За три дня до Рождества

***

- Теперь-то куда, доктор, домой? - Обернулся, перекрывая свист ветра Пахом Игнатьевич, и Милц ответил, сбрасывая тяжелую, засыпанную снегом, накидку: - Нет, едем на окраину. Он запомнил адрес моментально. Он знал этот дом, знал, что его время от времени сдают приезжим и облегчение почувствовал еще тогда – в пропитанном беспокойством лесном доме.       В этом доме не сдавали комнаты, он был слишком мал для этого – в две комнаты, столовую и кухню, но именно это и привлекало жильцов. Съем стоил недорого и в то же время не создавал неудобства в виде постоянно любопытствующих соседей или хозяев. Время для визита было более чем странное – начало шестого – уже не ночь, но и утром это было назвать трудно.       С погодой тоже происходило нечто странное – то налетал ветер, превращая медленно кружащиеся, белые хлопья в метель, а через пару минут все снова обращалось в полный штиль и эти медленно и осторожно кружащиеся в воздухе снежинки напоминали о приближении Рождества.       Эти странные думы доктор Милц думал на крыльце, не решаясь стукнуть дверным кольцом. Пахом Игнатьич подъехал впритык и он, наконец, сбросил этот неудобный, тяжелый тулуп в сани. Доктор оценил удобство санного транспорта, но сейчас чувствовал себя не в своей тарелке – каким-то нелепым почтовым курьером. Это, внезапно пришедшее в голову сравнение, вызвало раздражение, и он решительно взялся за кольцо, но стукнуть не успел – дверь открылась сама. Дверь в этом доме, как и на заимке Ермолая, отпиралась по крестьянски – внутрь и Александр Францевич от неожиданности едва не оступился. В приоткрытую дверь кто-то выглядывал, рассмотреть что-то в темноте доктор не смог, но смог высказаться, ощущая, что просто дико, чертовски дико замерз: - У меня записка от Анны Мироновой.       Дверь распахнулась, и позади, послышался свист полозьев – Пахом, как было условлено, отбыл домой. Александру Францевичу больше всего на свете сейчас хотелось домой – войти в теплую, уютную гостиную, неспешно вытянуть рюмку коньяку и лечь спать. Ему надо было поспать хотя бы пару часов до того, как он приступит к очередному заковыристому делу – тело Нины Аркадьевны Нежинской должно было оттаять в естественных условиях. При первичном осмотре, он уже установил причину смерти – шея была сломана одним сильным и резким движением, но убедиться в этом и составить отчет следовало по всей форме. - Что же вы, входите, не стойте же на ветру!- невидимая в сумраке рука цепко ухватила за рукав и буквально выдернула его с крыльца – Вы спите на ходу? – Это было сказано иронично. Голос был необычным – низким, грудным и в то же время мягким и легким.       Сочетание показалось странным, тон был насмешливым, и раздражение подступило снова – на сегодняшнюю ночь странностей для него было достаточно, и он буркнул в спину движущейся впереди фигуры: - Представьте себе, сударыня, я устал, банально устал, прочтите записку и если что-то непонятно, спрашивайте, я объясню.       Он постарался унять раздражение и, к концу фразы это почти получилось – эта незнакомая женщина была не виновата в том, что все так скверно обернулось и визит в столь ранний час, тоже не давал ему повода вести себя неподобающе. Он уже пожалел о том, что сказал, о том, что слетевшая с губ жалоба звучала нелепо и не к месту, но слова уже были сказаны. Все эти мысли он додумывал, уже прикусив язык, отдав письмо и шагнув в гостиную.       Здесь, похоже, кому-то тоже не спалось – горели свечи, в камине весело потрескивали дрова, а в большом, уютном кресле лежала раскрытая книга и сброшенный плед. Гостиная оказалась неожиданно уютной для съемного жилья, и доктор с удивлением оглядывался по сторонам, с каждой минутой ощущая, что мысли текут все неповоротливей. Здесь, в тепле и уюте, подступила сонливость – усталость брала свое – с того момента, как он утром поднялся с постели, прошли уже почти сутки и мысли о сне были единственным, о чем он мог сейчас мечтать. Позади, послышалось шуршание, и тот же ироничный тон легко произнес: - Вы так и будете стоять посреди комнаты, снимите уже пальто, вы походите на статую. Раздражение вернулось, он обернулся, и сдержаться не получилось, слова слетели быстро, как метельный снег: - Вы точно прочли все? Да я устал, как собака, сутки на ногах и ваша ирония… - закончить он не смог. Слова застряли в горле, как только он взглянул в лицо ироничной даме. Женщина стояла прямо, гордо приподняв голову, темные глаза смотрели с вызовом и Александр Францевич не понял своих ощущений.       