Золотые мальчики

Максименко приподнимается на постели, упираясь локтями в сбитые простыни, одергивает пелену сна с отяжелевших век и осматривает поникшую комнату. Ночная сумятица давит на стены приятной прохладой, обвивая за шею порывами свежего воздуха. Разноцветные лампочки лоджии освещают пространство разнородными пятнами, брызгая по полу оттенками приглушенных цветов. Полная луна проплывает по небу, баюкая помещение бледным сиянием, скользит по стенам и потолку, застывая у Джикии на подбородке. Саша поворачивается на бок к нему лицом, воровато и липко ведет по подставленной шее, ощущая подушечками расслабленных пальцев вибрацию от дыхания. Георгий спокойный во сне, неосознанно тянется ближе, подкладывает руку под щеку и забавно причмокивает — у Максименко что-то ухает в животе и быстро стреляет в голову. Саша прикусывает губу, чуть привставая, подставляет чужое лицо под лунное освещение и наклоняется так близко, что можно в подробностях разглядеть, как подрагивают ресницы. Он улыбается, приставляя пальцы к вискам Георгия, невесомо проводит дорожку, окружностью скользя по щеке, замирает у приоткрытого рта и проскальзывает подушечкой, с блаженством ощущая на коже тихие теплые выдохи. Все это — дикая дурость, ненормальная тяга и щенячий восторг, перемешанный и кислотным туманом. Лезет под кожу разжиженной серой, вспенивая нутро и разъедая на части. Максименко гниет изнутри, давится трупной вонью и тянется ближе к Георгию, неосознанно стараясь перекрыть свою боль его телом, таким образом, марая обоих. Он наклоняется ниже, ведет носом по чужой коже, царапаясь о щетину, плывет от восторга и разъедается от стыда, разрываясь надвое от двоякости. Джикия под ним успокоенный, тихий и сонный, пару раз ворочается, и Максименко привстает, давая ему пространство для телодвижений, а потом снова накрывает собой, не соприкасаясь телами. Он густо краснеет, обволакивая его ненормальностью, плавит подкорку напористым взглядом, тягуче медленно и болезненно в деталях изучая лицо. Максименко нравится его тело — нравятся волосы на лице и густая растительность на груди, чуть припухшие губы и брови, закрытые плотно глаза и подрагивающие ресницы. Парень зажмуривается, прислоняется ближе и целует несколько раз в переносицу, на пару минут застывая губами. Он ведет пальцами по подбородку, очерчивая видные линии, не касается, застывает над грудью и накрывает ладонью темные волоски, электризуя нагретую кожу. Тягучая патока обожания густыми кляксами оседает на плечи, катится по спине и замирает у копчика, огибает по талии и застывает внизу, лопаясь возбуждением и стыдной горячностью. Максименко совершенно себя не держит, плавясь и растекаясь по мятой постели, осторожно и медленно одергивает с Джикии простыню и лижет живот, скользя по дорожке волос, задерживается внизу и тянется вверх, к подбородку. От Джикии сказочно пахнет: запах геля для душа и чистого тела застывает в носу, иссушая сознание, пару раз дергается в висках и распыляет по черепу однозначный экстаз — Максименко нравится им любоваться, ненормально и гадко воруя интимные пазлы, соединять их у себя в голове картинкой нелепой горячки. Саша чувствует, как возбуждается, загнано дышит и растекается по простыням, поникшей сумятицей опадая у мужчины под боком, подкладывает руку под голову и медленно гладит себя по груди, осторожно спускаясь книзу. Обхватывает собственный член и расширенными глазами смотрит перед собой в потолок, пережимая у основания, ужасаясь тому, что не может сдержаться и дрочит на спящего Джикию. Комната плавится приглушенными отсветами лампочек лоджии, кутается в лунный свет и шуршит у него под кожей. Зыбкая почва растворяется под ногами, Саша чувствует себя навесу, боится дернуться в сторону и медленно выдыхает, плотно закрывая глаза. Мир кружится разноцветными кляксами под тяжелыми веками, и чудовищных усилий стоит отцепиться от плоти, заставив тяжелый член упасть на живот, испачкав кожу естественной смазкой. Он ворочается, не в силах сомкнуться в пелене нужной абстракции, борется с силой разума и проигрывает, снова поворачиваясь к мужчине лицом, долго и с жадностью вглядывается в его профиль, скользя пальцами по очертанию носа. Джикия для него — особенное, непохожее ни на что помутнение, сквозящее в голове одурманенной паникой, режет подкорку и просачивается в нутро, испепеляя до обгоревших костей и отчаяния. Максименко ударяет кулаком по матрацу, сгоряча выдыхает в подушку жар обугленного дыхания, пару раз мажет мокрым лбом по ладони и невесомо утыкается носом в плечо Георгия, снова проклиная решение притвориться кем-то другим. Это только лишь все усложнило, превратило в разнузданный бред и подвигло урывками воровать чужое желание, в полутьме пресловутого номера позорно и дико обхватывать собственный член, чтобы не спустить от одного вида разморенного сонного Джикии. Саша обвивает себя за шею, болезненно давит, сжимая, грубо ведет по груди, пощипывая вспотевшую кожу, соскальзывает по простыне и мажет ногами по полу. Лоджия обвивает прохладой, стуча по ушам всплесками мерного моря. Волны прибивают уныние, расчехляя его негатив, горечью режут по коже и выворачивают на свет, иссушая и жаря гниющую внутреннюю трагедию — панику все потерять. Саша замирает у небольшого бассейна, по окружности облепленного разноцветием красок, медленно наклоняется, опуская ладонь на водную гладь. Прохладный порыв свежего воздуха мажет его по спине, соскальзывая по позвоночнику, дергает за уши в номер и оставляет по центру. Максименко не двигается, водя ладонями по бедру, всматривается в Джикию и плавится от умиления. Джикия для него — нечто особенное, проросшее в сердце не вырубаемым корнем, ветвями царапает кожу, извне вырываясь на свет. Максименко теряется, не зная, что делать, вроде как хочет одуматься и отступить, не доводя ситуацию до абсурда — хотя куда уж абсурднее, — но застывает как вкопанный, придавленный намертво сильными, едкими чувствами. Саша впервые ощущает что-то подобное и совершенно не знает, как с этим жить, а, тем более, как бороться. Он тихо подступает к кровати, обхватывая себя за плечи, наклоняется над спящим мужчиной. Собственный член немного обмяк, безвольно повиснув внизу живота, но жар не прошедшего чувства снует внизу живота, заставляя сгорать со стыда и бессильно думать о большем. Джикию не хочется просто заткнуть и подмять под себя, предварительно заставив уединиться в душе и растянуться самостоятельно. Совершенно не хочется повернуть на живот и ткнуть лбом в матрац, шлепком заставляя прогнуться и раздвинуть взмокшие ягодицы. Джикию не хочется трахать, вколачивая в матрац собственное желание поскорее закончить с этим и пойти дальше доказывать Черышеву или самому себе, что он — нормальный во всех смыслах этого слова, а секс с мужчинами — просто безобидная шалость. Джикию впервые в жизни хочется готовить самостоятельно. Хочется касаться там крайне интимно, нежно и осторожно кружа пальцем у входа, наблюдать за реакцией и растягивать под себя, улетая от мысли, что вообще-то там еще никогда и никого до него не бывало. Джикии хочется отсосать. Не бездумно вторгаться членом в чей-то подставленный рот, а впервые в жизни самому оказаться между мужских расставленных бедер, потому что с Джикией это не было бы грязно и неестественно, как-то по-пидорски унизительно. Это было бы правильно, потому что хотелось до одури. Максименко покрывается холодной испариной, возбуждение снова скапливается внизу живота и летает по члену, застывая у основания, мажет по шее и звоном отдается в ушах, ускоряя несдержанное дыхание. Комната кружится перед глазами, и Максименко еле стоит на ногах, в то время как Джикия все также лежит неподвижно, тихо и спокойно посапывая в подставленную ладонь. Саша боится вдохнуть, лишний раз потревожив его спокойствие и попавшись с поличным, отходит поодаль и утыкается лопатками в стену, медленно оседая на прохладном полу, загнано и тяжело дышит. Стыд кромсает его на части, пробираясь под кожу давкой всесильной тоски, разрываясь в ушах громогласным: «Какого черта?!», и Саша подходит к постели, медленно прикрывая оголенную грудь Джикии покрывалом, чтобы тут же снова, отстранив белоснежную ткань, жадно и восторженно скользить взглядом по дорожке из черных волос. Он — ненормальный. То накрывает Георгия, то снова чуть-чуть оголяет его шею и грудь, воровато любуясь украденным им человеком. Комната плавится ядом, разъезжаясь по стенам языками тягучего пламени, облепляет собой, неприятно щекочет за ухом и пробирается в самую суть, разъедая нутро. Максименко неторопливо отходит назад, снова врезается в стену, накрывая лицо ладонями, и опускается на пол, медленно вытянув ноги перед собой. Атмосфера неправильной тяги и сильного напряжения придавливает его ниже, огромной лапой оседая на голове, Саша долго не шевелится и глаз не спускает со спящего, завороженно и постыдно вдыхая в себя его еле слышные выдохи. Джикия пару раз ворочается во сне и стонет что-то нечленораздельное, вытягивая руку перед собой, сладко потягивается, прогибаясь в спине — у Максименко жар вспыхивает внизу живота с новой силой, — а потом его речь приобретает оттенки осознанности. Саша медленно поднимается, зомбировано ступает к нему, протягивая ладонь и снова обрушивая на землю попытку взять себя в руки. — Рома, — Георгий приподнимается на локтях, забавно отирая глаза кулаками, и это имя из его рта ртутной отравой ложится Максименко на спину. Георгий находит его в паре шагов от себя и охотно сжимает протянутую ладонь, самозабвенно и чутко целует запястье. Саша напрягается, прикрывая глаза, коленом утыкается в матрац и подползает вплотную, завороженно наблюдая, как губы Георгия приятно ласкают кожу. Джикия улыбается, не выпуская его руки, свободной обхватывает за шею и тянет рывком на постель, накрывая себя Максименко, горячо и взволнованно дышит в его