В плену софитов

***

После его приезда всё вернулось в свою колею удивительно быстро. Записи со вчерашнего бомбического концерта разлетались по всему интернету, и даже те, кто не был свидетелем этого безумного аншлага, убедились в том, почему Тозиер сейчас у всех на слуху. Я вырубил телефон, как только вернулся домой. Если что-то будет невъебенно срочное, знают, где меня найти. Хотя вряд ли кому-то я понадоблюсь в пол-одиннадцатого ночи. Не лучшая была идея выдудлить полбутылки коньяка на голодный желудок. Откупориваю его прямо в коридоре, не разуваясь и не снимая куртки. Сажусь на пол и пью. Просто пью и изо всех сил стараюсь не думать. Хотя сколько раз запрещал себе напиваться из-за него. Это того не стоит. Понимаю. Делаю ещё один глоток. Отличное вышло интервью. По крайней мере, так сказала журналистка. Ричи был на удивление открыт с ней и честен. Опять же, с её слов. Излучал обаяние, улыбался так обворожительно, что даже самые каверзные, самые неприятные вопросы удавалось отбивать с легкостью профессионала. В грязном белье все обожают копаться, а персона Ричи так и притягивала к себе желание разгадать какую-то тайну, скелеты, которые, как и у всех знаменитостей, хранятся в шкафу. — Музыка – это то, что всегда стояло на первом месте. Для меня нет ничего и никого важнее возможности заниматься тем, что я делаю сейчас. Писать песни, иметь шанс представить их миру. Так что я счастлив находиться именно там, где я есть. И имея то, что имею сейчас. О большем я не смею мечтать. Стэн удовлетворительно хмыкнул в ответ на его слова. Он стоял рядом со мной, за операторами, и непрерывно следил за процессом съёмки. Ничего лишнего не должно быть сказано. Всё должно складываться в единый идеальный пазлик. — Вы так страстно говорите о музыке, о своём творчестве, как о живом человеке. Но я ни за что не поверю, что артист, пишущий такие песни, никогда не был влюблён и не терял голову. Вы же понимаете, что всем безумно интересно знать больше о вашей личной жизни. Ричи кидает взгляд в сторону своего менеджера и теряется на момент. Всего на одну секунду. Журналистку предупреждали насчёт списка вопросов, задавать которые не рекомендовалось. Но всё же, она пошла на свой страх и риск. Всем хочется отхватить кусочек эксклюзива. Это вырежут. Сто процентов. Каким бы ни был ответ Тозиера, Урис позаботится, чтобы это не попало в эфир. — Вся моя личная жизнь как на ладони, — обезоруживающе, приветливо улыбается Ричи. Я правда завидую его выдержке. Как ему удаётся так виртуозно врать? — Моё сердце навсегда будет принадлежать верно и преданно одной вещи – сцене. Это моя величайшая любовь. Не курил уже больше года, но сегодня прямо тот день, когда можно начать снова. На балконе от пронизывающего ветра сводит конечности, а во рту печёт от горечи. Я такой идиот, боже. Как можно быть таким тупым, наивным придурком? Не первый же год работаю в этой сфере, знаю всю их политику вдоль и поперёк, как устроена система отношений и всё равно. Так по-ребячески, до смешного влюбиться в самого неподходящего мне человека на всём свете. Лучше бы, блять, и правда пошёл на врача, как советовала мама. Пальцы леденеют, и сигарета сама выпадает из рук. Бездумным, расфокусированным взглядом слежу за тем, как яркий огонёк падает вниз. Зажигаю новую, снова подношу к губам. Горечь уже чувствуется не так. Утром даже не удивляюсь, когда не вижу ни одного пропущенного на телефоне.