Всю левую половину тонкого лица, перепахав нежную кожу, пересекал неровный, уродливый шрам. Извиняться было немыслимо, продолжать в том же тоне, чудовищно, в голове смешались стыд, смущение, отвращение к себе, что-то еще, не имеющее названия и он очнулся, только ощутив сильный, хлесткий удар по запястью. - Вы что себе позволяете?! Этот возмущенный окрик привел в чувство, и он понял, что натворил – запутавшись в своих ощущениях, он не заметил, как рука неосознанно потянулась, и кончики пальцев коснулись теплой кожи. - Сударыня, простите, бога ради, это…профессиональное, поверьте, совершенно машинально, я просто устал, у вас здесь тепло и, видимо я… Он нес всю эту чушь, не понимая, как такое могло произойти, и разум подсказал единственное логичное оправдание – Я, видимо… - Вы спите на ходу, доктор – кивнула дама без тени иронии, и Александр Францевич поразился – она поняла без слов и неразрешимая проблема разрешилась мгновенно и просто. Женщина уже отвернулась к камину, подбросила туда полено и, не оборачиваясь, спокойно добавила – Сейчас я сварю кофе, и мы поговорим, вы…раздевайтесь и располагайтесь, я скоро. С этими словами она развернулась и, легко ступая, вышла из гостиной. Доктор посмотрел вслед удивительно прямой, стройной фигурке и мысль прилетела совершенно странная – А почему бы и нет? ***       Зной сводил с ума, и он шел к дому, старясь держаться в тени – жара была невыносимой. Легкий ветерок пролетел вдоль мостовой, остужая горячую кожу и это легкое дуновение, вызвало улыбку – настроение улучшалось с каждым шагом. Он шагнул за ворота, взглянул на лужайку и увидел то, от чего улыбка мгновенно вернулась снова Анна сидела на качелях и смотрела прямо на него. Он прибавил шаг, ощущая теплое, светлое чувство, которое при виде ее милой улыбки, приходило всегда. Тонкая рука отпустила цепь, взлетела, и он уже было протянул руку, в желании перехватить хрупкое запястье и почувствовать под губами нежное тепло, как звонкий звук бьющегося стекла, заставил обернуться. В лицо полетел мелкий, колючий снег, ветер закружился вокруг, ударив сильно и больно, и тонкая фигурка в белой, длинной рубашке покачнулась и взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Он метнулся в желании подхватить и руки ощутили пустоту. Сознание разбилось о разочарование и мгновенно подступивший страх. Боль разливалась все острее, все вокруг закружилось и спуталось, туманя очертания и превращая их в зыбкий сумрак и теряя остатки самообладания, он волчком закрутился на месте и позвал – Анна!..       Своего крика он не услышал, но услышал иное – очень знакомый, тихий, уютный звук. Боль так и не ушла – где-то слева тупо и постоянно ныло и этот, пришедший из ниоткуда, звук, странным образом совпадал с болью – пульсируя и отдаваясь под ребра. Было тепло – домашним, живым теплом – снег, ветер, все это было лишь сном и это первое, неясное понимание, внезапно вызвало тревогу – перед внутренним взором возникла тонкая фигурка. Длинные, распущенные волосы качнулись тяжелой волной, руки взметнулись в желании сохранить равновесие и ощущение пустых, подхвативших пустоту, ладоней, ударило страхом. Пальцы потянулись, смахивая со лба холодные, крупные капли и отгоняя морок, и медленно приходящее в себя сознание попыталось оценить ощущения.       На плечо что-то легко, но постоянно давило, рука скользнула вниз, прикоснулась к холодным, тонким пальчикам. Это ощущение мгновенно включило разум и он смог вслух произнести то, что беззвучно кричал там, в пугающем, темном мороке. Пальцы под ладонью не шевельнулись, и их пугающий холод мгновенно вернул страх. Забытье и реальность спутались, но ощущение холода не уходило, оно было таким же реальным, как тиканье ходиков. Теперь он узнал этот звук и понимание того, что все это реальность – ударило.       