Часть 5
17 января 2019 г., 10:00
Прошел уже месяц, а они и не думали выгонять ее. И даже не показывали, что пора бы и честь знать — ну нисколечко. А она все время этого ждала, готовилась к этому и боялась этого. Словно прибившаяся с улицы дворняжка, старалась выслужиться как умела: вылизывала, ползая на карачках, квартиру, гоняла в магазины за покупками — мгновенно ориентировалась, где что «выбросили», занимала по нескольку очередей и всюду успевала. Софью Моисеевну из библиотеки и Якова Михайловича из лаборатории встречала во всеоружии — на кухне жарилось и парилось, в комнатах все сияло и хрустело.
Были и осечки. Однажды она постирала костюм хозяина дома — в горячей воде с мылом… Ну кто же знал, что его надо в химчистку сдавать? Дорогая вещь была безнадежно испорчена, и Ирка, с холодеющим сердцем, приготовилась к позорному изгнанию. Когда Яков Михайлович, коротко хохотнув, заметил — ну что ж, теперь в нем можно ездить на дачу, — а Софья Моисеевна только вздохнула сокрушенно и сказала трясущейся от ужаса Ирке — деточка, не расстраивайся, это всего лишь одежда, — она разрыдалась так, как не плакала еще никогда в жизни. Сидя на краю ванны с этой перекошенной тряпкой в руках, она раскачивалась, выла и даже не пыталась сдержать слезы, которые градом катились по ее лицу. Но это были слезы облегчения и счастья — они не сердятся, они оставили ее у себя! Ей еще можно пожить с ними рядом: слушать, как по вечерам они обсуждают новости из библиотеки и лаборатории, как рассказывают про неизвестные ей книги и фильмы.
Неприятности они тоже свободно, не таясь, обговаривали при ней. Так она узнала, что начальница Софьи Моисеевны — антисемитка и еще, как оказалось, стукачка. Кто такая антисемитка, Ирка разобрала не очень хорошо, поняла только, что, видимо, сволочь. Ну, а про стукачку и так ясно. В лаборатории имелись свои проблемы: Ковров был талантливый лентяй, а Алдонин — прохиндей и бездарь. При этом, хороших людей среди коллег Мишиных родителей тоже было полно. Когда Ирка слушала их восторги и похвалы знакомым, у нее щемило сердце. Эх, ну вы как дети, всем-то вы верите, любая тварь вас вокруг пальца обведет, думала она. Ей хотелось защитить их, уберечь от всего плохого, но она не знала, как. Она просто делала для них хорошее — то, что могла.
Ее старания не укрылись от соседей: Ольга Валерьевна, пожилая дама в ярком бархатном халате, как-то поймала ее в коридоре и, буравя белесыми глазками, осведомилась:
— Ты домработницей к профессору устроилась, что ли?
— Я… Мишина знакомая, — ответила Ирка мрачно и отвела глаза.
— Хм, знако-о-омая, — недоверчиво протянула Ольга Валерьевна и на первый раз отстала.
В воскресение соседка улучила момент, когда они втроем вышли к лифту, втиснулась с ними в кабину и процедила ядовитым голосом:
— Какая у вас, Софья Моисеевна, родственница старательная… То за продуктами бегает, то убирает… Прям эксплуатация человека получается.
— Это Мишина невеста, — резко отрубил Яков Михайлович. — Она будет жить с нами.
— Что ж, и пропишете? — округлила глазки соседка.
— Непременно пропишем, Ольга Валерьевна, завтра и пойдем, — так же четко ответил мужчина и демонстративно положил руку на плечо обомлевшей Ирке.
В тот раз они ходили в музей — и сколько же нового Ирка узнала! Нарисованные полуголые дядьки и тетки сидели или лежали не просто так — про каждого из них существовали замечательные истории. Некоторые Софья Моисеевна рассказывала ей прямо там, перед картинами, другие она прочитала сама, из подсунутой дома книжки, «Легенды и мифы Древней Греции». Боги были точно как люди — влюблялись, ревновали, ненавидели и мстили. Ирка читала взахлеб, сопереживая им как живым.
Яков Михайлович не забыл своего обещания и вскоре, за ужином, откашлявшись, начал:
— Леночка, при всем моем скепсисе касательно Ольги Валерьевны… В одном она права: нехорошо, что мы эксплуатируем тебя, как прислугу… Постой, — перебил он ее протестующий возглас. — Тебя действительно необходимо прописать и подумать наконец о твоем будущем.
И тут Ирка зашлась истерическими слезами, по-настоящему поверив в то, что они ее не выгонят, что они ее приняли, приняли окончательно. Уравняли с собой, доверяют ей. Ей — никчемной, уродливой мрази! Страх не отпускал ее — она помнила, что живет чужую, украденную жизнь, и каждую секунду ждала разоблачения.
