Он был хорошим человеком

Через два дня Альбус обнаружил Геллерта на заднем дворе у совятни — там, где ранее располагался печально известный макет Сорочьего тупика — теперь Геллерт с завидным увлечением чертил карту окрестностей Годриковой Впадины, раскрашивая зоны в зависимости от вероятности обнаружения того или иного Дара Смерти. Заметив Альбуса, он поднял голову, буркнул «Привет» и подвинулся, освобождая место перед картой. Казалось, ему несколько неловко, хотя в отношении Геллерта никогда ничего нельзя было знать наверняка. Альбус, успевший за прошедшее время обдумать каждое из сказанных Геллертом в тот вечер слов и подготовивший не один десяток уточнений и опровержений, которые необходимо было поведать свету, какое-то время просто рассматривал Геллерта, а потом молча сел рядом с ним и взял перо. Говорить не хотелось, тем более, Альбус был уверен, что именно в этом случае Геллерт не дослушает до конца. Порой вообще казалось, что его способность к восприятию ограничивалась одной третьей ударной строфы от произнесенной фразы, а дальше он поправлял галстук, разглаживал пальцами стрелки на брюках, ходил по комнате — в общем, всеми силами давал понять, что запнувшийся на неудобном слове собеседник ему совершенно не интересен, а сведения, предполагавшиеся к оглашению, давно известны. Свои непрекращающиеся поиски Даров Смерти Геллерт теперь называл «исследованием, на которое ранее никто не отваживался». Альбус не спорил, так как Геллерт, вроде бы, говорил правду. Никто не отваживался. — Как ты думаешь, чисто теоретически, если бы тебе в руки попали Дары Смерти, — начал Геллерт и сделал паузу, явно ожидая немедленно последовавшего от Альбуса насмешливого: — Чисто теоретически? Ну, разумеется... — Если бы тебе в руки попали... нет, если бы тебе пришлось бы выбирать между Дарами, что бы ты выбрал? На мгновение Альбус представил себя с Бузинной Палочкой в руке, но, посмотрев в глаза Геллерту, словно бы против воли произнес: — Воскрешающий Камень. — Хм, — отозвался Геллерт и, казалось, он был разочарован. — Это довольно предсказуемо, но всё же... — Если бы я выбрал Палочку, ты бы попытался ее у меня отобрать, — резко ответил Альбус. — Несомненно, — важно кивнул Геллерт и заставил рассыпанные по трансфигурированному из бревна столу листы вспыхнуть ледяным пламенем. — Так в этом же самый смысл. Все самое интересное, ты не находишь? — Думаю, отобрать — это не всегда самое интересное, — Альбус прошептал заклинание, и черный пепел взметнулся куда-то к кронам деревьев, где его подхватили воздушные потоки. — Смотря у кого, — ответил Геллерт насмешливо. — У младенца леденец — пожалуй. У Альбуса Дамблдора Бузинную Палочку — самое то. — Еще немного, и я решу, что ты мне бессовестно льстишь, — Альбус тоже не удержался от улыбки. Геллерт не ответил. Зато они, пусть не слишком плодотворно, но весьма активно обсудили возможные пути наследования Бузинной Палочки, разумеется, только в теории, рисуя в воздухе весьма неполное генеалогическое древо Певереллов. Как выяснилось, Геллерт уже знал наизусть те крохи информации, которые смог выяснить. Он даже побывал на могиле Игноциуса, но единственный дом, который он смог определить как когда-то принадлежавший внуку Певерелла-младшего, либо оказался не тем домом, либо на самом деле был разрушен, а следы потомков владельца Мантии-невидимки затерялись в веках. — Вот где ты шляешься, пока на мне брат и Ариана, — ревниво заметил Альбус и тут же покраснел, осознав, как прозвучала его фраза. — Я занимаюсь делом, — весомо ответил Геллерт, словно бы не заметив двусмысленности. — В отличие от некоторых. Делом, которое могло бы помочь нам с тобой создать нечто новое, изменить