плечо и блаженно захлопывает глаза, расслабленный после сна. — Ромка, ты уже проснулся? У Саши вселенная сужается до размеров стрелы, и та при каждом упоминании этого имени летит с будоражащим свистом, пущенная из лука, застревает где-то в душе, на полном ходу заходя прямо в легкие, перекрывает доступ к новому вдоху и просто лишает рассудка. — Тише, — Максименко приставляет указательный палец к его губам, целуя заросшую щеку, требовательно, жадно и долго смотрит в глаза, наклоняясь над ним так близко, что Джикия плавится от трения тел и тянется за новыми ласками. Георгий тоже смотрит проникновенно, залезая под корку и уничтожая любые позывы сделать как-то по совести. У Саши вспарывается живот, и сплетение жара снова царит в паху, напрягая член и разъедая мозг вседозволенностью. — Тише, солнце, не говори. Такой красивый. Такой весь мой. Максименко никогда не позволял себе распускать язык с кем-то в постели. Никогда не комментировал свое состояние или чужое тело, нежностями не засоряя обычный трах. Просто брал кого-нибудь по-собачьи, бездушно вколачивая в кровать, разрываясь от ярости, что при этом у него продолжало стоять, и возбуждение трескало легкие. Сейчас слова сами мажут по языку, тягучей истомой скользят по небу и ласкают их общий слух, сладким подтекстом обнажая для Саши его же лицо — другое и совсем незнакомое. Он вдруг так хорошо чувствует себя между раздвинутых бедер, смотрит вниз, под живот, наблюдая, как Георгий толкается в него, желая продолжить интимный контакт, соприкасаясь головками, сорвано дышит и утягивает к себе, вбирая в себя без остатка. — Джи, мне нравятся твои волосы, — Саша чувствует себя пьяным, каким-то разбитым и совершенно опустошенным. Легкость приятно скользит по спине, сопровождая чужие прикосновения, холодит кожу, и Максименко вздрагивает от блаженства, когда Георгий нежными пальцами гладит его позвоночник. Саша в подтверждение своих слов проводит дорожку по животу, скользя по черным волоскам, улыбается в его шею и буреет от вседозволенности, уже открыто и, не стесняясь, ощущает под пальцами жгучую кожу. — Я бы вылизал тебя языком. Он тихо стонет, потому что Джикия хочет того же — это читается по его сбившемуся дыханию, расширенным зрачкам и царапающим касаниям на мокрой спине. Саша кивает и опускается ниже, выставляя язык, самым кончиком неторопливо круговыми движениями скользит по заросшей дорожке и останавливается в пупке. Руками скользит по коже боков, вбирая в себя тихие стоны, замирает у члена и дышит горячим воздухом на головку, дергаясь от громкого вскрика. Джикия оказывается крайне чувствительным и совершенно не сдерживает себя, больно утыкаясь пальцами в Сашины плечи. Максименко это до одури нравится. У Саши вообще такое определенно впервые. Совершенно точно не походит совсем ни на что, рябит перед взглядом тысячью сочных гирлянд и взрывается тут же петардами. Вереща под ногами траурным праздником, планомерно и быстро разбирает его по частям. Саша медленно подтягивается к лицу Джикии, гладит по шее, пальцем проникая в пупок, смотрит на него голодно, хаотично и трепетно вдыхая запах чистого тела, кончиком носа проезжается по подбородку и лижет губу. Проникая в раскрытый рот, мягко мажет по небу, собирая в себя все оттенки и помеси. Он массирует Джикии плечи, отползая чуть ниже, оставляет укусы на шее, тут же разъедая отметки мазками влажного языка. Георгий шипит, зачем-то маскируя стоны и вскрики, оставляет светлые отметины пальцев на бледной спине Максименко, хочет взять ситуацию под контроль, и Саше это совершенно не нравится. — Джи, пожалуйста, — он гладит его по губам, надавливая на нижнюю, чуть оттягивает и завороженно проникает в податливый рот, плавно вытаскивая, — не сдерживайся. Мне очень нравится твой голос. Саша мокро его целует, впервые как-то полно и чувственно исследуя чужой рот, откровенно проскальзывает в него языком и изучает каждую клеточку, встревая глазами в его обезумевший взгляд. — Рома, — Георгий задыхается поцелуем. Максименко, чуть отодвинувшись, наблюдает за тонкой слюной, соединяющей их губы, облизывается, глотая проклятое имя и морщась как от отравы. Георгий то сжимает его бока, то шире раздвигает бедра, ускоряет трение тел и давит пальцами по позвоночнику, очерчивая лопатки, подставляет шею со стонами и продолжает стрелять неосознанно, — Ромка… Максименко одновременно злится и взрывается от восторга. У него перед взором мутная смесь разноцветной гуаши, руки подрагивают от оголенного чувства, и такого с ним точно никогда не случалось. Он отрывается, опираясь на локти, требовательно и изучающе смотрит в глаза, сгорая под натиском плывущей реальности, улыбается и целует опять, сильно зажмуривая глаза. Джикию хочется обожать. Его хочется трогать, в воцарившейся нежности медленно доводить до восторга и слизывать с кожи капли соленого пота. Его хочется гладить, размазывая по коже очаги воспаленности, мягко заламывать руки и подминать под себя, чтобы тут же аккуратно и трепетно мазнуть языком у пупка и проследить за реакцией. Джикию хочется брать на спине, не прерывая зрительного контакта и не разрушая интимность, раскрывая его под себя, вживлять под корку и цементировать. Джикией хочется обладать, полноценно и праведно разложить под собой, широко расставив его невозможные ноги, укусить оголенную шею и медленно, осторожно войти, сжимая член у головки, заботливо гладить по животу и целовать, целовать, отвлекая. Максименко до исступления хочется, чтобы Георгий плавился под его нежностью, кричал от неспешных толчков, изгибаясь в спине, накрывал его руку на члене и, подставляясь под поцелуи, срывал голос в порыве эмоций, кричал в полутьме его имя — его настоящее имя… Саша… Сашенька… Звучало бы здорово. Джикию хочется просто любить. Всерьез и по-настоящему пробуждать ото сна и тормошить за плечо, по-хозяйски забираясь на бедра, размеренно гладить напрягшийся член и доводить до истерики, проникая в растянутое нутро, глубоко двигаться и дышать прямо в шею, сминая соски и пролезая под спину, обвивать торс онемевшей рукой, слушая в полутьме свое имя… Саша, любимый, Саша… Максименко, сам разрушив этот немой идеал, растоптав его шлаком обмана, улыбается в чужое лицо и гладит шершавую щеку. Джикия тянется за ним, обвивает за шею и вынуждает рухнуть на свое тело, куда-то в ухо шипит невозможное, разрушительное и убивающее: — Рома, любимый, Ромочка… Максименко ухмыляется в его шею, расслабленно падая на чужую грудь, придавливает мужчину к кровати и уже по инерции губами проходится по щеке, лаская ухо кончиком носа. Джикия под ним воспаленный. Он податливый и раскрытый, просит, скулит, заходясь возбуждением, недвусмысленно трется о член и царапает спину, хаотично целуя лицо. Принадлежит ему… И парадоксально его не является. — Джи, — Саша приподнимается, нависая над ним, смотрит пристально и устало, как-то уменьшаясь в размерах и отравляясь своей же горечью, давится им и не может уже отпустить, как-то отчаянно и нехотя толкая Георгия в общую бездну. — Джи, я так в тебя влюбился, ты не представляешь. Слышишь? Представить не можешь, что сделал, просто чтоб здесь оказаться. Он целует его лицо, лезет под кожу, ладонями обвивая живот, кружит пальцами у мошонки и слишком тягуче заглядывает в глаза. Джикия половину пропускает мимо ушей: Максименко шепчет сбивчиво, тихо, проглатывая слова, топит их в смазанных поцелуях и отвлекает касаниями, пощипывая чувствительные места. — Правда, впервые в жизни влюбился. Раньше думал, мол, глупость какая: встретились, переспали. Понравилось, комфортно вместе — сошлись — вот и есть любовь уже эта. Но все как-то сложно и тупо. Больно до жути. Я реально никого до тебя так не хотел. Он запинается, соприкасаясь лбами, смотрит, не отрываясь, ловя раскрытым ртом его шумные выдохи. Джикия скулит под ним, подставляясь под руки, тянется ближе, проезжаясь подушечками пальцев по его позвоночнику, медленно гладит по вспотевшей спине и преданно смотрит в глаза, поминутно целуя в губы. — Я тебя люблю, — Георгий перебивает, и в комнате повисает молчание. Он произносит это шепотом, блаженно прикрывает глаза и расплывается нежной улыбкой, медленно опускаясь ладонями Максименко на ягодицы. — Я с тобой счастлив. По-настоящему. По-настоящему… Саша падает на него всем весом, тяжело дышит и сопит в подставленное плечо, по инерции гладя бока и царапая кожу. В бессилии прыскает коротким смешком, разлетаясь по комнате, травится собственным ядом и облепляет голову Джикии своими руками, медленно и невесомо целуя куда попадет. Шепчет, проваливаясь куда-то под землю: — Джи, — пикантная горечь режет язык, недопустимая тяга кидает головой оземь. Джикия мнет его ягодицы, чуть раздвигая, выжидающе смотрит в глаза и молчит, дыша полной грудью. Максименко гладит его по щеке, мягко целуя губы, снова смотрит в глаза и нежится под чужими касаниями: Джикия ластится, проникая в ложбинку, пальцем ведет по коже и кружит у копчика, снова елозит по позвоночнику. Саша же дает ему шанс отступить, теребя напряженный сосок, вдыхает его шумные выдохи и спрашивает шепотом на ухо, проезжаясь по возбуждению. — Чего ты хочешь, Джи? Вопрос повисает на выдохе отправной точкой, нетерпением кружит в висках и надавливает на спину, прижимая к кровати. Георгий скользит по его волосам, обвивает ногами напряженные бедра, соприкасаясь головками, откровенно и замучено стонет, искривляя лицо в удовольствии, нетерпеливо прижимается ближе и требовательно, обрывисто отвечает, постоянно чмокая в губы: — Сделай со мной… что угодно, — он запинается, стоя на самом краю, впервые в жизни вообще находится в таком положении и жаждет всего и сразу, будто боится, что завтра или совсем не наступит, или переломит этот момент, перемолотит его в бездыханную массу и бросит к его ногам безжизненными ошметками. Показательно протискивая руку между их животов, Георгий сжимает