Эти непостижимые люди решили, что плачет она из-за испорченного паспорта.
— Леночка, ну что ты как ребенок, новый выпишем, — уговаривала Софья Моисеевна, гладя ее по подрагивающей спине. — Яков, ты надень награды на всякий случай, и сходите в паспортный стол.
— А что, без наград я уже не гражданин?! — строптиво вскинулся он, но награды все же надел.
Видимо, это помогло — профессор, да еще и лауреат, герой труда и бог знает что еще… паспорт ей выписали, прописку поставили. И Ирка окончательно стала Леночкой — притом, москвичкой, не хуже других. Со временем она и думать о себе привыкла как о Леночке.
***
Профессора новоиспеченная Леночка трепетала — выросшая без отца, не привыкшая к мужчинам, держала его за кого-то вроде Зевса-громовержца. А в Софью Моисеевну влюбилась истово, преданно, ловя каждое слово и каждый взгляд. — Соня, я уже не знаю, как быть, она меня боится — до дрожи, до обморока… — расстроено басил на кухне Яков Михайлович. — Девочку просто надо отогреть, — утешала его жена. — Она сирота, ей досталось в жизни. Не торопи события, она привыкнет к нам. Та, о которой шла речь, подслушивала в это время в прихожей и беззвучно плакала, кусая кулак. «Тварь ты, втерлась в доверие!» — говорила одна Леночка в ее голове. — «Они тебе верят, не знают, какая ты на самом деле! А ты — убийца, мразь! Ты и их убить можешь, чтобы квартиру себе захапать!» «Сама мразь!» — возражала ей другая. — «Еще неизвестно, кто из нас лучшая Леночка. Ты, можно подумать, была бы подарок, ага! Ты и Мишу на самом деле не любила, думаешь, я не знаю?!» — О, Леночка пришла! — Хозяйка наконец увидела ее. — Ты опять в очереди за курицей стояла? — Так надо ж приварок, Софья Моисеевна, вы ж желудок бутербродами испортите, — дежурно возражала Леночка, раскладывая покупки. — Вот, еще пряников к чаю купила! — похвасталась она. — Погоди с пряниками. Давай подумаем, что тебе делать дальше, ты же не можешь в самом деле нашей домработницей быть. Могу, подумала Леночка, но промолчала. — Аттестат у тебя, конечно, не блестящий, в МГУ не попасть. Но давай хотя бы порассуждаем — в каком направлении идти, в какой области лежат твои интересы. Это вовсе не обязательно должен быть институт. Вполне возможно — техникум или училище. Ты что-то думала на этот счет? — спросила Софья Моисеевна. — Девочки, я к себе, поработаю. А вы мне потом расскажете, до чего договорились, хорошо? — Яков Михайлович понимал, что в его присутствии Леночка не выдавит из себя ничего путного. Жена перехватила его взгляд и кивнула, соглашаясь. Когда Яков Михайлович оставил их и закрылся в своей комнате, Леночка наконец призналась: — Мне наша музычка говорила, что у меня голос. — Голос? — Софья Моисеевна выглядела несколько озадаченной. Или разочарованной? — Она говорила — голос, и слух тоже… Ну, и что учиться надо. — Да…? — растерянно проговорила женщина. Потом немного подумала и решительно взяла Леночку за руку: — А знаешь что? А спой мне! — Прям сейчас? — И прям здесь! — рассмеялась Софья Моисеевна. — А что спеть? — А что хочешь! Вот что больше всего любишь, то и спой! — Я про норму люблю… — решилась Леночка. — Это про труд? Ну, давай. — Только я слова не знаю, там не по-русски. Я только голосом, ладно? — Давай только голосом. Леночка глубоко вздохнула, настраиваясь… Она не пела уже так давно — с тех пор, как ушел тогда Бычок. Закрыла глаза и сказала себе: не было никакого Бычка, я же Леночка. Включила внутри себя музыку, послушала ее, посидела под нее, раскачиваясь... …и голос родился у нее внутри, пошел вверх, вырвался наружу, разлился, разнесся, наполнил собой квартиру, весь дом, а потом устремился к небу. Когда она открыла глаза, Софья Моисеевна сидела на краешке стула, прикрыв ладонью рот, а Яков Михайлович стоял у двери и качал головой. — Вот это Мишка, какого соловья нам нашел! — только и сказал он. А его жена обняла Леночку и проговорила: — Мы что-нибудь придумаем, обязательно! Леночка поняла только, что они не смеются над ней, что она не опозорилась, голос и правда есть, все закончилось хорошо. На самом деле все только начиналось.***