соотношение сил, помочь магам. Разве тебе бы не хотелось этого? Альбус не ответил, да, казалось, не слушал, Альбус считал пуговицы на расстегнутом пиджаке Геллерта, словно в их количестве скрывалась самая важная постоянная магического мира. Нельзя сказать, что теперь все противоречия были сняты, но, по крайней мере, при слове «магглы» Альбус уже не делал стойку, как охотничий пес, а дискуссии на темы вроде применения маггловского ресурса для разрешения наиболее серьезных магических задач — в теории, разумеется, все только в теории — не заканчивались травмами разной степени тяжести у участников. — Я согласен с тем, что позиция магического мира в отношении магглов как минимум не сбалансирована, — как-то за обедом рассуждал Альбус, наливая себе третий бокал вина, правда, сильно разбавленного водой, — отрицать потенциальную угрозу... — Угрозу? — на кухню заглянула Батильда. — Угрозу? Я не узнаю тебя, Альбус: что так подействовало — мое вино или мой племянник? — Это из-за свежего воздуха, — подал голос Геллерт, и тут же кухонное полотенце с неожиданной силой хлестнуло его по руке. — Будь добр, закрой рот! Что за манеры у нынешней молодежи — перебивают старших, кидаются из одной крайности в другую, пьют вино, макают хлеб в соус... — Я не... — начал Геллерт, но заметив приближающееся полотенце, замолчал. — Я жду гостей к вечернему чаю. И думаю, тебе, Альбус, будет полезно с ними поговорить. Загляни к нам часов в восемь, сделай милость? — Что еще за гости? — спросил Альбус, когда Батильда ушла, демонстративно забрав со стола соусник и бутылку. — Понятия не имею, — хмуро ответил Геллерт, брезгливо стряхивая с пиджака капли, упавшие на него с полотенца Батильды. Альбусу меньше всего хотелось говорить с какими бы то ни было гостями, и он твердо решил, что вечером обязательно начнет помогать Аберфорту готовиться к пересдаче по трансфигурации. Всего-то «морская капуста — в морскую свинку», [36] простейшая и безопаснейшая формула, но кое-кто и тут умудрился проявить свои выдающиеся таланты — говорят, в Хогвартсе еще долго видели грызунов с кочаном вместо головы. Ну, или ему придется сидеть с Арианой — в последнее время Caliginosa особенно упорно отвоевывала позиции. Безусловно, придется сидеть с Арианой — какие уж тут гости. Мама бы сама попросила его остаться дома. Да и отец тоже — он вообще частенько выговаривал Альбусу, дескать, тот предпочитает уткнуть нос в книжку, а брата и сестры будто и на свете нет. Мама говорила: «Да отстань ты от него!», но отец никогда не отставал — он хватал Альбуса в охапку, сажал к себе на плечи и сообщал, что с этого дня все книги сжигаются, а плохие сыновья живут на шкафу без права слезать вниз, если только по понедельникам, когда мама разрешит. Альбус захлебывался от смеха, а вокруг них, радостно визжа, носились Аберфорт с Арианой — «верни нам братца, верни!». Все заканчивалось общей свалкой, отец рычал и кусал за пятки зазевавшихся под бесконечные «Папа, пожалуйста, еще!» и «Персиваль, прекрати, мальчишек теперь не утихомирить!». В общем, неудивительно, что без пяти восемь Альбус стоял на пороге дома Батильды в галстуке и начищенных ботинках, и дверной молоток уже полз к притолоке, чтобы легонько стукнуть его дужкой в щеку, как обычно делал, приветствуя старых друзей. Батильда еще не вернулась — она вообще не очень-то следила за временем и ее «загляни к нам на чай часов в восемь» вполне могло оказаться «к обеду лучше бы вскопать все грядки, я на тебя рассчитываю». Дверь Альбусу в конце концов открыл Геллерт, не отрывая взгляда от вороха каких-то бумаг про истинное лицо Смерти — по крайней мере, так показалось Альбусу — и через несколько минут оба забыли про все