу и вживляя туда с головой, не оставляет черных дыр или пропасти, не прячет скелеты в шкафу или грязные помыслы, окружает вниманием и веселыми разговорами, почему-то стремительно и бесконтрольно, безвозвратно приклеивая Ильзата к себе. Сидя перед ним посреди шикарного ресторана в центре их общего города, молча и расслабленно наблюдая за его активной жестикуляцией и вслушиваясь в забавные истории из журналистской работы, Ахметов вдруг четко и сокрушительно понимает, что влюбился в него. И влюбился бы в любом случае, неважно, где и когда им суждено было встретиться. — Боже, да ладно? Прямо такой хороший игрок? — Кирилл забавный в пылу несерьезной ссоры, взмахивает руками, предусмотрительно отодвинув бокал, придвигается ближе и заговорщически выдыхает, подмигивая. — В фифе мне нет равных. Ильзат улыбается, совершенно теряя связь с суровой реальностью, вынося из рассудка существующий шквал трагедии, отдается моменту и так остро чувствует себя хорошо, что на завтра стопроцентно накапливает сотню причин для остервенелого самоедства. Он игриво пожимает плечами в знак полного недоверия, саркастично играет глазами и откидывается на спинку сидения, прыская коротким смешком в подставленную ладонь, распаляя. — Нет, ну так не пойдет, — наигранно сердито сообщает Кирилл, вовлеченный в эту игру, сам добровольно отрекается от реальности или попросту купается в ней, залитой солнцем удачи, чувствует себя абсолютно, полноценно счастливым, поднимаясь из-за стола, пока Ильзат безапелляционно платит за них обоих. — Тут же хороший отель, знаешь? А в хороших отелях всегда есть возможность поиграть и выяснить, кто из нас лучший. Ильзат стоит перед ним, сокрушая красивой улыбкой, заманчиво проводит ладонью по волосам, отмечая жадную вспышку в чужом заостренном внимании, подходит вплотную и игриво крутит пуговицей рубашки Кирилла. Произносит намеренно шепотом, окончательно выводя Набабкина из равновесия, рождает в его нутре чистый, неприкрытый огонь: — В первую же ночь хочешь снять для нас номер? — Набабкин несдержанно ухмыляется, а Ахметов стоит слишком близко, всматриваясь в живое окаймленное счастьем лицо, выворачиваясь подступом сгустка реальности, заталкивает ее обратно в прогнившую муть, отстраняется и отходит на пару шагов назад, судорожно принимая решение. Он давится громом протестов, осознавая, что не имеет права поступать сейчас так, но встряхивает головой, торопливо хватая Набабкина за запястье, сбегает от собственного чувства вины и ускоренно заключает. — Но если просто невинно поиграть, то я, конечно, не против. Номер баюкает полутьма. Яркость огромного телевизора режет глаза, выделяясь на черном фоне потухшего города. Ильзат улыбается, откладывая в сторону игровой джойстик, подходит к окну и раскрывает фрамугу, поворачиваясь к Кириллу лицом и облокачиваясь о подоконник. Набабкин сидит в центре большой кровати, упираясь подбородком в колени, обхватывает ноги руками и расслабленно выдыхает, пока Ахметов медленно обходит постель и садится к нему спиной, соприкасаясь телами. — Кирилл, — вдруг зовет осторожно, сжимая руки в кулак, смотрит на потухший экран, а потом ненавязчиво, невесомо кладет голову тому на плечо, — а у тебя хорошая память? Набабкин задумчиво хмыкает, ворочая головой, мажет мягкими волосами Ахметова по щеке, трется о его спину лопатками и выдыхает, разрезая молчание приглушенным, размеренным голосом: — Свой-то крупный выигрыш я точно никогда не забуду. Тринадцать-ноль, — он откидывается на подушку, расслабленно вытягивая руки над головой, сонно скользит по простыне и наблюдает, как Ильзат ложится подле него в нескольких сантиметрах. — Я надеюсь, — Ахметов поворачивается на бок, сминая дрожащие губы, а потом снова смотрит обжигающе остро: в воцарившейся полутьме Набабкин отмечает, как живо и ярко искрятся его глаза. Кирилл не привык спешить. Лежит неподвижно, осматривая и привыкая, кутается в приятную пелену зарождающихся эмоций, снова переводит взгляд в потолок и устало прикрывает глаза, наслаждаясь послевкусием волшебного дня. И все дело в том, что у Набабкина, по его скромным подсчетам, совместных шагов с этим чарующим пареньком еще целая вечность, а у Ахметова при худшем раскладе есть всего пара часов. — Знаешь, — потягиваясь у укрываясь до подбородка, вдруг произносит Кирилл, привлекая внимание и разрезая по швам устоявшуюся сонную поросль, — после удачного интервью мне казалось, что этот день — самый лучший в моей жизни. А на деле, чтобы стать по-настоящему лучшим, он должен быть заполнен тобой. Ильзат сминает в кулаке одеяло, одновременно вспыхивая и замерзая, придвигается ближе, подносит руку к его лицу и просто кладет ладонь на подушку, наблюдая за тем, как быстро и успокоено Кирилл засыпает у него на глазах. Накрывает его оголенные ноги и тут же снова укладывается рядом, подпирая щеку ладонью. Выключает мигающий телевизор и произносит задушено, испуганно и неестественно сухо: — Ты только не забывай. Дождь прекращается, чуть моросит, и влажные улицы убаюкиваются ночной тишиной. В безлюдном дворе тихо позвякивают цепи старинных качелей. Обляков медленно скользит подошвой кроссовок по вспененной луже, накинув капюшон на глаза, цепляется пальцами за холодные поручни и отталкивается от грязной земли, взмывая над склизкой поверхностью. Мысли гуляют рядом, врезаясь в сознание