В плену софитов

***

В первый раз он сам накидывается на меня, когда со временем у меня только-только появляются мозги не реагировать на него. На это тоже потребовалось пару месяцев, за которые он так доебал меня, что я уже хотел увольняться. Весь мозг, падла, выел. Когда журналисты, стилисты, менеджеры, любая собака во дворе растекались от того, какой он милашка, я едва сдерживал себя, чтобы не прокричаться. Какого.хуя.они.несут? Он же монстр. Ему никогда не нравилось, что я делал, даже если ему охренеть как шло. Недовольно поджимал губы и как последняя капризная прима просил исправить весь образ. А в итоге все равно мы возвращались к чему-то подобному, что я и делал с самого начала. И ведь не жалко же было времени. Он просил, нет, требовал, чтобы я таскался с ним на все интервью и встречи, несмотря на то, что там уже, блядь, был свой гримёр. В итоге что? Естественно, меня поблагодарили за беспокойство, но его внешность доверили тому человеку, который и отвечал за это на определенной площадке. Я всё понимал, это их территория, и лезть не смел. Но я, сука, время же терял. И оплачивать его мне не собирались. А просто нянькой этой звезде эстрады я не горел быть. — Принеси мне кофе. — Я забыл гитару в машине, сгоняй. — Тетрадь со стихами осталась в студии, привези. И еще миллиард обязанностей, которые едва ли были связаны с моей прямой ролью. Когда же дело, наконец, доходило до грима и укладки, руки от злости так тряслись, что кисти чуть не выпадали. Один раз случайно чуть в глаз ему не попал, настолько вывел он меня. Он посмотрел на меня так, что я едва не выронил ту кисточку. Внутри что-то опасливо сжалось, предупреждая о грядущих проблемах. — Выйдите. Все. Таким ледяным тоном, что присутствующие в гримерке застыли. Вот вам и милашка. Через секунду уже никого не было, а я так и стоял на месте, не зная, куда податься. Ну не специально же я его чуть не ослепил! Мне становится так неловко, и не пойму от чего больше - из-за моего непрофессионализма или его взгляда. Даже не моргает. Я на ватных ногах пытаюсь сделать шаг назад, но Ричи приподнимается на стуле и вцепляется в меня, как гепард, бросающийся на свою жертву. Своим помутнённым сознанием даже не улавливаю момента, когда уже сижу у него на коленях, а его руки нагло, без спроса забрались под рубашку. Когда пуговицы успел расстегнуть? Я от шока даже позволил ему себя поцеловать. В моей голове явно произошел взрыв вселенского масштаба в тот день. Он же натурал. Он пишет и поёт песни о любви к женщинам. Якшается в компании женщин и никогда, никогда раньше у меня не срабатывал гей-звоночек на него. Но Ричи только крепче хватает меня за затылок и скользит языком в мой онемевший рот, будто ему это ничего не стоит. Кисти все же выскальзывают и падают вниз. На какой-то момент я оглох. Кроме стучащего сердца, этого бедного, охреневающего органа, я не мог ничего различить. В ушах звенело, а он лишь сильнее углублял поцелуй, едва не пожирая меня. Спустя бесконечное количество секунд, когда легкие сжались из-за недостатка кислорода, я отрываю его, упираюсь пальцами в грудь. Его веселит моё выражение лица. Действительно, не твой же мир только что раскололся надвое. Поправляет свой воротник, застёгивает мне пуговицы и выдыхает: — В следующий раз будь осторожнее. Ничего подобного больше не повторялось. Будто и не было этого безумного поцелуя. Как обычно он выступает, я, как всегда, бегаю за ним хвостиком, когда нужно и не нужно. И не понимаю, почему не увольняюсь. Хотел же. Даже почти дошёл до кабинета главного, но рука предательски не поднималась. И дело не в оплате. Злюсь на него, проклинаю, но отцепить почему-то не могу. Как и не могу перестать думать о его губах, жадно сминающих мой рот. Он выпивший. Сильно. На вечеринке в честь своего рождения он устроил незабываемый праздник. Еще никогда я не видел столько знаменитостей в одном месте. Кто-то без стеснения дарил машину, кто-то часы с пятью ноликами в цене, и чем больше народу приходило, тем больше я удивлялся. Пиздец, о чём вообще можно еще мечтать? У него буквально было всё. Любимая работа, настоящее дело жизни, друзья, люди, которые просто осыпали его вниманием и фанаты, сводящие с ума своей бескорыстной любовью. Не каждый ли об этом смеет лишь бредить? Гости начали расходиться только под утро, и по какой-то неведомой