на свете, кроме грустной, но весьма поучительной истории о трех братьях. Они не слышали ни стука кнокера, ни скрипа открываемой Батильдой двери, ни даже «Джентльмены, вы не поможете нашему гостю раздеться?» — Тебе не кажется забавным, что Мантия-невидимка дает возможность обмануть Смерть, выдав давно мертвого за еще живого, — говорил Геллерт, — и — позволим себе это допущение — спрятав живых среди мертвых? Вспомним наш случай в Насыпном Нагорье — кто-нибудь, собственно говоря, засвидетельствовал смерть этих троих несчастных? Кто-нибудь вообще видел их мертвыми? — Я видел, — сказали из-за серванта. — Я присутствовал на месте... преступления. Я аврор, если позволите, и нам по долгу службы... Аврор Перкинс подслеповато щурился и никак не мог попасть ногами в тапочки, а Батильда не давала никому опомниться. — Альбус, будь добр, найди вазу для букета. Колокольчики, герань — чудесный выбор, а как пахнет! Геллерт, милый, сможешь организовать нам жаркое и побыстрее? Ну, шепни пару слов духовке, ты ведь уже взрослый! Надеюсь, джентльмены, вы рады гостям так же, как и я. С Альбусом мистер Перкинс уже знаком, а это мой племянник — поверьте, он хороший человек. Альбус чуть не выронил вазу — скорее, из-за последней фразы Батильды, а не из-за появления Перкинса. — Вы видели их мертвыми? — Джентльмены, разве можно так сразу набрасываться на гостя? Давайте сначала поужинаем, а потом вы вдоволь сможете наговориться о мертвых и живых. Насколько мне известно, срок молчания истек как раз на днях? Альбус никак не мог избавиться от ощущения, что, призывая всех к спокойствию и ужину, Батильда на самом деле лишь накаляет обстановку — умышленно и не без удовольствия. — Какого молчания? Перкинсу, похоже, приходилось хуже всех: он так и стоял возле серванта в одном тапочке, и каждое «Ну проходите, садитесь! Вам с бергамотом или молочком?» оказывало парализующее действие на его волю. Альбус подумал, что ближайший год Август Перкинс ни к бергамоту, ни тем более к молочку не притронется. — Может, вишневой наливки? Да, как же я сразу не догадалась — глупая старуха. Все, что вам сейчас нужно, Август, — это чай с вишневой наливкой! — Есть определенный срок, в течение которого — Батильда, ну какая вы старуха, — в течение которого аврор не может делиться информацией о преступлении — ни с кем посторонним, включая родственников преступников. Это, конечно, в интересах правосудия... То есть, я не хочу сказать, что родственники преступников — это посторонние, то есть, наоборот, вы не посторонние... То есть, ваш отец не преступник, но вы родственники... то есть, нет, все не так. — Он имеет в виду, — с ехидством произнес Геллерт, до этого не проронивший ни слова, — он имеет в виду, что сегодня мы узнаем всю правду о преступлении века. — Разве есть что-то, о чем вы не знаете? — нервно спросил Перкинс. — Мистер Дамблдор, я прошу прощения, он вступился за Ариану, но слишком уж... жестоко. И на допросе перед слушаньем не высказывал сожаления. Я прошу прощения... Альбусу захотелось встать и выйти, но Геллерт, который, казалось, понял его намерения, протянул вазочку с вареньем, которую тот не просил, и задумчиво поинтересовался: — В газетах писали о гибели трех магглов, но откуда же тогда взялся некий Питер Джеймс, чья юность прошла в окрестностях Нагорья и который совсем недавно женился на Элеоноре Раймонд, дочери пастора Раймонда? Они отпраздновали ее в новом доме, Вишневый переулок — совсем близко от Сорочьего. Ничего странного — Обливиэйт помогает не обращать на такие вещи никакого внимания. — Двое погибших, — перебил его Перкинс — он, в конце концов, не выдержал натиска Батильды и все-таки выпил чая с каплей вишневой наливкой — вернее, судя по пропорциям, это была скорее вишневая наливка с каплей чая. — В газетах перегнули палку. То есть один был серьезно ранен, но не погиб. Но его звали не Питер. То есть, не так, одного из трех на самом деле звали Питер, но тот, который Питер, как раз погиб. Я лично... Послали двух авроров — засвидетельствовать. — Поменьше читайте маггловские газеты, молодые люди. — резюмировала Батильда. — А вообще, интересно было бы разобраться... И они стали разбираться: подкрепленный новой порцией чая Перкинс написал на салфетке имена участников событий того вечера — Питер Джеймс, Генри Митчелл и Джеймс... — ...фамилию я запамятовал. Вот этот выжил. Я еще думал, надо же — пареньку по имени Джеймс повезло, а пареньку по фамилии Джеймс — нет. — Аборты, — пробормотал Альбус, помешивая ложечкой янтарное варенье. — Доктор Джеймс Свенсон, ныне пребывает в местах лишения свободы... Значит, я правильно решил, что хотя бы эти изыскания не требуют перепроверки. — Что? — спросила Батильда, не обращаясь ни к кому конкретно, но глядя на Геллерта. — Легко запутаться, когда меняешь документы? Геллерт промолчал, но Альбусу показалось, что тот сейчас встанет и выйдет из комнаты, поэтому он предупредительно протянул ему вазочку с вареньем. — Зачем вы это выясняли? — удивился Перкинс. — Но если даже вам так было необходимо это знать, я мог бы вам так все рассказать. Альбус, я же предлагал любую свою помощь! — Нам не нужна от вас никакая помощь, — ответил Альбус тоном, слишком похожим на обычный тон Геллерта. — И кроме того, — добавил Геллерт, — всего трое суток назад еще не могли. Еще есть работник Адмиралтейства. — О котором я бы с тобой отдельно поговорил, — Альбус все-таки отпил чая, не чувствуя, впрочем, вкуса, а сам подумал, что ему нужно было просто проверить документацию, которую ему предоставлял Геллерт, и на этот раз — на предмет чар, изменяющих написанное. А лучше самостоятельно съездить в библиотеку, лично посетить муниципальный совет, пообщаться... В общем, сделать все то, что он планировал сделать уже давно, и пресечь этот кошмар в зародыше. Это было такое фиаско, из-за которого Альбус бы, пожалуй, навсегда завязал с любой исследовательской деятельностью. Молча, без соплей. Возможно, только непосредственно в момент фиаско, но завязал. Геллерт же только пожал плечами, будто бы это не тщательно выстроенная теория только что рассыпалась к чертям, а всего лишь Батильда отругала его за то, что он макает хлеб в соус, пьет чай, не вынимая из чашки ложечки, или сбивает Альбуса с пути хорошего человека. Батильда же, против обыкновения, не пыталась вмешаться в ставшую напряженной беседу, а вела какой-то только ей доступный диалог, что-то шепча в кусок морковного пирога. — Значит, все на самом деле просто, и мистер Дамблдор просто оказался достаточно близко, чтобы вступиться за дочь? — уточнил Геллерт. — Странное это было дело, — ответил Перкинс, не поднимая взгляда от своей чашки с почти не тронутым чаем. — На самом деле Персиваль большую часть вечера провел у меня. А мы с дочерями жили... живем на другом конце Нагорья. Когда Персиваля допрашивали, я был в Аврорате. Он рассказывал, что было светло, в тот момент, как... вы понимаете. Когда он вышел от меня, уже сгущались сумерки, пока бы он добрался... Видите ли, у нас в городке, как и здесь, много магглов, никто не перемещается недоступными им способами без крайней необходимости, а Персиваль не мог знать про такую... необходимость... Но чтобы нанести повреждения, которые... Простите, не застольная тема, но я их видел. Он бы просто не успел. Трое мальчишек, двоих насмерть. При свете дня — возможно. Надо было стоять очень близко и... очень разозлиться. Хотя