***

— И как тебя только так угораздило заболеть, Эдс? Твоя замена совершенно криворукая, и мне приходится тратить своё время, чтобы ещё и Ричи успокаивать из-за его психов. Беверли носится вокруг меня, как заботливая наседка. Нанесла кучу лекарств, что мне даже неудобно. То, что на следующий день после добровольной пьянки в одиночку я слёг с температурой, не было таким уж сюрпризом. Сам, идиот, виноват. — Потерпит неделю-другую. Ничего с нашей королевой не случится. — Как сказать. Ему-то ничего, а вот остальных в студии он доводит будь здоров. И со Стэном почему-то поцапались. А такого я вообще не помню на своём веку. Голова жутко раскалывается, но при ней вида не показываю. Как и то, что выслушивать какие бы то ни было новости о Ричи невыносимо. Это меня не касается. Пусть хоть глотки друг другу перегрызут. Всё равно рано или поздно помирятся, а мне как всегда помашут ручкой. — Очередные творческие разногласия. Не бери в голову, Бев. Она сидит со мной еще пару часов, за что я ей очень благодарен. Я думал, что мне ничьё присутствие не нужно, что справлюсь и сам. Но то ли от болезни, то ли из-за своего подавленного состояния одному находиться стало очень тяжело. Внезапно так четко осозналось, насколько пуста моя жизнь. Даже прийти проведать некому. Хотя столько людей проходит через меня каждый день, столько контактов в телефонной книге. Когда работаешь круглыми сутками, не замечаешь этого одиночества. Но только стоит тебе слезть с этого колеса, в котором ты, как хомяк, непрерывно крутишься, тут же выбрасывает, и ты осознаешь кристально ясно - вокруг такие же потерянные, возможно, еще более несчастные люди. И ты ничего не можешь с этим сделать, как-то изменить ситуацию, если они сами тебе не позволят и не впустят в свою жизнь. По секрету, заговорщицки, Беверли сообщает, что Билл, наконец, решился пригласить её на свидание. Говорит, боялся, что она откажет, ведь они работают вместе, и это может помешать. Но её это не пугает. Если не ради любви, то ради чего ещё рисковать?