головки, размазывая по членам вязкую влагу. — Иначе я сейчас лопну. Саша кивает практически сразу, принимая этот ответ за спасительный круг, закрывает глаза на собственный здравый разум, превращая в реальность яркость своих фантазий. Медленно опускается поцелуями по животу, еще раз проезжаясь по заросшей дорожке, застывает у паха и неторопливо одергивает чужую ладонь, гладит головку собственной, пальцами мажет по всей длине и тут же вбирает в рот, с пошлым причмокиванием выпуская, вздернутый ощущениями, преданно заглядывая в глаза, тут же вбирает снова. Его вкус оседает у Саши на языке, склизкой субстанцией скользит в горячем нутре и греет расплавленный мозг непривычной удавкой. Ощущать его у себя во рту как-то странно, дико и незнакомо: скользить губами по всей длине, кончиком языка обводя вздутые вены, сопеть в нетерпении и брать до конца, носом утыкаясь в живот. Странно и неестественно сладко стараться довести до истомы, задыхаясь под криками сверху, давиться рвотным позывом и чуть отпускать, отдышавшись. Максименко толкается, губами обвивая головку, кончиком языка ласкает у основания и тут же снова опускается до упора, пальцами проскальзывая под ягодицы, гладит по коже и раздвигает, кружа у сжатого входа. Георгий кричит, бьет кулаками по простыни, и вибрация горла окончательно лишает его рассудка. Джикия под ним стонет, выгибается в позвоночнике и зарывается пальцами в волосах, насаживая чуть глубже, стискивает голову бедрами и восторженно смотрит перед собой, задыхаясь от ощущений. В комнате становится немыслимо жарко, член изнывает в горячем плену, скулы сводит от напряжения, и Георгий толкается глубже, ужесточая хватку на волосах, мешает нежность и грубость, подрываясь от влажного языка и мягкости губ, скулит от приятного вакуума. Максименко сжимает в ладонях тяжелые яйца, невесомо постукивая подушечками дрожащих пальцев, снова натягивает член на подставленный рот и замирает, пару секунд выжидая рвотный позыв, подрывается и с пошлым шлепком выпускает головку, слизывая с губ его влагу. Джикия кричит в темноту — слишком близок к разрядке, — член холодит пустота, и Максименко подрывается вверх, скользит поцелуями по животу, языком проникая в пупок, мажет по шее и застывает у губ, перекатывая в руке его яйца. Лаская слух Саши надрывными нотками, Георгий режет его пополам и засасывает в себя, не давая возможности выбраться. Саша ласкает его, соскальзывая ко сжатому входу, дует на шею прохладой и не дает кончить, мягко отстраняя руку от изнывающего тяжелого члена. — Ром, я тебя хочу, — Джикия на самой грани, стоит у пропасти и еле держится на ногах, накренившись в сторону бездны. Расставляет в стороны руки и решается, перерезая Саше возможность закончить на этом. Оба возбуждены до предела, и оба изнывают от желания быстрой разрядки, все равно по-садистски готовясь продлить тягучее ожидание. — У нас смазки нет, — голос звучит инородно, ласкает Джикию предвкушением большего. Мужчина слабо соображает, на автомате за плечи притягивая парня к себе, горит под ним и постанывает, близкий к оргазму, изнывает от необходимости кончить и одновременно с этим мечтает пойти до конца. — Там масло на тумбочку положил. Давай его, — Саша кивает, тянется в сторону, но Джикия продолжает удерживать его над собой, в порыве тягучего морока совершенно не отпускает, и Максименко приходится ухватить его за руки, нежно целуя запястья, завести за голову. — Тише, Джи, потерпи, — он на момент отстраняется — Джикия чувствует несусветный холод — а потом снова накрывает его собой, и Георгий тут же обхватывает его за шею, сорвано улыбается и самозабвенно целует разгоряченную кожу. — Иди ко мне, солнце. У Максименко так никогда не было. В горячке и забытьи он снова мажет губами по набухшей головке, и Джикия привычно уже зарывается пальцами в его волосах, обезоруживающе стонет и толкается глубже, податливо расслабляясь. Но тут же стискивает челюсти и боязливо вытягивается, пытаясь отползти вверх, когда скользкий палец медленно проникает в его нутро, замирая. — Хороший, не бойся, — Максименко гладит его по бедрам, не торопясь, хотя собственная тяга продолжить лупит по коже высоковольтными проводами. Он даже готов отступить, если Георгий не сможет или побоится, но тот лишь завороженно смотрит, обхватывая его руки своими, несколько раз кивает и шире расставляет в стороны ноги. В полутьме Максименко любуется им, целуя головку и снова проникая пальцем в нутро, стараясь действовать как можно нежнее. — В тебе так узко и приятно. Саше хочется комментировать. Он горячо и сбивчиво выдыхает на чужой член, умирая от стонов и вскриков, целует низ живота и довольно мурлычет, когда Джикия гладит за ухом и открывает глаза. — Не бойся только, я никогда не сделаю тебе больно. Максименко вдруг замирает от собственных слов, нервно кашляет и выскальзывает из напряженного тела, в полутьме всматриваясь в покрытые маслом пальцы. Он не просто сделает ему больно, он уничтожит его, растолчет и задавит весом чудовищной правды, стоит только обману лопнуть у Джикии перед лицом. Георгий воспринимает чужую заминку по-своему. Он цепляет парня за запястье, подносит к губам и нежно целует, в то время, как пара капель масла с подрагивающей ладони падают ему на лицо. — Не волнуйся, я постараюсь расслабиться. Я полностью тебе доверяю, — Максименко лишь улыбается, ощущая, как где-то под кожей рушится мир, нежно целует его в висок и ложится рядом, соприкасаясь телами. Джикия придвигается ближе, и Саша, чуть наклонившись, снова проникает в него, гладя по стенкам и тут же вставляя второй, шепчет в раскрытый рот, перебивая тихие стоны и напряжение: — Люблю тебя. Джи, мой ты. Мой. Джикия сильно сжимается, не пропуская его в себя, и Саша выскальзывает, снова проникая лишь указательным. — Тише, — Максименко гладит его по вспотевшему лбу, а потом вынимает, перекидывает ногу через него и снова нависает над Джикией, жадно целуя губы, гладит немного обмякший член, опять возбуждая. — Постарайся не зажиматься, хорошо? Джикия смято кивает, будто бы извиняясь, осторожно обнимает его за шею и прячет лицо в изгибе плеча, будоража сознание тихими стонами и сбивчивым голосом: — Я люблю тебя, — Максименко проникает двумя, закрывая глаза и изнывая от собственного желания, медленно скользит третьим и упивается громкими вскриками: Джикия постепенно обмирает и плавится, наслаждаясь интимностью, расслабленно поддается. — Какой же ты хороший, такой родной, такой искренний, милый, любимый, как с тобой обалденно, — Максименко задушено шепчет все это ему в шею, растягивая и расслабляя, пытается не кончить от одного предвкушения и тягучих продолжительных стонов, ласкающих слух. Джикия цепко обхватывает его плечи, короткими ногтями царапает кожу и умопомрачительно гуляет пальцами по позвоночнику. — Родной, расслабься еще немного. Джи. Саша нависает над ним, приставляя головку, медлит и закусывает губу, изнывая от вожделения, наплыва нежности и чувства вины. Горечь момента разъедает язык, раскаленным железом мажет по коже и клеймит негодяем, потому что это уже ни в какие ворота… Это уже беспредел. — Джи, я, правда, люблю тебя, — Максименко отирает ладонь о простынь и гладит его по щеке, ловя открытую просьбу, согласно кивает и утыкается лбом в чужое плечо, медленно толкаясь в него, — правда-правда-правда. Георгий сопит, разъезжаясь ступнями по простыне, сорвано выдыхает и шумно глотает, когда чужая рука приятно оседает на члене. Внутри стянуто и заполнено, в голове — пусто и хорошо. — Тебе больно? — Саша целует его плечо, ускоряя движения на налитом члене, толкается глубже и замирает, боясь навредить. — Джи, боже, скажи мне… У Максименко однозначно такого не было. Не было одновременно так ослепительно хорошо и так оглушительно траурно. — Обалденно, — Георгий отвечает не сразу, задыхаясь стонами и рваными криками, обвивает его за бока и царапает спину, придавливая к себе, открывается и позволяет скользить до конца, — немного больно, но это даже приятно. Максименко толкается глубже, выходя и опять скользя внутрь, не сдерживается и оставляет засосы на шее, сильно и грубо надрачивая. Джикия кончает в его ладонь, прогибаясь в спине, обмирает. — Прости, боже, я такой мудак, — Саша ускоряется, приподнимаясь над ним, утыкается ладонями по обе стороны от его лица, разнося по подушке вязкую сперму, хаотично целует лоб, щеки и нос, громко чмокает в губы и с жадностью ловит несдержанные крики и стоны. — Правда, прости, люблю тебя. Прости меня, Джи… Он выскальзывает, с несдержанным рыком кончает на простынь и замирает, стеклянными глазами глядя перед собой, пару минут неподвижно сидит на его расслабленных бедрах, запрокинув голову в потолок, тяжело дышит и врезается пальцами в волосы. Джикия медленно и нежно оглаживает его живот. — Рома? — хлещет именем по лицу. Максименко зажмуривается и постепенно отходит, слезая с разморенного тела. Георгий мягко и нежно гладит его по макушке, остывая и выравнивая дыхание, в свете луны искрится красивой улыбкой и продлевает момент, медленно двигаясь ближе и целуя в плечо. Саша ерошит его темные волосы, сталкивается губами, не закрывая глаза, всматривается в его расширенные зрачки и лениво сплетается языками. Саша щекочет его разморенную шею, мягко бегая пальцами по остывающей коже, чуть отстраняется и соприкасается лбами, тягуче интимно заглядывая в глаза. Максименко находит его ладонь, неторопливо скрещивает пальцы в замок и подносит к губам, целуя запястье. Джикия открывает рот, скорее всего, чтобы снова хлестнуть его именем, отбойным ударом пройтись по спине, оставляя рубцы и порезы от назойливо зудящего в тишине инородного сейчас: «Рома». Саша качает головой, ладонью накрывая его полураскрытые губы, целует между бровей, оглаживая низ живота, до рези и спазмов желая продлить атмосферу уюта. Огромный фонарь под названием «Правда» светит ему в лицо, ослепляя