я бы тоже очень разозлился, если бы тронули кого-то из моих дочерей. — Вы что-то путаете, — заговорил Альбус, глотком чая смочив пересохшее горло. — Мама бы не отпустила Ариану так поздно на улицу. Даже в сад. Ей же было пять лет! — Да, с Арианы глаз не сводили, — покладисто согласился Август, отдергивая руку от убегающего пирожного. — Знаете, это раннее проявление стихийной магии. Дети становятся неуправляемыми. Я вот считаю, что было бы хорошо, если магия пробуждалась только к началу обучения в Хогвартсе. А то все эти лишние хлопоты. Ариана всегда была девочкой нелюдимой, а ее силы... Гулять в одиночестве ей вообще не следовало. Потом только хуже стало, конечно.... — Неужели? — проговорил Геллерт, который, казалось, задумался о чем-то своем. — Это все очень интересно. Никто не заметил, как Батильда взмахнула палочкой, но чашка в руках Геллерта вдруг обратилась в большую надутую жабу и, издав неопределенный, но весьма громкий звук, соскочила со стола, заставив беседу прекратиться. Альбус торопливо откланялся, сославшись на необходимость присматривать за сестрой и помогать брату в подготовке к экзаменам, и никто не напомнил ему, что экзамены случатся почти через год. На этот раз Геллерт не пробовал его удержать, а Перкинс, казалось, и вовсе забыл о существовании собеседников, развлекаясь тем, что превратил жабу в некое подобие каппы с блюдечком чая на макушке и теперь наблюдал за тем, как та атакует кусок пирога, пытаясь чай не расплескать. [37] Альбус на самом деле почитал Ариане, потом заглянул в комнату, где занимался Аберфорт — тот поспешно спрятал под стол какую-то книжку, и, судя по изображению стада коз на обложке, это был явно не учебник трансфигурации, затем услышал скрип садовой калитки и минут пятнадцать удерживал себя от желания выйти из дома немедленно. Через пятнадцать минут он бросился на задний двор почти бегом. Геллерт, конечно же, был у совятни — на этот раз скоблил перочинным ножом одну из выступающих досок, и падающие крошки дерева прямо в воздухе вспыхивали, а затем исчезали в темноте. О цели производимых манипуляций Альбус решил даже не задумываться, но все же выразил надежду, что сегодняшний вечер — и без того насыщенный событиями — не закончится пожаром. Но, если Геллерту так хочется полюбоваться на пламя перед сном, то он может пойти домой и поджечь собственную кровать. И подкинуть в костер уцелевшие газетные вырезки, если таковые остались, конечно. — Это не огонь, — сказал Геллерт, — это «щепки в светлячки». Я вывел формулу еще на третьем курсе. — Пока тут только щепки от моей совятни, — констатировал Альбус, — и ни одного светлячка, как ты сам можешь заметить. — Наверное, доски плохие, — он держался как обычно — холодно, отстраненно и совершенно спокойно, даже слишком спокойно для человека, которого час назад прилюдно поймали на лжи — причем лжи весьма низкого качества. — Доски плохие? Ни тени смущения, хотя бы мимолетной, ни раскаяния, ни сожаления — ничего. Альбус не ждал объяснений или оправданий, ему хватило бы и пустяка: слегка дрогнувшего голоса, неверной интонации — но не прежней наглой ухмылки, рассудительного, чуть свысока, — тона и грубейших ошибок в элементарном заклинании трансфигурации. Струна, соединявшая череп и солнечное сплетение, лопнула. «Caliginosа», — успел подумать Альбус, и впервые он не имел ничего против. — Знаешь, у тебя почти получилось, — впоследствии эта фраза служила для студентов Хогвартаса сигналом немедленно провалиться сквозь землю или, в крайнем случае, покинуть аудиторию. Ведь с нее начинались наиболее едкие и самые разгромные критические отзывы профессора Дамблдора, который, как известно, вообще редко кого-либо критиковал. — У