В плену софитов

***

Он сдирает с меня куртку, едва мы переступаем порог гостиничного номера. Номера люкс, где помимо обычной баснословной цены, нужно добавить пару сотен за молчание. Якобы Ричард Тозиер, уставший, после концерта в гордом одиночестве соизволил поселиться у них в отеле. Он вдавливает меня в стенку с такой силой, что дышать нечем. Я молчу о том, что за три месяца не было ни одного звонка, не упоминаю, что журналисты умудрялись ловить его в объятиях разных девиц то тут, то там. Не говорю, что стал долбанным параноиком, вздрагивающим по ночам от мысли, что с ним в этом долбанном турне может что-то случиться. Авиакатастрофа, сумасшедший фанат, похищение НЛО. Сердце ходило ходуном каждый раз, когда он перелетал из города в город, меняя одну площадку на другую. Сейчас об этом я забыл. Я впиваюсь ему в волосы со всей ожесточённостью и порчу остатки причёски, которую сам же и укладывал. Ричи не говорит, что скучал, он никогда не произносит такого, но сжимает меня за бёдра с такой силой, что я неприятно морщусь. Сто процентов останутся синяки от его загребущих пальцев. Когда я обхватываю его возбуждённый, подрагивающий в моих руках член, он выгибается так красиво, так изящно, будто и это движение — часть его выступления. Губы приоткрываются в немом стоне, и пока он, не помня себя от наслаждения, с силой зажмуривает глаза, могу рассмотреть его до мельчайших подробностей. Порой я удивляюсь, откуда в нём столько страсти. Столько напора, чтобы хватало и на работу, и на личную жизнь. То, что он творит на сцене, ещё цветочки. Всё-таки там он сдерживается, понимает, что нужно отыгрывать роль. Что нужно быть тем, кем его хотят видеть. Сейчас он едва не расплывается в моих руках и не заботится о том, как выглядит. Настоящая, неприкрытая правилами страсть захватывает его чувственную душу так, что разрывает изнутри от того, что это происходит со мной. Что это происходит из-за меня. Ричи всегда долго, с упоением курит после секса. Я молчал, однако мне это никогда не нравилось, но это было не моим делом. Хотя я думаю, что ничего бы не изменилось, если бы я сказал ему об этом. Его жизнь, его тело. Меня он не послушает. — И каково это — выступать перед многотысячной аудиторией? Каково слышать своё скандирующее имя тысячей разных голосов — мужчин, женщин, детей? На самых разных языках. Каково это — быть почти богом? Ричи же усмехается, расслабленно потираясь носом о моё плечо. На секунду задумывается. Тушит сигарету, хотя не докурил и до половины. — Как получать самый яркий, самый крышесносный оргазм в мире умноженный на десять. Вечный романтик. А стихи ведь получаются такие трогательные, чего не скажешь с первого взгляда на него. — Из всех сравнений ты выбрал оргазм. И этот человек — обладатель Грэмми. Не удается скрыть улыбку, когда он шутливо в ответ пытается укусить за плечо. И кусает же. Крепко так. Правда потом проводит языком, зализывая место укуса. Любуется разливающимся тёмным засосом на коже, будто я холст, на котором можно творить чего душе угодно. Он перекатывается через меня и удобненько устраивается на моих бёдрах. Затаиваю дыхание и молчу, держу его на себе, хоть он далеко не пушинка. Прохожусь взглядом по его голому торсу, подкаченному животу и чуть мускулистым рукам. В форме, но не качок. Прямо как я люблю. — Как только научишься удерживать зал в несколько человек, потом число не имеет значения. Он настоящий наркоман. Сам признавался, что сидит на самой опасной для него зависимости — сцена. Большего наркотика ему и не нужно. Всё остальное меркнет по сравнению с возможностью выйти выступать перед людьми, видеть, как они, затаив дыхание, впитывают его энергетику, отдают взамен свои восхищенные, полные обожания улыбки. — На твоих концертах люди теряют сознание. Ты буквально вышибаешь из них дух. — У меня мурашки