глаза яркостью негатива, оседает на голову тяжелейшим упадком и вскрывает нутро натиском стопроцентной расплаты… Но сейчас просто хочется немного помедлить, горячо целовать и баюкать в руках, растворяя страхи и горечи поцелуями по его коже. — Джи, тут у нас бассейн есть. Он крутой, с подсветкой. Пойдем, искупаемся? — Максименко жестом указывает в сторону лоджии, и Джикия согласно кивает, медленно привставая с постели, не выпускает его руки. Саша утягивает его за собой, ступая по полу босыми ногами. Георгий останавливается посередине, вглядываясь в тихую водную гладь, перебиваемую заливами моря, покорно опускает голову на чужое плечо, когда Саша подходит сзади и обвивает его за талию, вплотную прижимая к груди. Атмосфера уюта проникает под кожу, разнося по кровеносным сосудам горячность ошибки и бреда, сжимает нутро и все равно сквозит ощущением радости. Максименко никогда и ни с кем так хорошо еще не было. Саша берет его за руку, медленно подходит к бассейну, полступни опуская в прохладную воду. В эпицентре подсветки красиво отражается синим. — Давай вместе? — смотрит с улыбкой, крепче сжимая ладонь, поворачивается к бассейну спиной и обнимает Георгия, сильно и намертво прижимая к себе, неторопливо раскачивается из стороны в сторону, целуя прохладную шею, и вдруг резко отрывается от земли, падая спиной в прохладную воду, утягивая Джикию за собой. Предрассветная нега нарушается шумом тревожимой ими воды. Максименко тут же отходит назад, с хохотом пуская в него разноцветные брызги, уворачивается от зарядов воды, летящих ему в ответ. Максименко впервые слышит его искренний смех, не задетый осколком болезни. Это кажется лучшим исходом, ласкает по сердцу и тянет в душе теплом отогретого чувства. Он подплывает вплотную, заворачивая Джикию в свое обнаженное тело, хаотично целует в плечо, пока тот щипает его за бока и порывисто дышит. — Иди сюда, — Саша подводит его к бортику и приподнимает, усаживая на край, раздвигает для себя его бедра и устраивается между расставленных ног, утыкаясь макушкой в низ его живота. Гладит по обмякшей руке, языком собирая капли с изнеженной кожи, долго и успокоено наблюдая за тем, как где-то над горизонтом бескрайнего моря занимается неторопливый рассвет. Раннее солнце неохотно заглядывает в окно, пробираясь сквозь тяжелые тучи неумелым мазком, невесомо скользит по стенам, придавая комнате густо грязный оттенок, обволакивает кровать, ползая по лицу неназойливой тусклой подсветкой. Ильзат долго не шевелится, напряженно смотря в потолок, дергается от очередного раската и скользит глазами по молниям, бьющим улицы за окном. Он тут же обеспокоенно переводит взгляд на спящего рядом Кирилла, боясь, что лютая непогода разбудит его быстрее, чем Ахметов успеет морально настроиться и свыкнуться с мыслью, что все может пойти не по плану. Набабкин спит громко и крепко: звучно причмокивает и сопит, подставляя под щеку обе ладони, непрестанно ворочается и не просыпается, даже когда незадачливый официант излишне громко стучит им в дверь, доставляя Ильзату кофе. Мягкий ковровый ворс приятно касается голых ступней, и крепкий американо горячим наплывом согревает затекшее горло. Ильзат подходит к окну, невесомо ставит чашку на подоконник и долго всматривается в тяжелое небо, грозовыми снарядами норовящее ударить его по лицу. Погода нелетная. Улицы пахнут дождливой мякотью и зловонием города, хлюпают под ногами неостывшими лужами и давят к земле сильными порывами ветра. Ильзат кутается в ветровку, пробираясь по людному переулку, останавливается у небольшого ларька и внимательно всматривается в ассортимент, натыкаясь на свежий номер хорошо известной газеты. Надо же. Напечатали. Он, торопясь, возвращается в номер. Скидывая с ног промокшие кеды, во влажных носках проходит к постели и тихо присаживается на край, вчитываясь в мелкие строчки. Прикусывает губу, застывая на середине, сильно сжимает треснувшие страницы и нервно сутулится, втягивая голову в шею, долго и напряженно вслушивается в чужое дыхание у себя за спиной и, зажмуриваясь, до оцепенения боится плохого исхода своей рисковой затеи. Ильзат утопает в звучных раскатах понурого грома и сильных порывах ветра, мешаясь с нехорошей погодой, сам пачкает стены собственным страхом и по крупицам теряет вчерашний настрой. Откладывает газету поодаль и опускает голову на колени, врезаясь руками в затылок, пару минут качается из стороны в сторону и отчаянно верит, что все пройдет хорошо. Тусклый мир тяжело опускается на голову, грузом нелепости оседая у него на плечах. Назойливый шум за окном взбунтовавшейся непогоды давит на мозг и расплющивает положительные заряды, вороша голову порывами отрицания. Что-то идет не так сразу же, как только Набабкин открывает глаза и пару секунд довольно потягивается на огромной кровати. Ахметов разворачивается к нему в пол-оборота, утыкаясь ладонями в мягкий матрац, приоткрывает рот от волнения и с жадностью впитывает его реакцию на новый день, оглаживая шею подрагивающей ладонью. Кирилл непонимающе смотрит перед собой, садясь на кровати, отирает лицо и хлопает себя по щекам, стараясь привести в чувство. Незнакомое помещение пугает его, и хаотичные попытки вспомнить причину его пробуждения здесь тонут в привычно должном нахождении у себя дома, потому что сегодня — пятое октября — самый главный день в его жизни. Ильзата он замечает не сразу, настороженно оглядывая гостиничный номер, трясущейся рукой стягивает с себя покрывало и застывает на месте, встречаясь взглядами с испуганным донельзя Ахметовым. Набабкин отирает виски, ведет пальцами по глазам и массирует кожу между бровей, пытаясь взять себя в руки, не понимает совсем ничего и спрашивает, нелепо водя ладонями по постели и еще раз оглядывая помещение: — Извините, а что я здесь делаю? У Ильзата, кажется, окончательно рушится мир. Он просто раскалывается, мелкими и никчемными брызгами оседая у него под ногами, разнузданной кучей пачкая хлопковые носки. Ахметов сидит перед ним неподвижно, оцепенев, и только сейчас с ужасом понимает, что вообще-то не придумал никакого ответа на случай, если наутро Набабкин не вспомнит его. Ахметов сжимает колени, испуганно сползает с кровати и медленно отходит назад, выставляя перед собой ладони, давится воздухом и волнением. За окном начинается ливень, Кирилл дергается от очередного особенно сильного громового раската. В номере повисает тягучая тишина, и Набабкин гладит себя по макушке, мучаясь от головной боли. Все летит к черту. — Просто, — Ильзат сминает губы, не шевелясь, чувствует, как дрожат колени, думает невпопад, силясь найти выход и выдать логичную причину его нахождения здесь. Вдруг нервно решается, нарочито подходя ближе и выдавая спонтанную глупость за дикую правду, активно жестикулируя. — Просто ты вчера сильно напился и не помнишь. Такое бывает. Набабкин вскидывает бровь, шипит от очередного мучительного спазма и хватается за голову, сминая свободной рукой простыни на кровати. Он пытается вспомнить, прищуриваясь, детально пролистывает вчера, и вечер мутным неопределенным пятном маячит перед глазами. — Не помню, правда, — Кирилл растерянно подносит ладонь к лицу, невидяще смотрит на пальцы и переводит беспомощный взгляд на Ильзата. Не находя ответов в собственной голове, желает найти их у парня. — С чего бы я это? Сегодня же Маркизио. Он подрывается с места, ошпаренной дичью соскальзывая на пол, бегло оправляет прическу и проверяет пуговицы на помятой рубашке, боясь опоздать. Ильзат делает пару шагов навстречу, останавливает, удерживая за локти, и вынуждает сесть, уверенно, но мягко толкая ладонями в грудь, силясь взять себя в руки. — Кирилл, Маркизио был вчера. Я лично возил тебя на интервью. Мне поручили в редакции, — он застывает, наблюдая, как искра недоверия сжигает Кирилла насквозь, как глаза округляется, и как Набабкин тяжело дышит, касаясь пальцами подбородка. Ильзат обходит его, наклоняется над постелью и берет в руки газету, вручая ее мужчине. На первой полосе красуется обширными буквами благозвучное и желанное: «Клаудио Маркизио». Набабкин вырывает листы, бегло и невнимательно вчитываясь в собственноручно написанный текст — свои стиль и манеру он узнает всегда — всматривается в свежую фотографию и даты внизу. «Интервью состоялось вчера. Планы намечены на ближайшее будущее»,, но даты издания он не находит — скорее всего, в редакции оплошали. Набабкин съеживается, отирает лицо и смотрит на Ахметова расширенными глазами, растерянно разводя руки перед собой. — Но я этого совершенно не помню. Как же так, — он опирается ладонями в край постели, выпуская воздух из легких, прерывисто дышит и ерзает на кровати, покрываясь холодной испариной. Неужели он мог позволить себе напиться настолько, что на утро просто забыл, как выглядел самый важный день в его жизни?! — Бред какой-то. Ильзат стоит перед ним, не двигаясь с места, звучно заламывает онемевшие пальцы и поминутно облизывает пересохшие губы. Тягучее напряжение неприятно холодит кожу, липкой субстанцией распространяясь по шее и позвоночнику. Кирилл смотрит на него беспомощно, настойчиво ищет ответов и вдруг задается новым вопросом, перебирая пуговицы светлой рубашки: — А как мы оказались в одном номере? — он боязливо оглядывает кровать, бездумно указывая ладонью на смятые простыни, и Ильзат сначала непонимающе скользит за его жестом, а после отмахивается рукой, отрицая: — Ничего такого, — также машет рукой в сторону ложе, пару минут молчит, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь склеить нестройные фразы в набор логичного бреда, но не выдерживает и просто озвучивает частично случившееся вчера, смешивая реальность и вымысел. — После интервью я встретил тебя на парковке, и мы решили поужинать в ресторане, отпраздновать. Познакомились поближе и… оказались во вкусе друг друга. А еще мы поспорили, кто кого обыграет в фифу и поднялись в