неприятной оскоминой долгого дня в нелепом, понуром молчании и липком, чудовищном дискомфорте. Жгучая недосказанность и повисшее напряжение бороздят кожу, рассыпаясь по спине и плечам неприятным укусом, застревают фразами в горле и потопляют совсем. Иван улыбается совершенно подавленно, из-под черного капюшона наблюдая за дверью подъезда, снова отталкивается от влажной земли и задушено выдыхает. Тягуче мучительно сожалеет о вырвавшемся признании и до стиснутых челюстей хочет вернуть время вспять, понурой тучей ходя по квартире и шаркая ногами по мытому полу. Оправляет растянутый свитер, сидя с Виктором за обеденным столом в недавно обклеенной кухне, двумя руками придерживая кружку горячего чая, старательно, измождено и неотступно отводит глаза, боясь и стыдясь встречаться с ним взглядами. Закрывается в ванной, страшась своей огненной ломки, придавливает ладонями биение сердца, прикасаясь к груди, и, не выдерживая, под вечер быстро выскальзывает из дома, второпях собираясь под дождь, не задумывается о зонте и бросает через плечо на пороге: — За хлебом сбегаю и вернусь. И так уже битый час сидит на этих качелях. Он ускоряет полет, пачкая белую обувь в жидкой сумятице, проваливаясь носком в рыхлую землю, вспарывает скрипом качелей царящую тишину и вздрагивает, когда чужая ладонь мягко падает ему на плечо. Катание прекращается. Ваня оборачивается, избавляясь от капюшона, смотрит на Виктора с неприкрытой нервозностью, сжимается весь и готовится защищаться, не замечая кротости взгляда и общей нерешительности самого Гончаренко. Мужчина не спешит убирать руку с его плеча, чуть сжимая ткань куртки, доверительно заглядывает в глаза, вчитываясь в чужие эмоции, тягуче долго молчит и натягивает общие нервы, отстраняется и отходит к соседним качелям, опускаясь на влажное сидение. — Ваня, то, что ты сказал мне вчера… Обляков излишне поспешно машет рукой, снова случайно ныряя кроссовками в повсеместную грязь, давится грузом нелепой обиды и произносит резко, на выдохе, соскальзывая с сидения: — Забудь. Я был на эмоциях. И не хочу из-за этой глупости тебя потерять. Виктор вздрагивает, резко притягивая его к себе за запястье, вынуждая остановиться в сантиметре от разведенных коленей. Ваня возвышается перед ним пристыженным школьником, понуро вжав голову в плечи и опустив подбородок на грудь, не решается поднять взгляд и столкнуться с чужой решительностью, с чужой теплотой и тревожностью. — Ваня, если честно, — Виктор запинается, мнет в ладонях его холодную руку, мягко лаская кожу, все-таки заглядывает в глаза и тут же отводит взгляд, напрягаясь. Будто стыдится своих же желаний, колется откровенным смущением и бьется в противоборстве двух противоположных решений, выбирая, наконец, самое честное по отношению к Облякову. — Мне, по правде сказать, безумно хорошо с тобой. Очень давно так хорошо не было. И если говорить о том, что ты сказал мне вчера… Он обращает взгляд к Ване, будто ищет в нем понимание и поддержку, но парень лишь наблюдает, как собственная ладонь исчезает в кольце чужих рук, и дрожит в нетерпении. — На самом деле я тоже хочу и чувствую. Просто не думаю, что эти чувства уместны и правильны. Ваня вскидывает на него взволнованный взгляд, на эмоциях высвобождая руку, обхватывает плечи мужчины и подходит вплотную, втискиваясь между раздвинутых ног, уже уверенно, но непонимающе, резко заглядывает в глаза, вчитываясь в чужое смятение. — Почему? Виктор долго молчит, собирая слова по крупицам, пока Обляков в нетерпении сжимает ткань его куртки, требовательно заглядывая в глаза и выводя на полную откровенность. Виктор даже чуть отстраняется, отклоняясь назад, опускает лицо и говорит тихо, кажется, даже надеясь на то, что Ваня его попросту не расслышит: — Потому что я гораздо старше тебя. А еще потому что мы оба мужчины. Это звучит глупым, замыленным клише из фильмов про самопринятие, так больно режет Ваню по сердцу, что он сам отходит от Виктора на пару шагов назад и замирает на месте, опуская руки по швам. Несколько минут смотрит куда-то через него, наблюдая, как бездомная кошка слоняется под машинами, а потом снова возвращается к Гончаренко. — На самом деле, мне кажется, это самые глупые и незначительные причины во всем мире. Потому что можно понять, когда люди игнорируют чувства из-за морального долга перед кем-то другим или супружеских обязательств. Но когда они, чувствуя одинаково и не имея явных преград, выдумывают для себя разницу в возрасте или однородность полов, я, правда, этого не понимаю. Он снова подходит к Виктору вплотную, заключает его лицо в холодные ослабленные ладони, дрожа от царящего холода в легкой ветровке, и тихо, уверенно продолжает: — Потому что ты мне понравился не из-за десятка лишних лет или кадыка под подбородком. И ты подарил мне семью не мужским тембром голоса, понимаешь? Виктор накрывает его ладони, молча кивая, медленно поднимается и обхватывает за запястье, настойчиво тянет вслед за собой. Ваня неуверенно, неторопливо ступает рядом, заходя в теплую, освещенную и, наконец-то, обжитую квартиру. Из кухни приятно пахнет свежей шарлоткой. — Раздевайся, мой руки и иди пить чай, — Виктор подходит ближе, тронутый поволокой сильных, воскрешающих чувств, легко ерошит его короткие волосы, обезоруживающе улыбается и добавляет, уже скрывшись за поворотом. — Сегодня у нас пирог.