***

Болеть не круто. Почему в детстве это казалось чуть ли не подарком свыше, а сейчас ты лежишь в кровати и просто мечтаешь не сдохнуть? И мысли такие дурацкие в голову лезут. Будто уже никогда не поправишься. Это всё побочные эффекты болезни. Утром было 38, и спадать упорно не стремилось, что бы я ни принял. Под вечер, когда только-только удалось заснуть и сбить лихорадку, трезвонит телефон, который по глупости я забыл выключить. Беру, не глядя, о чём тут же жалею. — Привет. Не разбудил? Сердце тут же скакнуло, и, крепче сжимая телефон в руке, выдыхаю хриплым после сна голосом: — Всего-то десять часов. С чего бы? Какого чёрта он звонит? Почему не оставить меня в покое хотя бы сейчас. На мой очевидный сарказм ему плевать. Слышу на фоне громкую музыку, и вспоминаю, что сегодня был запланирован внеочередной благотворительный концерт. — Звучишь ужасно. Правда болеешь что ли? Хмыкаю и тут же захожусь отвратительно громким кашлем. А что он думал, я тут делаю? — А почему я, по-твоему, на работу не хожу? Молчит. Я уже думал, что сейчас отключится. — Потому что меня видеть не хочешь? Типичный Ричи. Но злости, как ни странно нет. Что-то в его голосе не даёт мне кинуть трубку и продолжить болеть в своё "удовольствие". — Не всё вертится вокруг тебя, Рич. Только сейчас я понимаю, как соскучился по нему. Хотя от силы прошло дня четыре. Я ведь как-то умудрялся его месяцами не видеть, что изменилось сейчас? — Да, ты прав. Прости, что потревожил. Обрывается внутри, когда слышу короткие гудки. Даже ничего не успеваю ответить. Что это, блять, сейчас было? Спустя полтора часа раздается звонок в дверь. В груди испуганно бухает, и я так надеюсь, что это не то, о чём я думаю. Пожалуйста, он же не серьёзно. Я не могу его сейчас увидеть. Перед глазами сразу темнеет, как только принимаю вертикальное положение, и едва не охаю, когда в виски нещадно стреляет. Кутаюсь в одеяло, как в броню, и подхожу к двери. Хер с ним, сейчас у меня тем более нет сил противостоять ему. — Твою ж мать... Выдыхаю, когда вижу на пороге это. В концертом костюме, на лице ещё сверкают блёстки, а волосы неизменно уложены не одним слоем геля. Сука, какой же красивый. В одной руке держит два огромных пакета и, не спрашивая разрешения, протискивается внутрь, слегка отпихивая меня в сторону. В другой руке большая пицца. — Закрой дверь, я еле сбежал от него. Поднимаю свою челюсть, отвисшую от этого сумасшедшего, и захлопываю дверь. — От кого? — От Стэна. У нас после концерта была запланирована автограф-сессия. Выгружает пакеты на стол и слегка смахивает челкой, убирая её с глаз. Я приказываю себе стоять на месте. Кричу себе в голове, чтобы даже не рыпался, даже не смел к нему подойти. Не вздумал обнять. Ему влетит за это. Урис спустит шкуру за пропущенный фотосет. — Ты это в каком магазине всё набрал? Подхожу чуть ближе, рассматривая покупки. Молочный, чёрный, белый шоколад. Не зная, какой я люблю, он взял всё. Апельсины, грейпфруты, гранаты. Даже, сволочь, помело взял. И это в конце декабря. — Я? — фыркает. — Шутишь, что ли? Не помню, когда в последний раз в магазин ходил. Не могу же я просто взять и ворваться туда, когда мне хочется. Включает чайник. Слишком метушится, слишком нервничает. Будто не должен здесь находиться. Хотя, по сути, так же и есть. — Почему это? Стоит спиной и с минуту молча моет руки. Я уже думал, что не ответит. — Как-то я попробовал. Гиблое дело. Меня чуть не разорвали остальные покупатели, не говоря уже о том, что сами продавцы просили автограф вместо того, чтобы обслужить меня. Это же такая мелочь - ходить за покупками. Или выйти на улицу, когда тебе заблагорассудится и просто, никого не трогая, прогуляться в одиночестве. Но для Ричи одиночества не существует. Куда бы он ни пошел, всюду следует толпа людей. Некоторые из них настроены дружелюбно, улыбаются, делают фото и спокойно отходят. Некоторые слетают с катушек, когда видят его вживую. Я сам не раз был свидетелем, как фанатки буквально запрыгивали на него и лезли с поцелуями. И плевать, хотел он этого или нет. По ужасной несправедливости, Ричи, словно преступник, должен был маскироваться и скрываться, если хочет быть незамеченным и без препятствий выйти на люди. — Я заказал эту еду. Поэтому так долго. Поворачивается ко мне, и я даже не знаю, что сказать. Не понимаю, почему так тяжело внутри. Только сейчас замечаю, что пицца с креветками. Просто, чтобы заполнить паузу, тихо говорю: — У меня аллергия на креветки, прости. Меня почему-то это смешит. Хотя вовсе не должно. Мы вообще друг о друге ничего не знаем. — Чёрт. Закатывает глаза Ричи и подходит ближе. Он нелепо выглядит на моей кухне. В своем потрясающем золотистом пиджаке, с высоким зачесом и подкрашенными глазами. Будто породистый кот с выставки среди своры дворовых собак. — Нам и вправду нужно меньше трахаться и больше разговаривать друг с другом. Как обычные люди, — говорю ему и тут же жалею. Его лицо напрягается, и вся атмосфера рушится за считанные секунды. Я не понимаю, что случилось. Отходит от меня, тяжело выдыхая. Чувствую, что совершил непоправимую ошибку, ляпнув это. — Я не могу привязываться к тебе. — Холодно, безапелляционно. В голове сразу всплывают его слова о том, что для него нет никого важнее, чем музыка, и от этого бьёт в грудь глухое отчаяние. — Просто не могу. Это плохо закончится как для тебя, так и для меня. Самое ужасное, что глубоко внутри, я понимаю это. Наверное, я бы вел себя так же. — Тогда почему ты здесь? Обида всё же прорывается, и эта иголка, ядовитая, колкая выстреливает из меня. Я не успеваю заметить, как иду в нападение вместо того, чтобы отнестись с пониманием. Он смотрит на меня, точно не понимает вопроса. Казалось, ему самому в голову не приходило, а действительно, какого хуя он тут ловит? Подходит ко мне одним большим шагом и, врезая меня в край стола, больно, отчаянно целует в губы. Сминает их, руками зарываясь в мои растрепанные волосы, и снова и снова выбивает из меня последний кислород. Я упираюсь ему ослабевшими ладонями в грудь, но он стоит как скала, и не сдвигается ни на миллиметр. Колотит от его прикосновений, и я понимаю, что нужно остановиться. Во всех смыслах. — Притормози, Ричи, — пытаюсь отдышаться. Он тычется носом мне в щеку, точно провинившийся котёнок, но не отходит. Он понимает уже, что я хочу ему сказать. И опережает меня. — Ты мне нравишься. Очень, — отрывается от моего лица и смело смотрит в глаза. Сейчас он забьёт последний гвоздь в этот гроб. — Но ничего, кроме секса, между нами не будет. "Ближе я тебя не подпущу". Вот что это значит, и только благодаря ему, кажется, стою на ногах. Потому что он крепко держит за плечи. — Я сейчас немного не в том состоянии... — нервно шучу я, и вижу, как дергаются уголки его губ. Я ведь знал, что так всё и будет. Но, блять, почему сердце упёрто надеялось на что-то другое? — А если серьёзно, то ты знаешь, что я тебе скажу, — отцепляю его руки, хотя это последнее, что хочется сделать. — Так не может продолжаться вечно. Ни ты, ни я этого не выдержим. Ричи вздрагивает, но тут же берёт себя в руки. Красивое, изящное лицо превращается в маску, и хочется кричать от этой нелепости, несправедливости. Кивает и, ни слова больше не говоря, покидает мою квартиру. Я медленно опускаюсь на холодный пол, совершенно не ощущая этого. Всё моё тело лихорадочно бьётся, а перед глазами стоит выражение его лица. Окаменевшего, полностью безучастного.