Претендент

Премьера «Бесплодных усилий любви» прошла как нельзя лучше.Вместо занавеса натянули белую простынь с намалеванными на ней 3L [14]. Режиссер счел данное решение весьма актуальным и модернистским. Большинство актеров путали слова, а кое-кто, и в число этих «кое-кто» можно было включить Алисию, вообще не совсем понимал, что происходит. В антракте вместо обещанных хот-догов зрителям предложили прогуляться, но ко второму акту ситуация выправилась: хот-доги раздали бесплатно, а диалог в похвалу сове и кукушке несколько раз пришлось повторять на бис. Питер, однако, откровенно скучал: ему не нравились ни сова, ни кукушка, ни то, что Алисии пришлось спрятать волосы под чепец, а особенно то, что, сидевший рядом с ним Ничегонеговори за весь спектакль даже ни разу не посмотрел в его сторону. Люди на сцене вели себя так же, как Алисия и большинство ее знакомых всю жизнь Питера. И декорации были такими же дурацкими, как тот шкаф, что Алисия попыталась однажды починить и в результате почти превратила в дуб. Впрочем, у дуба не было корней, и он быстро засох. Громкоголосая тетка, что сдавала им комнату, потом долго возмущалась и рассуждала про молодежь и наркотики, а Питер тогда почерпнул из ее речи много новых ругательств. Модернистский режиссер, видимо, мыслил так же, как Алисия, а Шекспира Питер так и не удосужился прочитать, засыпая на половине любой из его пьес. Поэтому от скуки Питер занялся тем, что его немного успокаивало почти в любой ситуации: он написал на салфетке «3L», потом некоторое время играл в «вычисли номер буквы в алфавите», затем написал на салфетке «3V1728» и засунул ее в карман Ничегонеговори[15]. Конечно, Алисия пригласила всех к себе. Уже засыпая, Питер видел, как король Фердинанд и отец Натаниэль, расположившись прямо на его кровати, играют в некую карточную игру, которую можно было бы принять за преферанс, будь царственные особы чуть менее пьяны. А после звонка будильника Питер обнаружил, что рядом с ним, свернувшись клубком, спит Французская Принцесса, и это, пожалуй, оказалось наиболее волшебным из всего, что случилось с ним в жизни. Он с трудом представлял, как ему сегодня идти в школу. Не забыть спортивную обувь, сэндвич, тетрадь по математике. Разбудить Алисию? Идти не пришлось. Ничегонеговори явился часам к восьми, выгреб пепел, бутылки и непрошеных гостей, на руках отнес Алисию в душ, позвонил учительнице и сообщил, что Питер болен ангиной и в ближайшее время не придет, приготовил завтрак и достал из кармана куртки салфетку с кубическим корнем. — Ты только посмотри на это, Алисия, — сказал он,— да твоему пацану хоть сейчас малевать афиши. Алисия ни на что, естественно, посмотреть не могла, она обнимала подушку и сопела, как делают только очень счастливые люди, прошлым вечером оправдавшие возложенные на них ожидания. А Питер и Ничегонеговори снова поехали в Лендс-энд, и там Питер видел только задачи, которые следовало немедленно решить. Это могли быть дроби, которые нужно было сократить в уме, или консервные банки, которые Ничегонеговори требовал немедленно сбить на расстоянии без использования оружия или камней. Требовал, словно в армии, отдавал приказы, демонстрировал навыки выживания и тут же награждал Питера очередным тумаком за непослушание или неудачи. — Это даже забавно, — говорил Ничегонеговори, — что удивительная инфантильность твоей матери могла у тебя трансформироваться в такую... любовь к точным наукам. А ну-ка — вот ту банку? Через час Питер размазывал слезы по лицу, на щеке его остался красный след от оплеухи, а Ничегонеговори, несмотря на опаленные брови и челку, был весьма доволен, рассматривая лежавшие на земле расплавленные банки. Как выяснилось, чтобы получилось, Питера нужно было сильно разозлить. И тогда никакие старые револьверы Питеру и в подметки не годились. Ничегонеговори был доволен, дедушка-ирландец был бы доволен, Ирландия была довольна, да и Питер, что и говорить, был вполне рад — его способности к волшебству были замечательными. Гораздо сильней, чем у Алисии. И Ничегонеговори мог бы научить его ими пользоваться еще до Хогвартса. Все складывалось как нельзя лучше. У озера они провели еще несколько дней. Ничегонеговори, не оправдывая собственное прозвище, как раз таки говорил очень много: и Питер каждый раз удивлялся, зачем тому понадобилось тащить с собой саквояж с книгами без картинок, ведь Ничегонеговори знал написанное наизусть — по крайней мере, так казалось. Он вместе чистили ружья, готовили завтрак, обед и ужин, причем в