причине меня тянуло остаться. На всякий случай. Что-то тоскливо сжималось внутри, когда я смотрел, как он искренне улыбается всем, как обнимает всех. Я остался, потому что не хотел, чтобы с ним что-то случилось. Почему-то подсказывало, что он может вляпаться в беду. Ещё вечером - прекрасная вилла, а под утро не более чем свалка. Нужно будет вызвать горничных. Я стою у барной стойки, допивая воду с лимоном. Голова гудит от выпитого, но, наверное, не так, как у Ричи. Он вот совсем на ногах почти не стоит. — А ты почему не уходишь? На нём столько губной помады, что щеки от неё блестят. Рубашка давно сброшена куда подальше. Вижу даже парочку засосов на груди. Действительно, почему я не ухожу? К чему это всё? Подходит ближе, прорываясь через горы мусора, становится по другую сторону стола. — Подумал, может, тебе помощь нужна. Сказал и сам понял, какую глупость сморозил. Ему, помощь? У него же всё заебись. Он кивает, будто это само собой разумеющийся ответ, и перехватывает мой стакан. Делает глоток. — Какая же кислятина. Как ты это пьёшь? Не знаю, зачем, понятия не имею, что меня дёрнуло, но протягиваю руку и стираю большим пальцем со щеки красный след от помады. Хорошенько надавливаю, чтобы вытереть полностью. Он замирает. Даже смотрит не так пьяно. А мне в груди печёт от этих идиотских следов чужих губ. Почему всё так странно? Что значил тот поцелуй? Я не могу нормально спать, пока не пойму, что за чертовщина с ним творится. Как завороженный смотрю, как подходит ближе, как придвигается так, что носы почти касаются. От него такой жар идет, но вместо того, чтобы отскочить, кладу руки на грудь. Ладонями ощущаю крепкие мышцы, напряженный пресс. Полностью теряюсь в этом новом для себя ощущении, не чувствую к нему злости или раздражения, как обычно. Вместо этого непонятное томление. Ожидание хоть какого-нибудь сигнала, иначе умру. Провалюсь под землю прямо здесь и так никогда и не узнаю, почему? — Ты меня с ума сведёшь, Эдди. Жаркий шёпот на ухо заплетающимся языком, но я понимаю. Ловлю каждое слово. Крепче сжимаю пальцами его широкие плечи. Как же много хочется ему сказать. Но я и двух слов не смогу связать в голове сейчас. Он обводит языком мочку уха, заставляя меня запрокинуть голову. Ещё. Хоть один крошечный поцелуй. Я пожалею об этом, но говорю: — Пожалуйста. Сам не знаю, о чём конкретно прошу, но если он отойдет и выставит меня за дверь, кажется, я превращусь в горстку пепла прямо под его порогом. Но он подхватывает меня за бёдра и усаживает на столешницу. Я даже опешил от такого. Видимо, он не настолько пьян, как я предполагал. Остальное тут же расплывается в моём сознании. Память выхватывает моменты, когда Ричи мягким, влажным языком вытворял что-то невообразимое с моим телом. Кожа горела везде, где касались его губы, где ласкали торопливыми, но очень старательными поцелуями. На ногах стоять я не мог, хотя из нас двоих он более пьяный. Когда он сгребает меня в охапку и стягивает со столешницы, дрожь предвкушения настолько охватывает меня, что сам поворачиваюсь. Сам чуть наклоняюсь и впиваюсь пальцами в стол, ища опору. Я кладу горячий лоб себе на изгиб локтя, стараюсь успокоиться и максимально расслабиться, но когда ощущаю лёгкие поцелуи, рассыпающиеся по своей спине, тело само тает, подставляется под ласку. Этого Ричи и требовалось. Не знаю, как и откуда, но уже влажным, маслянистым пальцем он плавно проникает в меня, не ощущая сопротивления. Так хорошо, так легко. Наконец разрешили сбросить груз, который я тянул, казалось, сотню лет на своей шее. Двигаю нетерпеливо бёдрами, показывая, что мало. Что хочу его целиком. Ричи проводит рукой по моей спине, и я, как дрессированная зверушка, тут же повинуюсь и прогибаюсь в пояснице. Первый толчок слишком плавный, слишком медленный, что едва не хнычу. Быстрее. Хочется так, как тогда в гримёрной, где он с остервенением вылизывал мой рот, бездумно шарил руками по телу, полностью теряя контроль. — Быстрее. Не верю, что он разберёт мое бормотание, сказанное в руку, но он, сдерживая стон, удивляется: — Тебе не больно? Я усмехаюсь и хватаю его за бедро, тесно прижимающее к моей заднице. Оставляю красные длинные полосы на светлой коже, но не отпускаю, задаю темп, и Ричи понимает. Сейчас щадить меня - значит мучить. И он срывается, забывает на мгновение, что мы и какого лешего творим.