Из пункта А в пункт Б следует скорый поезд...

Свет все ближе… ближе… Сейчас! Она посмотрела на пшеничную макушку попутчицы, и в голове мелькнуло: еще не поздно передумать. Но Лена вдруг обернулась. Увидела что-то в Иркиных глазах, и на лице ее отразился страх. Это решило дело. Ирка толкнула Лену изо всех сил, обеими руками, но та успела ухватиться за поручень. Тоненькая и хрупкая, она все же была боевой детдомовской девчонкой: понимая, что звать на помощь бесполезно, молча цеплялась за жизнь, насколько хватало сил. Но у крупной Ирки сил было больше. Среди грохота и лязга движущихся составов это произошло беззвучно и быстро… Руки Лены разжались, и она упала. Инерция отбросила ее прямо на рельсы встречного скорого. Один миг — и все было кончено. Ирка с трудом оторвала от поручня непослушные пальцы, и тут под ней буквально подломились ноги. В какой-то книге она читала, что ноги подламываются, но не думала, что так бывает в жизни. Умом понимала, что надо скорее удирать, но тело не слушалось. Под свист ветра она какое-то время сидела на заплеванном, воняющем мазутом, ходуном ходящем полу тамбура. Потом подползла к двери и кое-как закрыла ее. Посмотрела на трехгранный ключ в своей ладони. Ей казалось, что этим самым ключом она только что заперла Лену в каком-то пространстве с той стороны двери. Ключ же хотела выбросить, а потом, сама не зная зачем, оставила. С тех пор запертая Лена вела себя по-разному: иногда стучалась, ругалась и выла, иногда тихонько скреблась и хныкала в ее голове. Но полностью не умолкала уже никогда. …Наступило какое-то отупение, она двигалась будто во сне, словно под водой. В голове глухо, как сквозь слой ваты, бился обрывок мысли: все, все, все… все закончилось. А что было-то? И не было ничего никогда… не было, не было, не было — и все равно закончилось… Ввалившись в туалет, плеснула в лицо холодной водой, и тут память подсунула картинку, которую она успела мимолетно увидеть краем глаза — там, в мелькании колес встречного поезда. …Неудержимая рвота прекратилась лишь после того, как вслед за раздраженным стуком в дверь туалета чей-то голос отчетливо произнес: «Пить меньше надо». Ирка прополоскала рот и вышла, постаравшись сделать нормальное лицо. Но рядом с туалетом никого не было — видимо, устав ждать, пока она проблюется, пассажир пошел в другой вагон. Трясущимися руками — да что с ними такое? — она открыла неказистый коричневый чемодан. Тряпки паршивые, да и мало все будет. Вот она, папка с документами! Кирова Елена Анатольевна… Аттестат об окончании школы… успела, значит, получить, постаралась директор детдома. Смотри-ка, неплохо училась… А может, им там, в детдоме, от фонаря оценки ставят, лишь бы с рук сбыть, не кормить лишний год сироток. Характеристика: комсомолка, а как же… принимала участие… о, хор, с ума сойти. Добрая, отзывчивая… Очень хорошо. Другая папка, с фотографиями. Немного же их накопилось за короткую детдомовскую жизнь, на альбом не хватило. Первоклассники рядком, Лены среди них не видно. А, вот она, принимают в пионеры… салютует, а у самой один гольфик спущен, умора. Вот уже постарше, с подругами — четыре напряженных, неулыбчивых юных лица. О! А вот и Миша! Действительно — классный парень, даже бритый и в дурацкой форме. Со знаменем, это с присяги фотка. На обороте одно слово: «Люблю». Ирка бережно отложила Мишину карточку, от остального решила избавиться. С паспортом собралась было поступить так же, но потом передумала. На столике качались и позвякивали в ритме перестука колес стаканы с остывшим передержанным чаем, который стал уже почти черным. Ирка в последний раз посмотрела в круглые глаза в пушистых ресницах и вылила чай прямо на фотографию в паспорте. Все ненужное сожгла там же, в туалете, чиркнув над железным умывальником Лениной зажигалкой. Смыла пепел, и остался только запах горелого. Запах — не доказательство, выветрится. Но было в чемоданчике еще кое-что — Мишины письма. Небольшая стопка, перевязанная шнурком. Почерк — курица лапой, но до чего же веселые! Как будто не с войны, а из пионерлагеря. Смешные