обязанности Питера входило принести воду, а в обязанности Ничегонеговори — разжечь костер. И Питеру было очень приятно, что его принимают за равного, деля дело на двоих. С Алисией такая штука бы не прошла: она либо забыла бы, где тут озеро, либо заблудилась, поднимаясь по тропинке, либо котелок в ее руках неожиданно стал сумчатым зверьком, или остался бы котелком, но наполненным виски со льдом. А вот Питер приносил воду, ставил около кострища, и Ничегонеговори говорил: «Отлично, волонтер». А еще Питеру очень нравилось, что в семь утра был завтрак, а в два часа — обед, иногда, впрочем, заменяемый охотой на белок. И если Ничегонеговори собирался подарить Алисии беличью муфту, то шкурки подстреленных Питером зверьков, если таковые вообще находились, можно было вешать на кровать в качестве москитной сетки. — Ничего, волонтер, — говорил Ничегонеговори, выдавливая в суп томатную пасту,— научишься. Питер так и не научился, конечно же, но ощущение счастья соблюдаемого распорядка запомнил очень надолго. Подумать только, в два часа дня (дня, не ночи!) запланирован обед. И в два часа дня они не едут кататься на карусели, не отправляются на другой конец города к очередному претенденту, не ищут пропавшие колготки или деньги за жилье, Питер не застегивает на Алисии чье-то чужое платье, которое она позаимствовала, потому что будет очень важная встреча прямо сейчас, и Питера не просят пойти погулять до вечера, потому что — Алисия же сказала, прямо сейчас будет очень важная встреча, не для детей... В два часа дня Ничегонеговори звал Питера к костру — и они обедали. А потом Ничегонеговори рассказывал: про оккупацию Ирландии, про Шинн Фейн, про партизанскую войну, про Белфаст. Про сэра Парнелла и леди Кэтрин. Про то, сколько получает ирландский рабочий и про то, что можно купить на эти деньги. И про аппетиты Британской империи, выжимающей все до капли из захваченных территорий. Это было несколько сумбурно, иногда неточно, иногда с нецензурными словами, но в словах Ничегонеговори Питер чувствовал искреннюю заинтересованность — и в слушателе, и в предмете беседы. И еще чувствовал, что скоро ужин. Это было настолько не похоже на Алисию с ее претендентами, что Питер поначалу даже пугался, но потом привык и под рассказы Ничегонеговори сам себе писал логарифмы — и тут же решал их. Однажды вечером, когда у Питера было особо хорошее настроение, он попытался собрать из листа бумаги белку с показателями степеней на брюшке. И вдруг бумажная белка оглянулась по сторонам, потерла лапками мордочку и исчезла на ближайшей сосне. Ничегонегвори мгновенно вскинул ружье, прицелился, но промазал. — Чертовы белки, — сказал он, — так, на чем я остановился? — Что нам не нравится ебаная война, — пробормотал Питер. — Правильно, волонтер. Никому не нравится ебаная война. Но если мы хотим жить так, как заслужили, мы должны бороться с тем, что считаем неправильным. Ты согласен? Вот ты хотел бы, чтобы Алисию... На этот момент Питер уснул. Ему снилось, что какой-то солдат с нашивками Британской армии пытается раздеть вырывающуюся Алисию, а он стоит с винтовкой и не знает, как ею пользоваться. Солдат, рыча, уже задрал юбку Алисии, когда Питер все-таки закричал и отбросил винтовку, выставив вперед руку с волшебной палочкой. Ударивший из палочки свет превратил солдата в антрекот, который венчала башка с перекошенной рожей и в армейской фуражке. Питер почувствовал запах жареного мяса и открыл глаза. Ничегонеговори, ежась от утренней прохладцы, держал над разведенным костром сосиски. Пожалуй, самым подкупающим качеством в Ничегонеговори было его спокойствие. Очень взрослое и очень мужское спокойствие, которое могло быть свойственно лишь человеку, у которого в жизни есть только серьезные дела и важные цели. Ни пена, ни вешалки, ни попытки превратить окружающий мир в подобие бедлама в собственной голове, — а спокойное движение танка, идущего по трупам к победе. Питер очень завидовал этому умению и даже пытался подражать такому поведению, но Ничегонеговори тогда обидно посмеивался, Алисия же спрашивала, не простыл ли Питер, а то как-то странно он себя ведет. Их отсутствия она, казалось, даже не заметила, и Питер впервые понял, что не обижен на нее потому же, почему нет смысла обижаться на фигурку из фарфора, красивую, хрупкую и совершенно бесполезную. «Что бы ты ни говорил — ничего не говори», — по памяти цитировал Питер, развешивая над кроватью беличьи шкурки так, чтобы дырки от дроби были наименее заметны. Затем торопливо переоделся, морщась от боли