этот номер. А потом выпили. Кирилл полумертво кивает, силясь припомнить хоть что-то из прошедшего дня, но перед глазами плывут кадры настойчивой подготовки к предстоящему интервью, время, проведенное дома за стопками бумаг и журналов. Вечер вовсе выпадает, расклеивая стройную картинку четвертого октября, и пятое он совершенно не помнит. — Так странно, — Кирилл скользит по лицу напротив, хмурится и бледнеет, поджимая пальцы замерзших ног, дергает расслабленными коленями и поминутно облизывает пересохшие губы, зачесывая назад взлохмаченные со сна волосы. — Я реально пить не умею. А тут, наверно, мы очень хорошо праздновали. Ильзат бездумно кивает, сжимая руки в кулак. Грозовой фронт дышит у него над затылком, назойливым эхом продираясь в обугленной голове. Все сразу же обесценивается, беззвучно опадает к ногам и траурно расклеивается на полуживые куски скошенного под корень хорошего предприятия. Ахметов то открывает, то закрывает глаза, сжимая и разжимая кулак, отходит назад и утыкается поясницей в столешницу, неслышно топая пяткой по мягкому гостиничному ковру. — Так жаль, что ты ничего не вспомнил, — слова мажут по стенам, унылой пасмурностью оседают на пол, смешиваясь с раскатами грома и порывами ливня за запотевшим окном. — Реально, жаль, мы прекрасно провели время. Ильзат отирает рот тыльной стороной ладони, чувствуя явный упадок сил. Будто бросив все на исход рисковой идеи, ничего не оставил на случай ее обрушения, и теперь, обездвиженный и разбитый, не может найти в себе сил даже выпрямить спину. Набабкин медленно поднимается с места, неслышно топая по ковру, останавливается у запотевших окон, отирая ладонью пространство для взгляда на улицу, упирается кулаками в широкий подоконник и долго всматривается в порывистые потоки воды. Дождь как из ведра поливает затопленный город. — Это так странно — ничего не помнить. Представляешь, как чистый лист, — он поворачивается к Ильзату лицом, мажет по лбу холодной ладонью. Комнату озаряет крупная молния, и желание прямо сейчас покинуть отель и войти в собственный дом неудавшимся триумфатором окончательно потухает у него в голове. Кирилл оглядывает полумертвого парня, подкосившегося и сгорбленного его амнезией, с интересом вчитывается в его очертания и старается обворожительно улыбнуться, мягко ступая навстречу. — Предлагаю вместе позавтракать. Может быть, так я освежу память и вспомню, чем мы друг другу понравились. Набабкин кивает в подтверждение собственных слов и жестом указывает на дверь, не придавая особенного значения собственной ошибке в системе. Ахметов, не зная, угодил точно в цель: Кирилл действительно не умеет пить, и такие расстройства сознания после крупных событий случались с ним не единожды. Обычно в середине дня или к вечеру отпускало, и Набабкин со временем просто перестал сильно переживать по этому поводу, ограничив объемы спиртного. И если позволял себе хорошо погулять, то только по значимым поводам. — Надо только телефон найти, — Набабкин оглядывает серую комнату, утопая руками в складках перевернутых покрывал, скользит по тумбочкам и прихожей, прежде чем Ахметов у него за спиной аккуратно шевелит локоть: — Ты забыл его вчера дома. Но, думаю, ничего страшного? Кирилл коротко кивает, уходя в душ, на ходу расстегивая рубашку и желая освежиться с утра. Комната взрывается громом холодной погоды, так удачно окатившей летние улицы тягучим осенним дождем. Ресторан поблескивает яркими люстрами, нагружая всеобщий слух приглушенным звяканьем столовых приборов. Тихий разговор прерывается сиюминутными паузами или удачными шутками, после которых Ильзат украдкой любуется его приподнятым настроением. — И как я тебя? — с интересом спрашивает Кирилл, вертя в руке небольшой чайной ложкой, задевает край шоколадного угощения и медленно подносит к губам, — наверняка же я вчера выиграл. Ильзат ухмыляется, игриво искривляя лицо, делает глоток ароматного чая, задумчиво глядя на высокие потолки, облокачивается о спинку мягкого кресла и держит интригу, прежде чем быстро приблизиться и облокотиться подбородком о подставленные ладони. — Если честно, тринадцать-ноль, — довольный смешок разъедает слова, и Ахметов машет на него с детской обидой, тут же добавляет с уверенностью, смешно надувая губы, — но я жажду реванша. После завтрак продолжается в относительной тишине. Кирилл нарочито медленно поглощает пирожное, небольшими глотками какао отвлекая себя от соблазна бесконечно вчитываться в лицо Ахметова и отмечать для себя все новые и новые грани. Ильзат ему нравится. Прямо здесь и сейчас, спустя пару часов после спонтанного и нетривиального знакомства, простужает и глушит желание встать и уйти. Набабкин сначала внимателен и осторожен. Невесомо скользит по коридору гостиницы, идя у него за спиной, оглядывает посторонние номера и небрежно заходит в лифт, случайно задевая стороннего пассажира. Тушуется от собственного беспамятства, пересекая долгие этажи, всматривается в панель управления, но тут же косит взгляд на зеркало лифта, в отражении которого можно разглядеть выражение чужого лица. Кирилл нервничает, будоража сознание, чуть хмурится и торопится, будто ставя себе задачу до того, как откроются двери, обязательно вспомнить, чем таким мог зацепить его этот парень, что он напился с ним до беспамятства и проснулся наутро в одной постели. А теперь, кажется, потихоньку начинает догадываться. Ахметов, определенно, привлекает его внешними данными. Набабкин практически сразу отмечает его смуглую кожу и приятные черты лица, смольные волосы и ласкающий голос, в волнении или смущении меняющий массу оттенков. Но что-то щелкает окончательно, затапливая Набабкина теплотой, когда Ильзат впервые улыбается ему за завтраком, игриво вертя чайную ложку в руке. Кирилл замирает на пару секунд, ловя с жадностью искорки ожившего взгляда и умиляясь от ямочек на щеках… Этот парень, можно сказать, банально сражает его обворожительно теплой улыбкой. Кирилл отмечает его напряжение, внимательно считывая малейшие изменения на открытом лице. Ахметов улыбается, излучая уверенность и спокойствие, а в следующую секунду резко сереет и съеживается, убирая руки под стол, будто есть еще что-то, чего Кирилл не может распознать своей проницательностью. Ильзат старается исторгать радость, и та действительно щедро осыпает Набабкина приятным покалыванием в груди, но тут же тушуется и ломается, склеивая себя опять и стараясь ничем не нарушить искусственный вакуум сооруженной стабильности. — Знаешь, — Кирилл медленно отирает руки салфеткой, задумчиво оглядывает уютное помещение, переводит взгляд на Ахметова и совершенно точно не хочет никуда уходить. В конце концов, погода за окном сегодня совершенно не летная. — Раз уж все равно я пока не оправился, и если тебе некуда торопиться, может быть, проведем этот день вместе? Ну, знаешь, я слышал, тут есть, чем друг друга развлечь: кинотеатр там, потом устроим реванш. Просто как-то не хочется никуда уходить в такую погоду. А еще жалко прерывать такое знакомство. Он играет бровями, проговорив скороговоркой и чуть смутившись особого рвения, то раскрывает, то закрывает счет, в нетерпении ожидая ответа, пока Ильзат в оковах оцепенения пытается выдать из себя полноценное и искреннее согласие. Такого исхода представить себе было нельзя. — Конечно, можем пересмотреть все фильмы, — я же знаю, что ты любишь кино, — а потом наедимся вредной еды, сходим на какой-нибудь детский мультик и вечером устроим реванш. — Думаю, к тому времени я уже вспомню свой вчерашний выигрыш и дополню его сегодняшним триумфом, — с энтузиазмом вторит Кирилл, а у Ильзата снова неприятно сосет под ложечкой. Погода врезается в комнаты сильными порывами ветра, тормошит оконные рамы и подоконники раскатами проливного дождя, накаляя и так нестабильную обстановку мрачным пейзажем и фейерверком обугленных молний, хлещущих по лицу. Черышев сглатывает привычную желчь, медленно спускаясь по лестнице. Чрезмерно огромный стол в необъятной гостиной всегда вызывает у него ядовитый смешок, особенно когда мать и отец завтракают, сидя напротив друг друга. Денис нарочито громко кашляет в подставленную ладонь и с грохотом отставляет стул, вальяжно садясь ровно посередине, упираясь ладонями в полированную столешницу. — Всегда было интересно, что за нелепая мебель, — он давится утренней злобой, ключом отбивающей жилы. Мерно стучит кулаком по гладкой поверхности и с усмешкой смотрит то на отца, то на мать. Женщина в раздражении небрежно кидает нож, поднося к губам крепкий кофе. — Чтоб не загрызть друг друга ненароком? Или чтобы сбоку места хватило для всех шлюх папаши и альфонсов мамочки? Слушайте, а они вас в постели «папочка» и «мамочка» называют? А деньги вы им сразу даете, или только после минета или анала? Мужчина опрокидывает стакан, грузно поднимаясь со стула и утыкаясь ладонями в стол. Прожигает Дениса взглядом, но Черышев невозмутимо и расслабленно откидывается на спинку и тихо посвистывает, переводя нечитаемый взгляд с одного родителя на другого. Он закидывает ногу на ногу и заворачивает рукав белоснежной рубашки, наблюдая за реакцией и упиваясь чужой агонией, питается их ненавистью и злобой, перекрывая этой нелепой сценой чужеродное и разрушающее его беспокойство за Сашу Головина. Денис дергается от этого чувства, в последнее время как-то назойливо и постоянно тормошащего его легкие, и уперто, нездорово, неправильно продолжает лечиться пустышкой. Не помогает, лишь разжигает вторичный огонь и накаляет сознание, переплетая в ненавистную горечь яркость полученных чувств. — Закрой свой поганый рот, — отец шипит через зубы, сжимая в руке кухонный нож, и Денис с наигранным интересом наблюдает, как острый предмет блестит в его побелевших пальцах. — Мой рот чище будет рта тех шкур, которые берут твой член, не находишь? — Черышев вскидывает бровь, ухмыляясь. Больно сжимает себя за колено, будто