только от того, что я это произношу. А он спокоен. Обычная рутина. Тозиер улыбается краешком рта, делая невозмутимый вид. Но я же вижу, как ему это нравится. От похвалы он как кот едва не мурчит. Тем более моей. Потому что она редка. У него и так достаточно армии поклонников, чтобы заваливать комплиментами, ему на три жизни хватит. Но я говорю это с другим посылом. Как факт. Без щенячьего восторга, а с искренним, обдуманным восхищением. Как можно восхищаться безукоризненно отполированным серебром. — Эдди, ты вгоняешь меня в краску. Я талантлив, это понятно. Не стоит так часто это упоминать. Закатываю глаза, но вижу, как его взгляд становится серьёзнее. В них отражается что-то недосказанное, что-то очень важное, что мне не дадут разгадать. Опускается ниже, к моему лицу, упирается горячими ладонями в грудь и смотрит. Под его пальцами мое сердцебиение сходит с ума, а он только поглаживает подушечками, выводит непонятные узоры. И ничего не делает. Хотя ощущает же буквально всё. Чувствует, как моё возбуждение упирается ему в живот, слышит моё учащенное дыхание, но назло бездействует. Только мучительно медленно гладит торс и сжирает, поглощает своими чернющими глазищами. От них никуда не деться. Втыкаются в тебя уверенным, обволакивающим взглядом, что хватает пары секунд и ты готов. Дотронься — и можно расплавиться. Не могу стерпеть и чуть приподнимаюсь на локтях, чтобы быть ближе. Чтобы вообще ни миллиметра между нами. Скорое дыхание щекочет губы, но я стараюсь держать глаза открытыми, не поддаться его чарам так быстро. Осторожно, словно дикому не прирученному зверю хочу подарить ласку, кончиком языка провожу по его нижней губе. Она всё ещё чуть горьковатая от недавно выкуренной сигареты. Натыкаюсь на металлическое тонкое колечко и несколько секунд играю с ним, вырывая приглушённый стон. Не мой. Его. И от этого так приятно, что чуть не выстанываю сам. Жар расползается по всему телу, абсолютно отключая мозг. Делает меня обезумевшим, не контролирующим свои действия, помешанным на одной единственной цели — впиться, вгрызться так, чтобы стоны перешли в крики. Подключаю зубы и всё же аккуратно, чтобы не навредить, оттягиваю за украшение губу. Не выдерживает первым он. С животным рыком отстраняется от меня и в одну секунду переворачивает на живот, приподнимая за бёдра. Грубовато, резко, но я улыбаюсь в подушку, как идиот. Прячу покрасневшее лицо в ткань и выгибаюсь сильнее, так, чтобы было максимально удобно. Хорошо, что он не видит моего выражения — рядом с ним практически невозможно держаться особняком. Только не сейчас. Не тогда, когда не видел его три месяца. — Блять… — тихий, почти неслышный выдох. — Каспбрак, более похабно выглядеть невозможно. Как бы доказывая обратное, шире расставляю ноги в коленях, почти ложусь животом на скомканную простынь, и едва сдерживаю рвущий на волю вскрик — сколько же стоит сейчас усилий, чтобы не начать тереться членом о ткань. Чтобы не отключиться от воспламеняющего возбуждения. Шлепок. Неожиданный, совершенно не щадящий. Ягодица тут же вспыхивает, как и мои щёки, но я кусаю губы до крови, чтобы не издать ни звука. Чтобы не показать, как я схожу с ума по такому. От пульсирующего члена становится почти больно, но не двигаюсь. Как самый прилежный, послушный мальчик, затаив дыхание, жду следующего хода. Я слышу, как тяжело Ричи дышит за моей спиной, как дрожат его руки, крепко вцепившиеся в бёдра. Не могу больше. Если он хочет, чтобы я умолял — я буду умолять. — Давай же, — еле шепчу, но он слышит. — Ричи, пожалуйста, давай уже. Ещё удар. Уже мягче, почти играючи. Но на нежной коже всё же, наверняка, расплывается след от его руки. Не успеваю среагировать, вскрикиваю и, кажется, матерюсь. Если бы не стоящий, истекающий смазкой член, я бы придушил его. Сколько можно издеваться? — Боже, как я