зарисовки: карикатурные солдаты с тонкими шеями и лопоухими бритыми головами, сержант с подчеркнуто орлиным носом и кавказской фамилией. В одном письме вдруг проговорка — если со мной что-нибудь случится… Или неожиданное — выписали из госпиталя, рад встрече с ребятами. А еще — много о любви. Весь остаток ночи некрасивая девочка просидела, впитывая эти нежные «мечтаю», «снишься», «до боли хочу прижаться»… Гладила пальцами неровные строчки, улыбалась чему-то. Где он, что с ним? Мишка — остроумный, легкий, очень домашний парень — вставал перед ней со сложенных вчетверо тетрадных страниц. На войне такие не выживают, вдруг с отчетливой ясностью поняла Ирка. Какое-то шестое чувство подсказывало ей, что нет его больше, этого смешливого интеллигента Миши. Перевязав письма, аккуратно положила их в чемодан. Теперь паспорт. Пальцем потерла залитую чаем фотографию, та полезла отвратительными катышками. Хорошо. Встряхнув паспорт, отправила его в карман формы. Среди ночи постучала проводница: через четверть часа областной центр, стоим десять минут, на выход. Ирка ответила, не открывая двери: — Она знакомых в соседнем вагоне встретила, туда ушла, с вещами. Проводница недовольным голосом сказала что-то невнятное и пошла дальше. Ирка выдохнула. Когда поезд остановился, в купе ввалились два пожилых мужика и тут же захрапели на верхних полках. Наблюдая в грязное окно за нарождающимся серым рассветом, Ирка попробовала было спланировать свою дальнейшую жизнь. Домой она ни за что не вернется, это ясно. Почувствовав укол совести при мысли о матери, она быстро отложила это на потом. Когда она твердо устроится в столице, она обязательно даст знать о себе. Может быть, даже сделает все как нужно и перевезет мать в Москву. Когда-нибудь… попозже. Теперь же — надо сделать все, чтобы ничего не заподозрили Мишины родители, как их там? Софья Моисеевна и Яков Михайлович. Мишу, стало быть, в честь деда назвали. Потом-то они ее вытурят, это ясно. Сдалась она им, тоже мне невеста, в гробу они таких невест видали. Лишь бы на первое время приютили, а там видно будет, рассчитывала Ирка. Потом пошли невнятные мечты о телевидении — она помнила про голос. О том, что пению надо учиться, она не знала. Какая тут премудрость — выучил слова и пой себе. Правда, ноты еще… Разбирать ноты Ирка не умела; на уроке музыки они как-то раз рисовали нотный стан, но этим дело и ограничилось. Выучу, если надо, решила она. Главное — на телевидение попасть, на эту ихнюю… Шаболовку, вот! Какое тебе телевидение, уродка, презрительно сказала Лена в ее голове. Ты себя в зеркало видела, кобыла?! Ладно, на радио пойду, возразила ей Ирка. На радио небось любых берут, лишь бы голос был. Го-о-олос, засмеялась Лена. Тебе какая-то дура ляпнула про голос, а ты и уши развесила. На завод пойдешь, там тебе самое место. Ну и пойду, а что — на заводе тоже люди работают, обозлилась Ирка. А квартиру дадут — мамку перевезу. Это уже показалось ей похожим на разумный план, и она немножко успокоилась. Утром проводница, разносившая чай, увидела ее и удивленно вскинула выщипанные в ниточку брови: — Ты ж вроде еще ночью должна была сойти? Сердце бешено заколотилось. — Нет, это та девочка ночью, а я до Москвы… Действительно ли голос предательски дрожит, или это мерещится ей со страху? Проводница нахмурилась. Она была почти уверена, что не перепутала… но ей-то какая разница? Постель вернули, за чай заплатили. Вот тебе твой билет, счастливо. Позже, когда ее, как и всех в поездной бригаде, опрашивал усталый невыспавшийся милиционер — не пропадала ли пассажирка, не было ли чего необычного, проводница — не дура же она наживать неприятности на свою голову — тупо глядя сквозь него, отвечала, как и остальные: все было как всегда, никто не пропадал, кто сел по билетам, тот и вышел, как полагается. Лену никто не искал, а в том, что осталось от нее, мать не опознала Ирку. Так на просторах громадной страны растворились сразу две девушки: одна навсегда, а вторая вышла на перрон Курского вокзала, неловко держа в руке коричневый чемодан.