решаясь прямо тут содрать кожу, заходится спазмом тоски — где-то там сейчас Саше делают операцию, и это почему-то волнует. Это придавливает к земле и разъедает на части. Это безбожно и неестественно сильно бьет его по лицу и ударяет в глаза страхом, что он не прозреет. Впервые чья-то жизнь становится для него личной драмой, как-то просто и бесконтрольно затапливает совсем, и каждый день постепенно, не сразу и незаметно подводит его ближе к пониманию собственной ответственности за то, что он натворил. Это тяжелой ношей оседает на шее, вызывая отрицание и неверие, и выводит на свет привычную истерию агрессии. Это делает ему еще хуже, потому что ломает кости и скручивает до рези в глазах. Черышев безвольно бьется в своей агонии, хватаясь за голову и не зная, что делать в том случае, если вдруг человек стреляет в него чувством вины и беспокойством за свою участь. — Так люблю, как вы меня ненавидите. Не любит. Он не любит, когда его ненавидят. Он ненавидит чужую ненависть так сильно, что это просто сжигает его изнутри. Черышев бьется как рыба об лед в порыве сделать больнее, в порыве задеть за живое, неосознанно мстит и заходится в крупных обидах из прошлого. Несмотря на возраст и силу, остается маленьким мальчиком, впервые застукавшим отца с раздвинутыми ногами перед полуголой девицей. Мальчиком, который увидел, как мать заливисто и отвратительно стонет, вертясь на чужом члене в родительской спальне. Мальчиком, который выключал телевизор всякий раз, когда на экране обсуждали преступника, которого защищал его знаменитый отец. Мальчика, которого лишили единственного родного человека, затолкав под засовы психушки. — Что, товарищ адвокат, где протесты? — Денис наблюдает, как отец грузно садится обратно, ухмыляясь в тарелку и откидывая нож в сторону. В гостиной повисает тягучая тишина, прерываемая биением настенных часов. Черышева тошнит, он чуть напрягается, проводя ладонью по шее, давится собственной злобой и не может приглушить в себе страх, видя перед собой безжизненные глаза жертвы его нестабильности. — А где были твои протесты, когда я отмазывал тебя от суда, Денис? — мужчина говорит с придыханием, довольный собой, после долгого наблюдения нашел слабую зону и давит на нее без сомнений, с силой и ненавистью плавя задетую кожу. — Тогда продажная система почему-то тебя не бесила. Напился, свинья свиньей, сбил двоих людей посреди пешеходного перехода, с дружками празднуя… А вы вообще что-то праздновали, или новый день — уже повод? Жертвы в реанимации: один с черепно-мозговой травмой, другой — слепой. А ты где был, Денис? Ах, точно. В Испании на отцовские деньги. Тогда такие вот адвокаты не доводили тебя до истерики. Сам — мразь. И осуждаешь таких же мразей, которых спасают от наказания. Самому не смешно? Черышев леденеет, замирая на месте, в голове почему-то ужасающе тихо, веером перед затуманенным взглядом проносятся кадры злосчастной аварии и слова, застрявшие в горле и разобравшие его по частям: «Ты всегда так говоришь: надо смотреть, смотри, не подглядывай, не подсматривай, а я не вижу! Я не вижу! Не вижу!» Денис сорвано дышит, сжимая пальцы в кулак, и мужчина продолжает давить, с удовольствием и нетерпением подводя его к краю, брезгливо наблюдает за потугами сына сохранять нечитаемое лицо и подливает масло в огонь, разрушая: — Что же ты в Испанию-то уехал, Денис? А как же наказание по заслугам? Или ты думал, что нары — это телки и «Секс на пляже?» Или ты думал, что особенный? Так вот знаешь, открою тебе секрет: каждый на твоем месте так думает. Только их жертвы слепнут, память теряют, подыхают, в конце концов, а они — такие, как ты, — жопы греют на заграничных курортах, пока козлы отпущения признаются психически нездоровыми и невменяемыми. Черышев подносит дрожащую руку ко лбу, отирая испарину, поднимается на ватных ногах и, теряя последние силы, переворачивает огромный стол. Посуда и остатки еды с грохотом опадают на пол. Он отходит на пару шагов, чуть прищуриваясь — в голове долбит несусветная боль, и мир мутным пятном танцует перед глазами. Неторопливо, зомбировано проходит в прихожую и прихватывает с тумбочки связку ключей, чувствуя кожей, с каким ликованием ненависти отец провожает его до двери. Денис бредет по двору, осыпанному чудовищным ливнем, бездыханно залезает в машину в промокшей насквозь рубашке. Улицы давятся влагой, разрушая пути и затопляя суровые трассы. Денис останавливается на обочине и полчаса сидит неподвижно, утыкаясь с лодочку рук, медленно возвращает рассудок и задыхается духотой, вылезая из жаркой машины. Безлюдные тротуары плывут перед одурманенным взглядом, одежда неприятно липнет к ослабевшему телу, кроссовки насквозь промокают и хлюпают по дороге, отяжеляя размеренные шаги. Денис вдруг останавливается на полпути, потерянно опускает глаза и с ужасом думает, что будет делать, если Головин останется слепым навсегда. Он вдруг ухмыляется в подставленные ладони, обливая себя нетерпением, делает пару шагов назад и снова застывает на месте, внезапно жалея о том, что вернулся в Россию. В Испании оставаться сволочью, не видя чужого лица и мук обреченно ослепшего по его вине человека, оказалось бы куда проще. А теперь он знает о нем. Теперь он смотрел на его мучения и улавливал радость, рожденную в мелочах. Он наблюдал, как Сашка терпит его издевательства и искрится от счастья, сидя на стадионе и слушая какой-то футбольный матч. Он видел его отчаяние и искреннюю логичную злость. Он чувствовал, с какой жалостью и состраданием Сашка называл его плохим человеком, не стараясь заживо содрать кожу или задеть. Теперь он знает, что не продержался и дня под натиском спорной повязки, толкнувшей его в темноту. Теперь он думает, каково это: жить в такой темноте постоянно и бояться впустить в себя хотя бы каплю надежды на то, что мир снова засияет для него прежними красками. Теперь Денис знает его. И равнодушным быть просто не получается. Медленно, пошатываясь, Черышев идет в сторону оживленной больницы и садится на одну из ступенек у входа, промокая до нитки под оглушительно сильным дождем. Подниматься и узнавать о пациенте пока еще слишком рано. Пока еще слишком страшно. Улочки гаснут под натиском грузного неба, невзрачной опустошенностью проплывая меж серых домов. Крупные капли колотят в закрытые стекла, прорываясь сквозь тихие голоса и звуки электронных устройств. Ваня закутывается в теплый махровый плед, с ногами забираясь на мягкий диван. Комната купает его в тусклом свете небольшой лампы и отсветах уличных фонарей. Яркий экран телевизора режет глаза, контрастируя с помещением, собирает внимание на незамысловатом сюжете. Непринужденность и легкость скользят по затылку, гладят лопатки и обхватывают бока, приятно оседая на талии. Очерченный пасмурностью и серостью, день не ухудшает настрой и не стирает воцарившееся спокойствие. Теплый дурман мягко и осторожно перемещается по квартире, оглаживая стены и потолок ощущением праздности: дом по-настоящему становится домом и осязается близкой истомой, приятно согревая в себе. Ваня расслабленно выдыхает, потягиваясь, и утыкается подбородком в подставленные колени. Эта квартира спустя долгое время мучительного одиночества и ломающей кости тоски вдруг по-настоящему греет. Она действительно становится домом, дурманит уютом и пахнет приятной едой. Ваня делает вдох, сжимая пальцы на пледе, облизывает с наслаждением губы и думает вдруг, что помещение насквозь пропиталось Виктором и поэтому, скорее всего, невесомо одуряет сознание. Его запах витает повсюду, лелеет разум, будоража и скручивая приятный узел внизу живота. Обляков отстраняется на спинку дивана, рассеяно осматривая измененную комнату, скользит по обновленным обоям и освещенным полам, поджимая ноги и стискивая руки в кулак, тут же расслабляя ладони, и с придыханием жадности залпом потребляет волшебные изменения. Облякова немного ведет, легкий шум в голове сотрясает спокойствие упрямой зацикленностью на собственном диком секрете. Он в обиде поджимает губу, нарочито стараясь вызволить омут спокойствия, но тут же опять ступает по щиколотку в вырытый ими кошмар. Мокрые улицы четвертого октября, забрызганные точно таким же дождем, как сегодня, подавляют увесистый мир, играющий новыми красками, саркастично и бурно заливая его порывами грязной воды. Обляков выдыхает с трудом, прерывисто выбираясь из пледа, с досадой и бессильной агрессией зачесывает волосы назад и в тысячный раз прокручивает в голове кадры злосчастной аварии. Этот фильм бесконечным повтором застревает у него в голове. Он сыпется грузом на плечи, сквозя перед взглядом короткометражкой, преследует по ночам, обливая холодным потом, и не дает полноценно дышать, ступая в обновленное помещение дома, стоя за спиной у порога и назойливо крича про себя. Такое не должно пройти даром. Оно пресекает попытки расслабиться, праведной напряженностью повисая на потолке, ковыряет открытые раны и нарушает уют, растекаясь по телу унынием. Ваня подходит к зеркалу, в тусклой комнате всматриваясь в свое лицо, прислоняется лбом к прохладной поверхности и глубоко выдыхает, царапая по полированной тумбочке. Зачаток нового мира прорастает в душе, с каждым днем расцветая и укореняясь в сознании, тут же чахнет под натиском ядовитого дерева, вросшего в него целиком. Ваня дергается, когда в комнату тихо открывается дверь, кивает вошедшему Виктору и с готовностью принимает из его рук кружку какао. Контраст оглушительный. Серый мир за окном склейками пережитого ужаса, ледяными ладонями мажет его по спине, обвивая за горло, и Обляков с трудом делает шаг в сторону дивана, снова закутываясь в теплый махровый плед. Он хочет прочувствовать до конца, скользит умоляющим взглядом по Виктору и осязает необходимость удовлетворенно расслабиться, отпустив неуемное чувство вины. Только хватка на горле по-прежнему удушает. Гончаренко пару секунд конфузится, с