в синяках. Часть из них он получил, скатившись однажды с пригорка, другую — от Ничегонеговори, так как, падая, выронил ружье, а оружие выпускать из рук нельзя ни в коем случае. «Даже таким, как ты», — припечатал Ничегонеговори. А еще сказал: «Мужчина должен гордиться своими шрамами». Это были абсолютно разные жизни: рядом с Алисией, с которой практически все можно, но уже ничего не хочется, и рядом с Ничегонеговори, с которым почти ничего нельзя, а хочется так много. — Ты готов к настоящей проверке, волонтер? — спрашивал Ничегонеговори за несколько месяцев до того, как Питер должен был получить письмо из Хогвартса. — Теперь ты у нас претендент на звание солдата Ирландской Республиканской Армии, так что будь готов соответствовать. Претендент, он же волонтер, кивал — и они ехали в Лендс-Энд стрелять по белкам или банкам, пытаться сбивать белок или банки не только дробью, но и магией, или отправлялись на кухню готовить обед, который должен быть ровно в два, или решать задачи, прикрыв дверь, чтобы не разбудить Алисию, вернувшуюся с репетиции в седьмом часу утра и заснувшую не доходя до спальни. Как-то раз Питер, повинуясь выработанной за много лет привычке, попытался все-таки заманить ее в спальню и уложить в постель, а затем приготовить кофе с молоком. Но в пути до плиты траектории сахара, воды и спортивной формы — сегодня же в школу к первому уроку — ожидаемо перепутались. — Оставь, волонтер, — сказал Ничегонеговори. — Теперь это моя забота. А ты бы не тратил силы на такую ерунду, сам видишь, что бывает, если заниматься не тем, чем нужно. В день настоящей проверки Питер получил письмо из Хогвартса. Предполагалось, что Алисия обрадуется, а Ничегонеговори ничего не заметит, но получилось с точностью до наоборот. Шел дождь, и начавшая биться в окно спальни Питера сова его разбудила и сначала перепугала, а затем развеселила. Он вспомнил путаные рассказы Алисии, которая хоть и не окончила Хогвартс, сбежав в мир магглов на пару лет раньше, но прекрасно помнила тот самый свой День Письма. Питер приоткрыл окно, впустив в комнату веер холодных брызг, пахнувший мокрой листвой ветер и шумную сердитую птицу. Птицу пришлось почти сразу выпускать, вдобавок Питер забыл о положенном лакомстве для совы, и та больно клюнула его в руку. На шум в спальню заглянул Ничегонеговори и замер у дверного косяка, молча, так что Питер заметил его лишь тогда, когда письмо распечатал. — Это у вас так принято? — странным голосом поинтересовался Ничегонеговори. — Очень любопытно. И глупо. Хотя я не удивлен. «Спасибо за поздравления», — подумал Питер, пробегая взглядом причудливую вязь строк, написанных настоящими чернилами. Его приглашали в Хогвартс. — Ты готов, волонтер? И первый раз за почти вечность — почти год, на самом деле, но в динамике краткосрочных привязанностей Алисии год являлся абсолютным рекордом и служил синонимом почти вечности, — обращение «волонтер» вызвало у Питера раздражение. «Готов, претендент», — едва не ответил он. Какая к дьяволу проверка, когда Питер приглашался в Хогвартс! Чтобы успокоиться, он стал пересчитывать все, что понадобится купить к началу занятий, а когда понял, что успокоиться это не поможет — все, что у него уже есть. Насчитался один котелок, тот самый — генералиссимус и локомотив. Паб «Вильям Четвертый», где должен был прогреметь взрыв, находился в паре кварталов от их квартирки, и Ничегонеговори с Питером рассчитали план до мелочей. Предполагалось, что, как только Мария-Луиза подаст кофе старичку из дома напротив, Питер зайдет в паб и закажет вишневое пиво. По старичку, как сообщил Ничегонеговори, можно было сверять часы: он всегда являлся в полдень, рассказывал о геранях, просил взбить пенку и уходил, едва, по его мнению, солнце должно было показаться на балконе. Мария-Луиза захочет проверить удостоверение личности Питера, мол, какое еще пиво, тебе сколько лет? Потом позовет администратора. Пока тот будет спускаться по скрипучей лестнице, Питер задвинет подальше миниатюрную копию саквояжа Ничегонеговори, когда-то стоявшего у них в прихожей. И в этот самый момент в пабе раздастся телефонный звонок. От имени ИРА всех попросят сохранять спокойствие и пойти подышать свежим воздухом — часов до семи. И в шесть Ничегонеговори активирует взрывное устройство. Никто не пострадает — потому что никого не будет. Питер не возражал — в два обед, в шесть — взрывное устройство. Он считал количество шагов до паба и обратно, умножал на шесть и на семь, и верил Ничегонеговори как никому раньше. Скорее