тебя почти получилось — я не о щепках, щепки безнадежны — расчет изначально неверен. Я... о той истории. Ты все сделал правильно. Ты ведь не мог знать, что Батильда вызовет Перкинса. А не явись сюда Перкинс.... — послушай, ты хочешь сделать дополнительные окошки в совятне? — Когда ты понял? Отключить рекламу — Понял — что? Перочинный нож в руке Геллерта наконец-то замер, но Альбус был великодушен: — Адмиралтейство. Наш Джонни Доу поступил на службу в аппарат третьего морского лорда, ведь так? Ты сам показывал мне заметку в газете с поздравлениями — и фотоиллюстрацию — блестящий молодой инженер, твердая рука и вера в систему Саймондса. Небольшая проблема возникает, если присмотреться к картинке — он стоит возле входа в здание, практически закрывая вывеску — но первую букву разглядеть можно — и это буква «С». Мне очень жаль сообщать тебе об этом, Геллерт, но должность сюрвейера был упразднена лет тридцать назад. Джонни мог бы сделать головокружительную карьеру в штабе Контролера флота. У сюрвейера, скорее, всего, служил его отец... Да-да, я читал не только те статейки, что ты мне подсовывал. Ты все время твердил, чтобы я думал, и я начал думать. У тебя отлично получилось изменить иллюстрацию, но ты забыл одну деталь..... Что ты так на меня смотришь? На самом деле, Геллерт на Альбуса вообще никак не смотрел. Он отвернулся и снова принялся скрести стену совятни. — Скажу честно, одно время я в тебе сомневался, — Геллерт снова принялся скрести стену совятни, — и сейчас понимаю, что мои сомнения оправданны. Эта, как ты говоришь, «ошибка» была допущена специально — для идиотов вроде Перкинса, чтобы было чем их занять. Я надеялся, что ты меня удивишь. — Удивлю? — Откуда эта манера пере.... — Геллерт не закончил фразу, потому что Альбус взял его за плечи, развернул к себе и попытался поцеловать. По правде сказать, он не слишком заботился о том, было ли это удивительным — но это, определенно, был мир на кончике пера. Геллерт поначалу отшатнулся — в его взгляде читались отвращение и испуг, но почти сразу сам едва не задушил Альбуса в объятиях. Буквально через час статус-кво был восстановлен: — Ты превращаешь неживое в живое, да? — Альбус чертил в воздухе формулы. — Значит, лучше ко всем коэффициентам использовать вот такую поправку. Это не точно, это мои допущения, но все-таки. — Отобрать Бузинную Палочку у Альбуса Дамблдора, — мечтательно и довольно сонно отвечал Геллерт, — отобрать Бузинную Палочку у самого Альбуса Дамблдора... Конечно, в конце никакие щепки не стали светлячками — Геллерт заснул у Альбуса на плече, как кукла, на полувздохе, полуслове. Как Ариана. «Письмо о зачислении в Хогвартс? Высший балл на первом же экзамене? Танец с симпатичной девочкой на Рождественском балу? Да черт тебя возьми, может быть, уже сделаешь милость и поделишься подходящим для Патронуса воспоминанием?!» Обычно вывести Батильду из себя можно было, лишь посадив часоль на грядки для маревки. И, возможно, Альбус бы решил, что это такая насмешка судьбы — считать воспоминанием для Патронуса нечто подобное, после всего, что случилось. Но еще смешней было бы рассчитывать, что Геллерт станет поступать иначе, ведь тогда он перестанет быть Геллертом. Это ведь хорошо, что рядом с Геллертом Альбус, у которого не так-то просто «отобрать Бузинную Палочку». При этой мысли Альбус улыбнулся и, стараясь не потревожить спящего, осторожно взмахнул рукой. — Экспекто Патронум... Заклинание было произнесено слишком тихо, а взмах палочкой из-за неудобного положения получился не слишком выверенный, и поначалу с палочки лишь посыпались искры, похожие на светлячков. Альбус успел подумать, что это будет совсем глупо, если его Патронус