каким-то ребяческим нетерпением оставляет навесу руку, останавливаясь у дивана и возвышаясь над Ваней. Обляков с затаенным восторгом наблюдает за его нерешительностью, прежде чем призывно и чуть игриво заглянуть в прищуренные глаза. Контраст убивает, но рядом с Виктором точно и обязательно на первый план выводит спокойствие. Ваня дергает плечом, выскальзывая из пледа, отводит взгляд в сторону и замирает, с запалом и трепетом нетерпеливо ожидая какого-то действия. Он дергается в конвульсиях, внутренне содрогаясь от переполняющих чувств: проливной дождь больно ударяет по голове отголоском воспоминаний, но его присутствие в непосредственной близости и яркое ожидание большего опьяняет и сводит с ума. Виктор мягко поправляет на нем ткань соскользнувшего пледа, невесомо касаясь плеча, тихо садится рядом и делает небольшой глоток из собственной кружки. Этого Ване хватает. Он двигается чуть ближе — так, что их бедра соприкасаются, — заносит за спину Гончаренко ткань махрового пледа, заботливо укрывая по подбородок, ластится и беззастенчиво дышит на шею, вызывая в мужчине нелепый восторг и щемящее сердце покалывание. Они смотрят второсортный и скучный фильм. Душные диалоги наигранных драм и антураж невесомой проблемы соскальзывает с экрана клишированной нелепицей, тут же рассеивая внимание, концентрирует их общую тягу исключительно друг на друге. Ваня делает пару глотков, судорожно ворочая мыслями, поворачивается в пол-оборота и укладывает голову на коленях мужчины, с затаенным волнением ожидая его сконфуженной отстраненности, но Виктор лишь тепло улыбается и зарывается пальцами в его волосы. Так Ване становится головокружительно хорошо. И все же необъяснимо и буднично до тошноты нездорово. Он поминутно облизывает губы, норовя прорваться агонией фраз, пару раз кашляет и смотрит решительно, тут же отводя взгляд, мечется в нелепой борьбе с собственной какофонией чувств, оправляя ворот рубашки, отставляет кружку на пол недалеко от дивана и напористо утыкается затылком в чужие колени. Виктор мягко гладит его по голове, зарываясь пальцами в волосы, смотрит с нежностью и заботой, посылая по жилам магму тягучей тоски. Гончаренко также не говорит ни слова, наклоняется ближе, невесомо целуя Ваню в прохладный лоб, мягко и солнечно улыбается, милосердно не торопя и давая возможность собраться с силами. Этот разговор тлеет на языке. Он проявляется из бури погоды и ярких воспоминаний чернильной ночи в омуте чужих потрясений, шума всеобщего смеха и грохота страшной аварии. Ваня оправляет на себе ворот, играя пуговицами рубашки, сминает пересохшие губы и беспомощно смотрит перед собой, немея в противоречиях. Гончаренко гладит его по щекам, тыльной стороной теплой ладони лелеет подбородок и лоб, пальцем скользит по кончику носа и полностью располагает к самому сложному разговору. Как-то ненавязчиво тянет за ухо, приятно теребя мочку, тихо потирает виски и снова чуть дергает за короткие волосы. Ваня тянется к его шее, приоткрывая рот, сорвано выдыхает и мягко царапает кожу, скользя пальцами по щекам. Переворачивается на бок к телевизору, скрывая от мужчины свое лицо, и тот невесомо трогает шею, скользя пальцами под воротник темной рубашки, холодит кожу спины. — Витя, — Обляков зовет тихо и медленно, настороженно оставляя ладонь навесу, в последний раз сомневается и все равно говорит, немного сменив угол обзора и уйдя от прямолинейности. — С моими товарищами кое-что произошло. И это до сих пор не оставляет меня в покое. Гончаренко не отвечает, плавно массирует напряженное плечо, второй рукой касается позвоночника, расслабляет и невесомо целует в затылок, молчаливо предлагая продолжить. Ваня несколько медлит, скользит взглядом по тусклой комнате и пару минут следит за событиями на рябящем экране, прежде чем начать еще тише, неуверенно перебирая слова: — Они напились тогда. Как обычно, знаешь, бывает. И еще один с ними был. Он не пил, так, просто сидел за компанию. А потом один из пьяных сел за руль, все поехали развлекаться по городу. Там дождь был, наверное, прямо как сейчас. Музыка громкая, ливень. Ночью. Да, ночью, — он дергается, невольно примеряя слова, лопается воспоминаниями и давится продолжением, царапая душу тоской. — И так получилось, не знаю, боже, вышло случайно. Они сбили двоих на переходе. Пострадавшие там сильно покалечились… Вот. А все, кто пил, отделались легким испугом. Только трезвый взял вину на себя и был признан психически нездоровым. Ну, знаешь, чтобы не сесть. Мол, невменяемый он, все дела. Не знаю… Обляков дергается, чувствуя, с какой силой Виктор стискивает его плечо, переворачивается на спину и встречается с его взглядом — потемневшим и озаренным тоской. Гончаренко крупно дрожит — в воцарившейся тишине Ваня слышит, как стучат его зубы, — напрягается и садится рядом, обеспокоенно обхватывая голову мужчины ладонями. — Витя? — Ваня ватный и неестественный. Тело не слушается и невесомо скользит по дивану, нарушая координацию. Голова тяжелая и стеклянная, разрушает и сыплет по крупицам былое спокойствие. — Вить? Гончаренко перехватывает его запястья, в откровенной прострации бессмысленно смотрит перед собой, проваливаясь в омут холодных воспоминаний, могильными плитами падающих на грудь. Он тяжело дышит, отирая вспотевший лоб, давится воздухом и кашляет в подставленную ладонь, сгибаясь напополам и разбиваясь об обивку дивана. Ваня не понимает. Неосознанно разверзнув пол под его ногами, толкнул на дно и пытается привести в чувство, панически обхватывая лицо. Виктор так близко, что кожу обжигает дыхание, Ваня перебрасывает через него ногу и садится на бедра, не выпуская лица, старается встретиться взглядами, но Гончаренко смотрит мертво и неестественно глупо. От него веет холодом, и Ваню также начинает трясти. — Вить, я испугал тебя? Да брось, просто знакомые, это ко мне не относится, слышишь? Рассказал просто. Не надо было, слышишь? — он лихорадочно шепчет в его сомкнутые губы, бешено скользя взглядом по белому безжизненному лицу, растирает щеки большими пальцами и горячо целует в уголок рта, стараясь вернуть в реальность. — Вить, не пугай меня. Эй, вернись ко мне. Гончаренко тяжело ворочает грузными веками, то закрывая, то распахивая глаза, больно и грубо сжимает чужие запястье, тут же выпуская руки Вани из хватки, и обессиленно падает лбом на его плечо. Комната давит на плечи, холодом ползая по напряженному телу. Ваня гладит его по голове, перебираясь руками на шею, невесомо и ласково успокаивая и наводя на возможный искренний разговор, как несколькими минутами ранее то же самое проделывал с ним и сам Гончаренко. За спиной слышатся титры, и более шумно лезет в уши реклама, отрезвляя и чуть приводя в себя. Витя цепляется пальцами за его рубашку, больно царапая спину, и выдыхает с сомнением, пряча лицо у него на плече: — Знаешь, я когда-то был женат, — он отстраняется, а Ваня так и сидит у него на коленях, внимательно всматриваясь в побелевшее лицо, гладит по голове и ласкает покрасневшую шею. — Я очень любил свою жену. Она была смыслом моей жизни. Виктор ухмыляется, безвольно ударяясь спиной о диван, отстраняет руки Вани от своего лица и отирает глаза дрожащими пальцами. Обляков массирует его плечи и надавливает на затылок, не зная, куда себя деть. — Только она, знаешь, как и твои приятели, любила выпить и повеселиться. Пьяная за рулем, в бассейне, на водных горках, на самолете, на велосипеде в горах. А я вечно был рядом. Трезвый, как стеклышко. Мямлил что-то о том, как это опасно, не надо. Мало ли что. Но ничего не делал. Мямлил просто что-то. Да, просто изредка мямлил, — он мычит в подставленные ладони, заходясь фейерверком болевой массы, дергается и всхлипывает, возводя глаза к потолку. Ваня гладит его по затылку, подносит ладонь к губам и мягко целует запястье. — А потом мы катались на открытой канатной дороге. Я, она и бутылка мартини. Виктор снимает Ваню с себя, вставая на ватные ноги. Слезы крупными каплями катятся по щекам, скручивая внутренности в болезненный узел. Гончаренко медленно бредет к окну, грузно утыкаясь ладонями в подоконник, оставляя Ваню позади на диване. Улица затапливается дождем и скулит взрывами грома. — Ей было весело. До сих пор помню ее смех, — он неопределенно водит скрюченной рукой перед омертвевшим лицом, звучно ударяясь лбом о стекло, зажмуриваясь. — А я сидел рядом, знаешь, просто сидел рядом и любовался природой, пока она барахталась на этом проклятом сидении и продолжала пить и смеяться. До сих пор этот смех снится мне по ночам. Он крупно дрожит, поджимая пальцы ног, нетвердо стоит на месте, кулаками ударяя по подоконнику. Мир сужается до такой степени, что, кажется, норовит сплющить его пополам: Виктор беззвучно стонет и коротко выдыхает, закашливаясь. — А я сидел и наслаждался видом. А потом наслаждался ее падением. Знаешь, это было как в замедленной съемке. Помню в деталях, как она подмигнула мне, сделала глоток, подпрыгнула радостная, а потом сорвалась. И я сидел там, на этой чертовой открытой канатной дороге, медленно катился вперед. Ее труп лежал у меня под ногами где-то между деревьями, а я до конца не верил, шаря рукой по сидению. Он дергается, когда Ваня подходит вплотную и резко обнимает его со спины, уверенно прислоняя к себе, хаотично целует в оголенную шею. Обляков давится им, проглатывает ядовитые кадры и горит заживо в их очевидной похожести, застревая у себя же где-то глубоко в горле. — Ваня, это я виноват в ее смерти. Потому что она была пьяной, а я был абсолютно трезв. И вместо того, чтобы насильно оттащить ее от этой проклятой канатной дороги, просто позволил ей сесть в открытую кабину и продолжить пить. Я мог оценить последствия, понимаешь? Мог трезво оценить обстановку, но я просто, черт возьми, наблюдал, как она осушает бутылку и прыгает на сидении, — он разворачивается в его руках, подавленно и разбито заглядывая в