***

Она сразу узнала их: Миша был очень похож на отца. Долговязый мужчина с черной шевелюрой и красивая женщина, ниже его на целую голову. Она узнала их, но постеснялась подойти первой — просто топталась на месте и ждала, когда ее заметят. И вот Софья Моисеевна увидела ее, всмотрелась, неуверенно дернула за рукав мужа. Они переглянулись. А-а-а, не такую девочку ждали, злобно подумала Ирка. Ну за что ей эта проклятая морда?! Еще и вымахала, лошадь… И вдруг она увидела, как лицо женщины расцветает, и Софья Моисеевна, извиняясь на все стороны и таща за собой мужа, торопливо пробирается к ней сквозь толпу. — Леночка? И едва успев кивнуть, она тонет в радостных объятиях этих странных людей. Малохольные, что ли? — Голодная? — рокочет мужчина, ловко перехватывая чемодан. — Яков, ну что ты спрашиваешь, конечно голодная, идем скорей, — тараторит Софья Моисеевна и, взяв ее за руку, увлекает за собой. Машина собственная, вот это да. Жигули, в которых ей приходится так согнуть свои длинные ноги, что коленки торчат чуть ли не до ушей. — Ну-у-у, барышня, какие планы? — Яков Михайлович ловит в зеркальце ее взгляд. — Яков, да дай же ей отдышаться, да что ж такое-то, — возмущается его жена, но Ирка видит — она возмущается не всерьез, это привычное взаимное подтрунивание между ними. — Деточка, — оборачивается к ней Софья Моисеевна, и взгляд становится искательным, — деточка, а ты там, на месте… не обращалась за сведениями о Мише? — Да какие там могут быть сведения?! — горько говорит Мишин отец. — Ты думаешь, они всем подряд рассказывают, что там на самом деле происходит? — Ну почему же всем подряд… Леночка — невеста Миши, — робко возражает мать. — Я… — господи, голос сел от ужаса, — я обращалась. Но мне никто ничего не сказал. Им нельзя — это военная тайна. Пронесло? — Ну вот видишь, Соня — военная тайна! — жарко подхватил Яков Михайлович, словно Ирка подтвердила мысль, которую он доказывал уже давно. — У них всегда, когда надо отвечать за преступные… — Яков… — предупредительно проронила женщина. — А-а-а! — и мужчина даже оторвал руку от руля, чтоб раздраженно махнуть ею. Ирка поняла, что они продолжают давний разговор, не имеющий к ней отношения, и немного расслабилась.