тебя ненавижу. — Это не я, это кто-то внутри меня, жутко неудовлетворённый, находящийся на грани безумия, выстанывает в подушку. — Прости? Его это забавляет. Ему нравится доводить меня до белого каления, нравится слышать, как я перехожу чуть ли не на истерику. Нравится играть со мной. Чувствую, как он упирается горячей, пульсирующей головкой члена, обводит круг, поглаживая вход, массирует мои ягодицы, которые несколько секунд назад так нещадно хлестал. — Рич… — мозг не способен собрать слова воедино, в горле так пересохло, что и это коротенькое слово из трёх букв даётся с трудом. Комната утопает в наших стонах, когда одним резким толчком он заполняет меня до упора. Я едва не теряю сознание, но крепче сжимаю пальцами простынь, выдерживаю то, как яростно, жёстко он врывается в меня с каждым новым глубоким движением. Я ума не могу приложить, как от такого отказаться. Где найти эту силу в мире, способную оторвать меня от него и заставить думать рационально. То, что между нами — временно. Это настолько быстротечно, что мгновение он рядом, а через секунду — мы незнакомцы. Я не совсем уж идиот, хоть сейчас и веду себя откровенно глупо. Отличное развлечение, прекрасный секс, заставляющий на пару мгновений перекрыть его настоящую любовь — публику. Кому, как не мне уже этого не знать, и кому как не мне в данный момент совершенно начхать на это? Из-за наших вспотевших тел ему неудобно держать меня в руках, но он сильнее хватает за талию и вколачивается всё быстрее, вбивается так, будто больше мы никогда не увидимся. Перед глазами плывут яркие круги, и я давно уже потерял момент, когда перестал себя сдерживать. В ушах звенят мои стоны, вперемешку с его сорванным дыханием, и как же хочется сейчас его поцеловать. Но поза не позволяет дотянуться до губ, и я боюсь прерываться, чтобы переменить её. Чтобы нарушить хотя бы одну секунду того, что сейчас происходит между нами. Ричи уже на пределе, и когда его жадные руки шарят по моему телу, взмокшей спине, напряжённому животу, спускаясь к самой сокровенной и нуждающейся во внимании зоне, я громко вскрикиваю. Тело мелко трясёт, и ему хватает ещё пары толчков перед тем, как он, запыхавшийся, приятно измождённый, падает рядом.

***

Когда я, наконец, прихожу в себя, рядом уже никого нет. Шум воды из ванной красноречиво заполняет этот пробел, но нет сил подняться. Нет сил даже протянуть руку и набросить на себя одеяло. По телу разносится такая сладкая нега, что глаза сами мимо воли закрываются. Я мог бы попросить остаться. Но последующий за этим взгляд выдерживать с каменным лицом не так-то легко. Тем более, и сам понимаю, что лишних разговоров обслуживающего персонала лучше избегать. Когда Ричи выходит из душа, наскоро обмотав бёдра полотенцем, я уже почти собран. Он никак не меняется в лице, потому что дело привычное. Подходит к небольшому бару, который предоставляет гостиница, и откупоривает бутылку воды. Завтра интервью, поэтому никакого бухла. Выглядеть нужно как с иголочки. Тозиер облокачивается спиной о стенку и без особого интереса смотрит, как я завязываю шнурки на кроссовках. Молча пьёт воду, и мне даже смешно становится. По-злому так смешно. Три месяца, за которые так много хотелось всего сказать, а сейчас тишина. Будто случайные люди по ошибке столкнулись в одном номере. — Тебе вызвать такси? Великодушно. Лучше бы молчал. — Я уже вызвал, всё нормально. Никакой машины нет, но от него почему-то помощь принимать хочется в последнюю очередь. Понимаю, что идиотом ощущаю себя я. Слишком надумал. Много глупых мыслей позволил впустить в себя за эту разлуку. Опять потянуло не туда. Но чёрт тебя дери, девяносто дней. Губы пекут, так сильно хочется дотронуться на прощание. Но так поступают только парочки влюблённых, поэтому мозгов хватает на то, чтобы молча выйти из номера, прихватив куртку.