потемневшие глаза Облякова, прихватывает его за запястья и сильно сжимает ладони, пристально заглядывая в глаза. — Я был трезвый. Видел, что происходит, но ничего не делал, понимаешь? Ваня медленно отходит назад. Виктор всматривается в его нечитаемое лицо и с неподъемным трудом пытается привести себя в норму. Обстановка сужается до размеров кухонного стола, несколько часов испепеляя тело молчанием. Нетронутый какао остывает в отставленных кружках, и Виктор, немного придя в себя, моет у раковины посуду. — Витя, — Ваня играет кубиком рафинада, бесцельно волочит его по кухонному столу, отирает нос двумя пальцами и тяжело встает на ноги. Гончаренко замирает и выключает кран, разворачиваясь к нему лицом, упирается ладонями в тумбочку по обе стороны от себя. — Вить, я должен быть кое с кем. Обляков мнется и сжимается весь, заламывая пальцы и опуская взгляд в пол. Мир раскаленным железом выворачивает его наизнанку, заставляя за эти пару часов раскрошиться и заново собрать себя по частям, склеив неумело и временно. Гончаренко подходит ближе — все понимает,— мягко ловит его холодные руки и оглаживает шершавую кожу, кивая головой в знак согласия. — Должен. — он гладит Облякова по голове, не осуждая и не читая нотаций, мягко указывает на дверь и отходит немного в сторону. — А я буду ждать тебя здесь. Асфальт хлюпает под ногами глубокими лужами, и ледяное небо осыпается на голову спазмом непрерывного ливня. Грузные капли ударяют по большому зонту, и косые струи неприятно холодят руки. Обляков замирает над Черышевым, закрывая его согнутое тело от прорыва дождя, стоит на одной с ним ступеньке и обеспокоенно смотрит сверху вниз. Денис все также сидит неподвижно, без особого энтузиазма стреляя в него озлобленным мрачным взглядом. Собственная копна страха слишком больно давит на спину, замедляя и укорачивая дыхание. — Ты с ума сошел! — Обляков протягивает ему руку, чуть наклоняясь, бегло оглядывает промокшую насквозь одежду и потерянный вид, застывает на время и продолжает опять, не дождавшись реакции. — Денис, ты заболеешь. Черышев отмахивается, вытягивая ногу перед собой, рукой облокачиваясь о согнутое колено, поднимает взгляд на темное небо и недовольно косится на Ваню, отмахиваясь от него как от назойливой мухи. — Чего пришел? — Потому что должен быть здесь, как и ты, — сразу же отвечает, сжимая руку в кулак, и насильно прихватывает Черышева подмышку, вынуждая подняться, тянет за запястье к его же автомобилю и ждет, пока Денис разблокирует дверь. — В конце, концов, мы все четверо сидели тогда в той машине. Черышев насмешливо хмыкает, залезая в салон и быстро меняя одежду, кстати припасенную на заднем сидении на случай внезапной ночевки вне ненавистного дома, сгибается пополам и неуклюже натягивает на голову ворот светлого свитера. Фойе встречает типичным больничным запахом и яркостью освещения, режет по коже белым пространством и зудит под ребрами нарастающим беспокойством. Денис медленно подходит к ресепшену, стягивая запястье онемевшими пальцами, до крови кусает губу и зажмуривается, больно врезаясь во влажные волосы. Мир трескается назойливой молнией, грубо и больно ударяя его под дых, ластится к подбородку и тут же ломает челюсть, ошметками боли разлетаясь по истлевающим внутренностям. Язык не ворочается, расползаясь по вялому рту, набухшей сумятицей мажет по нёбу и съедает слова, разносясь приглушенными бреднями. Денис барабанит пальцами по поверхности стойки, ожидая очереди из нескольких посетителей, поминутно оглядывается назад, подсознательно благодаря Облякова за его спонтанный визит. Тот стоит в отдалении, также неестественно и надломлено собирая себя по частям. — Головин? — получается слабо и плохо. Соскальзывает надломленным эхом, вспарывая внутренности паникой и тоской. Денис сжимает руку в кулак, пронзая медсестру взглядом, давится подступившим огнем и чешет омертвевшее горло, жадно и поминутно глотая слюну. Девушка прищуривается, проверяя данные на экране компьютера, пару минут молчит. И это короткое время вечностью придавливает к земле. Черышев прерывает дыхание, вскидывая глаза к потолку, прячет руку в кармане джинсов, тут же скользя по бедру, наклоняется ближе, облокачиваясь о стойку, и несколько минут просто не может дышать. — Да, операцию провели утром. Сейчас он уже переведен из реанимации в свою палату, — она поднимает на парня внимательный взгляд. — Вы Черышев? Денис слабо кивает, отирая рот тыльной стороной ладони, теряется в спазме вопросов, чувствуя, как леденеют руки. — Можете его навестить. Доктор разрешил ненадолго. Коридор медленно плывет перед помутненным рассудком, белесой субстанцией разъезжаясь под ослабленными ногами. Плитка пола рябит, нарушая шаги, и Денис пару раз ударяет себя по щекам, медленно перебирая ногами, идет следом за медсестрой, встретившей его у лифта четвертого этажа. Дверь скрипит и режет по слуху, разрезая пространство и время на несколько десятков секунд. Денис стоит на пороге, зажмуривая глаза, впервые до головокружения и тошноты боится протиснуться в комнату. Руки болят и ноют, охваченные болезненным холодом, он касается пальцами шеи и вздрагивает от контраста ледяных подушечек с разгоряченной кожей. Искривляет рот в неуравновешенном выдохе и все же ступает вперед, оставляя медсестру за порогом. За его спиной тихо закрывается дверь. Головин лежит неподвижно, вслушиваясь в чужое дыхание и медленные шаги. Он теребит пальцами провод от капельницы, впиваясь в тягучую черноту, мажет по волосам и отклоняет голову в сторону. Черышев отходит на пару шагов, врезаясь плечом в светлую стену, проезжается щекой по шершавой поверхности и шумно, медленно выдыхает, до побелевших костяшек сжимая руки в кулак. Головин тихо кашляет в подставленную ладонь, теребит ткань невидимой простыни и медленно ощупывает толстый слой белоснежных повязок, закрывающих потревоженные глаза от ответа на главный и съедающий заживо жизненно важный вопрос. — Они не дают мне снимать бинты. Говорят, завтра после обеда. Тогда и станет известно, — Саша старается говорить четко, но тихий голос покрывается дрожью, тут же разбиваясь о стены и потолки. Он опускает голову на грудь и снова озирается в темноте, сейчас особенно остро и разрушительно пожирающей его до костей. Черышев подходит ближе — Головин чувствует, как кровать проминается под его весом, — медленно тянется, застывая над ладонью Саши, и не решается взять его за руку. Денис внимательно вглядывается в его бледное изможденное лицо, переводит взгляд на искрящие молнией окна, небрежно задернутые полосами жалюзи, медлит и, наконец, спрашивает, не узнавая свой голос. И этот голос снова больно и мучительно режет Головина по ушам. — Я могу присутствовать завтра? Головин вдруг коротко и странно смеется, запрокидывая голову к потолку, мелко дрожит и обвивает лицо ладонями, тут же кладя руки себе на живот. Держит голову прямо, чеканя каждое слово: — Ты должен присутствовать, — он медленно опускается на спину, поворачиваясь к Денису спиной, сворачивается калачиком и подставляет под щеку ладонь, замирая. — А сейчас ты должен уйти. Ливневый вакуум разбивается о машину, разлетаясь по стеклам и окрашивая черные улицы разноцветными отблесками уличных фонарей. Ваня приставляет телефон к уху, располагаясь на заднем сидении машины Дениса, выжидает пару гудков и говорит сразу же, как только на другом конце провода, наконец, берут трубку. — Ты где, Ильзат? — Ахметов пару минут молчит, теребя в руке полупустой бокал виски. Делает пару глотков, прежде чем все же ответить. — В ресторане отельного комплекса отца Максименко. Присоединяйся, а то мне тут так одиноко, — он капризно сворачивает в трубочку губы, утыкаясь лбом в барную стойку, роняет смартфон и не обращает на это внимания, звучно и требовательно прося повторить. Отравленный воздух царапает легкие, болезненно проезжаясь по горлу и разрывая нутро. Он давится выпивкой, не в силах взять себя в руки, поминутно вскидывая взгляд в потолок. Там, наверху, давно уже спит Набабкин, подарив Ильзату второй лучший день в его жизни. Ахметов ластится к гладкой столешнице, барабаня пальцами по плечу, подхватывает полный стакан и делает щедрый глоток, обессиленно обвивая руками разогретые щеки. Он беззвучно смеется, спотыкаясь на мыслях и чувствах, в ужасе и оцепенении представляя, как завтра снова посмотрит в совершенно чужие глаза и получит в свой адрес растерянный и логичный вопрос: «Что я здесь делаю?» или «Кто вы?». Он громче смеется, размазывая слезы по горячим щекам, складывает ладони лодочкой и делает выдох, шатаясь из стороны в сторону, погрязший в собственной жертве до нежелания жить. — Серьезно? — Черышев подступает сзади, вальяжно обнимая за спину и кладя подбородок ему на плечо, с усмешкой косится на пару опустошенных стаканов. — И какой повод? — День сурка продолжается! — Ильзат кричит, размахивая руками, топает ногой и прыскает горьким смешком, привлекая к себе внимание. Обляков за руку уводит его в сторону дальнего столика и насильно усаживает спиной к посетителям. Ваня давится общим смятениям, ворочаясь с ними в едином котле, заказывает черный кофе и случайно встречается взглядами с парнем за соседним столиком, как показалось, стрельнувшим в него живым и искренним интересом. Его алая толстовка режет Облякову глаза, а небольшие наушники, облепившие шею, останавливают взгляд на пару мгновений. После Ваня снова возвращается в общий кошмар, пытаясь вырвать из рук Ильзата непочатый стакан. Улицы застывают к полуночи. Небо выдавливает из себя последние залпы дождя, медленно усмиряясь. На подходе к дому Обляков выуживает из кармана смартфон и отвечает на входящий звонок. Гончаренко звучит восторженно, исцелившись: — Ванечка, мне только что позвонили. Завтра мы можем выезжать. А в голове набатом, на вечном повторе одно и то же, заполняющее пространство, прожигающее нутро: Диво, Диво, Диво…