всего, не было ни гераней, ни балкона. И не было обещанного звонка в паб, потому что Ничегонеговори просто не собирался его делать. Зато был некий Чарльз Хардинг Смит, который, как сообщал «неофициальный источник» телевизионщиков, приходил в этот паб достаточно регулярно, чтобы его можно было там поджидать, если, конечно, знать об этих посещениях[16]. Ничегонеговори, разумеется, знал, ведь, как любила говорить Алисия, у него была куча связей. Спустя несколько лет, приезжая к матери на каникулы, Питер видел этого Чарльза — главу свежесозданной Ассоциации обороны Ольстера, живого и здорового, в новостных сводках. Ничегонеговори не зря хотел его подорвать. Не сумел, конечно, зато сумел тринадцать человек, включая Марию-Луизу и администратора кафе. И мог бы и Питера, на самом деле, так как тому очень уж захотелось сока, денег не хватало, но Мария-Луиза была такой доброй. Питер, в общем-то никого из них не пожалел, разве что Марию-Луизу немножко. Зато очень испугался. Так это и работает: когда ты очень пугаешься или очень злишься, твои магические силы стремятся уничтожить источник, вызывающий испуг или злобу. На этот раз его испуг и злобу вызвал Ничегонеговори. И гораздо более сильные, чем те, что Питер испытывал когда-либо раньше. Впоследствии Питер не раз думал о том, что магический мир спас раскол внутри ИРА. Брайан принадлежал к Временной ИРА, а следовательно, предпочитал войну переговорам и стремился всем вокруг доказать собственную правоту. Он «готовил» Питера в одиночку, чтобы представить руководству неопровержимые доказательства существования той силы, которая поможет им выиграть. А еще Питер был уверен, что проверку он прошел успешно. Возможно, не с точки зрения Ничегонеговори, кто будет спрашивать мнение трупа, но успешно. «Ты должен твердо знать, ради чего воюешь», — утверждал Ничегонеговори, и перед глазами мелькал мелкий шрифт его книг и плохо пропечатанных листовок, не шедших ни в какое сравнение с изящной каллиграфией волшебных писем. Питер ненавидел читать. Он смутно помнил рассказы о чужих ему людях, об ирландских бедняках, о налогах, о брате Ничегонеговори, который начал работать с четырнадцати лет. О людях, которые просто хотят быть свободными от тех, кто их угнетает. О людях, которые строят свой мир, хотя Питеру было плевать на самом деле, что это был за мир. В нем не было магии — не всякой ерунды, которую умела Алисия, а настоящей магии, для настоящих дел. После общения с Ничегонеговори Питер был уверен, что таковая должна существовать. Питер промок до нитки, но не обращал на это внимания, как не обращал внимания бродяга, заглянувший в проулок, на мальчика, стоявшего над трупом взрослого мужчины с неестественно вывернутой шеей. От кадыка мертвеца шли синюшные разводы, словно проступившие вены там, где их быть не должно, глаза были широко распахнуты, и дождь бил в них косыми струями, отчего на слизистой выступили тонкие красные полоски поврежденных сосудов. Ничегонеговори теперь полностью соответствовал своему прозвищу: опухшие синие перепачканные рвотой губы вряд ли смогли бы произнести хоть слово. С другой стороны, Питер еще не знал, на что на самом деле способна магия. Может ли она оживить вот такое? Или хотя бы подчинить себе, как куклу? Должна мочь, иначе зачем она вообще нужна? Для беспомощных фокусов, от которых уже тошнит? Сам Питер практически не помнил, как он сделал вот это всё, помнил только хруст позвонков и сиплый вскрик. Он словно смотрел один из своих увлекательных и жестоких снов, в которых одновременно хочется проснуться и не просыпаться никогда. В подобных снах он видел голых женщин с бесстыдно разведенными ногами, женщин от которых ему ничего не надо, но на которых так приятно и противно смотреть, смерти, бешеные гонки по пустырям и что-то такое, свидетелем чему он еще не был, но был уверен, что скоро станет — в Хогвартсе. Дождь смывал пузырящуюся на губах трупа красно-желтую вонючую массу, и бледно-розовые ручейки стекали по впалым щекам Ничегонеговори, смешиваясь с грязью и мусором закоулка. Питер сделал шаг назад, и роющийся в мусоре старик подозрительно уставился на него, но, заметив, что Питер всего лишь пытается отмыть в луже носки испачканных чужой рвотой кроссовок, вновь вернулся к своим поискам. Ничегонеговори иногда называл Питера трусом, но Питер был кем угодно, только не трусом. А теперь он был тем, кто способен постоять за себя. «Мужчина должен гордиться своими шрамами, ублюдок, — прошептал Питер. — Гордись». Глава опубликована: 24.05.2017