***

— Вот Мишина комната, будешь жить здесь, — трубно провозгласил Яков Михайлович и поставил чемодан. — Располагайся, мой руки, будем обедать, — и вышел, деликатно закрыв за собой дверь. Вот, значит, где он жил, Миша. Гитара на стене, полно плакатов, портреты какие-то. Кое-кого она узнала: вот ансамбль АББА, этого черного патлатого гитариста она видела тоже, но забыла, как его зовут. А это что за мужик? Под портретом написано: правду дополняет ясность. Ирка поежилась под его взглядом — про правду было некстати. Над письменным столом пришпилены рисунки в знакомом стиле: на этот раз не солдаты, а парни, самые разные, и девчонки — все, как одна, в мини-юбках. Друзья, наверное. — Он любил рисовать, — она вздрогнула — не услышала, как подошла Софья Моисеевна. — Да, я знаю, он и в письмах рисовал, — Ирка заторопилась, вынула из чемодана доказательства. Мать взяла письма сына в руки, начала перебирать… и вдруг осела на пол, беззвучно рыдая. Девушка, не зная, что делать, опустилась рядом с ней и тоже отчего-то заплакала. Софья Моисеевна обхватила ее за плечи, погладила по волосам. Такими и нашел их Яков Михайлович — рыдающими, обнявшись, на полу Мишиной комнаты. — Соня… Девочки… прекратите мерехлюндию, — растерянно попытался скомандовать он. — Соня, там все кипит! — Да, бегу, — отозвалась та и побежала на кухню, на ходу вытирая слезы. Что ж я сижу, кобыла ленивая, упрекнула себя Ирка и тоже помчалась на помощь. Софья Моисеевна попробовала было обращаться с ней как с гостьей, но Ирка не умела быть обслуживаемой. Тут же взялась нарезать салат, протирать бокалы, накрывать на стол. — Ну, за встречу, — шампанского ей налили совсем немножко, но пузырьки ударили в нос, и она закашлялась, окончательно сконфузившись. — Леночка, угощайтесь, — улыбнулась Софья Моисеевна. Она наколола румяную отбивную на вилку целиком и только потом увидела нож справа от тарелки. Скосив глаза, подсмотрела, как хозяева управляются с ножом и вилкой в левой руке. Тоже переложила вилку в левую, а правой взяла нож. Неудобно, непривычно. Зажав вилку в кулаке, пригвоздила к тарелке проклятый кусок мяса. Но попытавшись отрезать от него часть, забрызгала себя соусом и покраснела, как рак. Позорище, раз в жизни попала в нормальную семью… Вот щас тебя выпрут, колхоз, ехидно проговорила Леночка в ее голове. — Не страшно, — мягко сказала Софья Моисеевна, увидев ее панику. — Давай я тебя научу… вот так… а ножом вот здесь. Не нажимай так сильно, а как бы пили легонечко, да? Ирка доела отбивную, не чувствуя вкуса, уперев взгляд в тарелку. И только потом решилась поднять глаза на хозяина дома. Вопреки ее ожиданиям, тот не собирался сердиться, выгонять ее из-за стола и вообще, кажется, ничего не заметил. — А как вы познакомились с Мишей? — светски спросила Софья Моисеевна. Ирка рассказала. Это оказалось легче, чем она думала: имея Леночку в своей голове, она отчасти уже стала ею, во всяком случае, почти верила в это. — …он же умный такой, его ценили… — Умный! — вскипел отец. — Был бы он умный…! — Яков, не начинай, — устало сказала мать. Яков Михайлович вышел в кухню, и скоро откуда потянуло сигаретным дымом. — Миша в Бауманке учился, там есть военная кафедра, — горько объяснила Софья Моисеевна. — А потом, после первого курса, бросил учебу, а нам ничего не сказал… расстраивать не хотел, наверное… — мать жалко улыбнулась. — Ты не думай, он хорошо учился, — спохватилась она, схватив Ирку за руку. — Ну что вы, Софья Моисеевна, я не думаю, — энергично подтвердила Ирка. Как еще он мог учиться — такой умный, талантливый, с такими родителями?! — Просто он понял, что это — не его, а когда его забрали… было уже поздно что-то делать. Я чувствовала, чувствовала… А он — мама, ничего страшного, послужу, соберусь с мыслями, все пойму про себя… — Вы не волнуйтесь, — выдавила Ирка, — он обязательно вернется, я верю. — Да? Ты правда так думаешь? — мать посмотрела на нее с такой истовой благодарностью, что у Ирки защемило сердце. — Вернется, а ты у нас! Сама знаешь, что не вернется, подумала Ирка.