окажется светлячком, останется только стыдиться собственного Патронуса. — Экспекто Патронум! Ну же! — Что ты делаешь? — Геллерт сонно моргнул, а затем зажмурился, потому что в глаза ему ударил яркий свет, и с кончика палочки Альбуса сорвался дымный отпечаток пожара. — Саламандра? — тут же заинтересовался Геллерт, резко садясь прямо. Мимо них пронесся полупрозрачный силуэт Феникса. — Мне эта чушь вообще не дается, — пробормотал Геллерт, резко, за ворот, разворачивая Альбуса к себе. — И ты слишком многого от меня хочешь, пожалуй, но... — добавил он, словно это Альбус попытался притянуть его для поцелуя. — Но черт с тоб... да что ж она опять так орет?! Ариана горько рыдала, держа в руках мертвую птицу: — Я хочу, чтобы она пела! Почему она больше не поет?! Ариане было не объяснить, что птицы со свернутыми шеями не поют. Как объяснить концепцию смерти сумасшедшей, которая сначала убивает стихийной магией, а потом даже не в состоянии понять... Альбус шокировано посмотрел на так и не отодвинувшегося от него Геллерта и машинально взял из рук Арианы тельце малиновки. «Странное это было дело», — зазвучал в голове голос аврора Перкинса. «Он бы просто не успел». «При свете дня». — Я тебе этого даже не говорил, заметь, — произнес Геллерт, и в его голосе слышалось торжество. — Она не могла, ей же еще шести не было. — При том, что ваш идиот Перкинс все никак не мог произнести вслух мысль о том, что она всегда была сумасшедшей? — поинтересовался Геллерт. — Он не собирался говорить подобного, ты бредишь. — Мы с тобой слишком похоже мыслим, чтобы ты этого не заметил. Что надо было сделать с ребенком, чтобы он вел себя так, как ведет себя сейчас она? Альбус, я не посторонний, я общался с твоей сестрой на протяжении недель, мы оба видим, что ее состояние ухудшается день ото дня. Год от года, если уж быть верным. Собираешься так и жить дальше? Принося ей в жертву все, что у тебя есть? Как твой отец, который, вполне возможно, взял на себя ее вину? — Ты это говоришь, потому что предыдущий вариант не сработал? — Я это говорю, потому что не хочу позволить тебе сгнить там, где тебе не место, — ответил Геллерт, попытавшись все-таки подкрепить сказанное поцелуем. Ему это даже почти удалось, но тут их прервал злой голос Аберфорта: — Что и требовалось доказать. Хоть бы ребенка постыдились, извращенцы! «Ребенок» в лице Арианы вряд ли осознавал, что именно стыдное при нем делали. В тот момент она упорно исследовала окрестности совятни, надеясь найти птичку взамен той, что больше не поет. — Убирайся отсюда! — Аберфорт наставил палочку на Геллерта, который лишь насмешливо фыркнул. Продолжение этой сцены Альбус крайне редко досматривал в Омуте памяти. Иногда лучше не знать, что случилось на самом деле. Без Омута же саму сцену он помнил крайне плохо, словно разум защищался. Он помнил, как смутился, пытался оправдаться и выпроводить Геллерта, каким беспомощным тогда себя ощущал и чувствовал. И как посмотрел на него Геллерт в тот момент, когда, заявив Аберфорту, что они с Альбусом лучше знают, что нужно Ариане и заберут ее с собой, не встретил от Альбуса поддержки. Посмотрел, словно случилось что-то непоправимое. Когда Аберфорт отлетел от удара заклинания Геллерта, Альбус встал между ними. Аберфорт из-за его спины продолжал кричать обидное, словно теперь его мозг поразила Caliginosа, и Геллерт, увидев, что Альбус стоит напротив него, поднимая руку с палочкой и закрывая собой брата, жестко усмехнулся и ударил первым. А умница Ариана, словно проснувшись, совсем как в тот раз, когда принесла им лед, попыталась вмешаться, встать между ними. Альбус всегда подозревал, что это именно его срикошетившее заклинание попало в нее.