Софья Моисеевна развила бешеную деятельность: сперва она повела Леночку к своей приятельнице Валерии Петровне, у которой дома был настоящий рояль. Та угостила их чаем с печеньем — тоже мне, и не стыдно, подумала Леночка, которая в тот день уже успела наварить борща и накрутить котлет. Потом нерадивая хозяйка села за рояль и попросила Леночку что-нибудь спеть. Леночка, чувствуя свое моральное превосходство, спела на этот раз про то, что «у любви, как у пташки, крылья» — «норму» она берегла для себя и Софьи Моисеевны. Валерия Петровна переглянулась с подругой и включилась в телефонный марафон. Она кому-то звонила, разговаривала извиняющимся, но твердым тоном, что-то записывала, звонила снова, пока Леночке не стало скучно. Через несколько дней Софья Моисеевна взяла отгул в своей библиотеке, каким-то образом договорившись с начальницей, антисемиткой и стукачкой, приколола к вороту блузки брошь и повела Леночку в Гнесинку. Гнесинкой называлось то место, куда Леночке надо было поступать учиться на певицу. — Леночка, нам удалось устроить, чтобы тебя послушала сама Смирницкая, — волнуясь, говорила Софья Моисеевна. — Надеюсь, ты сегодня в голосе, — с нервным смешком закончила она. — Как Пугачева петь? — на всякий случай уточнила Леночка. — Нет-нет, — испугалась Софья Моисеевна, — Норму спой, вот как мне тогда. Леночка кивнула и незаметно, как ей казалось, оглядела новое платье из ЦУМа. С ума сойти, голубое, из какой-то шуршащей ткани — в нем она была сама на себя не похожа! Жаль, что химическую завивку Софья Моисеевна сделать не дала, но Леночка еще надеялась ее переубедить — красиво же! Валерия Петровна ждала их у входа, и они втроем пошли к этой «самой Смирницкой». «Сама Смирницкая» оказалась маленькой старушонкой, сухой и злобной. — Почему она у вас так горбится? — спросила она у Софьи Моисеевны, как будто Леночки при этом не было. — Она не будет! — поспешно заверила Софья Моисеевна и погладила Леночку по спине. — Ну что, дева, что исполнять будем? — недовольным голосом спросила ведьма из-под очков. — Норму, — так же недовольно буркнула Леночка и удовлетворенно увидела, как старуха выпучила глаза. — Ну-ну… — только и сказала та, садясь за рояль. Леночка отвернулась и прикрыла веки, чтобы не отвлекаться… — А в полный голос можешь? — Так это ж сильно громко будет, — предупредила Леночка. — Ничего, я потерплю, — усмехнулась Смирницкая. Валерия Петровна и Софья Моисеевна переглянулись, благоговея. Ладно, в полный так в полный, подумала Леночка и, глубоко вздохнув, начала сначала: каста дива, ке инардженти… Слова она специально с Софьей Моисеевной выучила. Ну, как слова — русскими буквами по бумажке затвердила. Это молитва богине оказалась, а Нормой жрицу звали, и не про труд там вовсе. — Что ты челюстью хлябаешь, а губы мертвые, не работают! — вдруг заорала посредине фразы Смирницкая. Валерия Петровна взяла подругу за локоть, и они на цыпочках вышли из аудитории. Через час мрачная, как туча, Смирницкая вывела к ним взмокшую Леночку, с которой за это время семь потов сошло. Старуха долго еще рассуждала о том, что «…от природы прекрасно сформированный голосовой аппарат в сочетании с хорошим музыкальным слухом и памятью дополняет способность воспринимать и копировать академическую манеру пения без вреда для голоса». Валерия Петровна поддакивала: «…не обучаясь профессионально какому-либо вокалу, демонстрирует прекрасное звукоизвлечение на правильном плотном дыхании, без певческих недостатков». Софья Моисеевна горделиво поглядывала на Леночку и сияла. Вечером Леночка выбежала за хлебом и зашла в будку телефона-автомата. Трясущимися пальцами набрала знакомый номер. — Алё, — Сердце забилось, как бешеное. Она молчала, формулируя понятное для матери описание сегодняшнего успеха. — Это ты, тварь? — раздалось в трубке. — Хвостом махнула, насрать на мать, да? От людей не стыдно?! Проституткой стала, да, проституткой?! Почему-то мать всегда ожидала, что Ирка станет именно проституткой. Леночка осторожно положила трубку на рычаг и, глотая слезы, пошла в булочную. Исполнив перед экзаменационной комиссией два разученных со Смирницкой произведения, она была зачислена в Гнесинку, в класс той же Смирницкой. И началась ее новая жизнь.