Боль – пульсирующая и разливающаяся все острее, уже не волновала – страх, беспокойство и непонимание смешались между собой, и он попытался шевельнуться и вытянуть свободную руку. Отнять ладонь он не мог – он не мог отпустить то, что почувствовал вместо пустоты, но вытянуть руку не получилось – что-то мешало этому и это, новое, непонятное ощущение заставило сознание очнуться.       Взгляд уперся в белеющий в сумраке потолок и пришли иные звуки – тихое, тонкое поскуливание, мерный, мягкий, странный звук чего-то еще и, осознав, наконец, что все, что он видит, слышит и чувствует – реальность, Яков резко повернул голову и в глазах потемнело не от боли – рядом, уткнувшись лицом в скомканный край серого солдатского одеяла, лежала Анна.       Мысли заметались, не находя в рассудке слов и громкий, ликующий лай ударил в уши. Пес подхватился с пола и заскулил, вскочив передними лапами на край постели и снова залаял, глядя уже в лицо.       Холодные пальцы не дрогнули даже от этих оглушительных звуков и мысли так и не пришли. Пришло понимание – простое и страшное, понимание того, что произошло что-то жуткое. Собственная боль словно испарилась – он перестал чувствовать ее и перестал думать об этом, об этом и о чем-то другом.       Руки дрожали, и когда ему удалось повернуть странно потяжелевшее тело, перед глазами поплыло – белеющее в сумраке лицо казалось неживым. Дрожащие пальцы никак не могли нащупать пульс на тонком запястье, нежная кожа казалась ледяной и в рассудке темной, пугающей, захлестывающей волной, начала разливаться паника. Пес все также надрывно лаял над ухом, и с губ слетело раздраженно и зло – Молчать!       Тишина на мгновение, оглушила, и снова послышался этот странный, мягкий, мерный звук. Теперь он понял, что это – пес стучал по полу хвостом. Эта мысль была первой – осознанной и облеченной в слова и Яков понял, что чувствовал все это время – растерянность. Он ненавидел это чувство – оно лишало контроля и рождало панику, но то, что происходило сейчас, он контролировать не мог.       Все эти мысли явились разом, за считанные секунды и злость на себя мгновенно утопила все, что пришло ранее. - К черту – это вылетело вслух, злобно и четко, переставшие дрожать пальцы рванули крючки на платье, не утруждая себя иным, высокий ворот откинулся, обнажив кожу, и Яков застыл, пытаясь уловить под пальцами движение. Сердце колотилось где-то высоко, не давая вздохнуть, и он закрыл глаза, напряженно вслушиваясь в свои ощущения. …Тишина давила на нервы, кровь застучала в висках, отдалась колокольным звоном, темнота, обступившая, было, со всех сторон, обратилась в сумрак и тихий, нежный голос произнес отчаянно и отрешенно: - Я люблю тебя…я умру без тебя…- прохладные тонкие пальцы скользнули, унимая жар, колокол ударил неимоверно высокой нотой, нежная рука соскользнула, забирая с собой боль и темноту, и губы шепнули, откликнувшись на сопротивление рассудка – Неет…нет!...       Толчок был легким и слабым и рассудок, вынырнув из морока, не поверил. Пальцы прижались глубже, и в ответ толкнулся уже более ощутимый, живой удар, затем, через время, еще один и еще, и, уже поверив, но не до конца осознав, Яков открыл глаза.       Светлее не стало, но ему показалось, что стало – радость плеснулась в сознании и, уже не отдавая отчета своим действиям, он наклонился ближе и позвал: - Анна….Аня…Анна Викторовна…       Ее личико в сумеречном свете казалось мертвенно бледным, кожа под ладонями была ледяной и мысль возникла логичная и ясная – Она просто замерзла, ей холодно, её нужно согреть и все …- мысль не закончилась, но стало легче.       Теперь, когда он попытался объяснить себе происходящее, можно было что-то делать, что-то, что могло помочь и взять все под контроль. Где-то там, в глубине сознания, мелькнула мысль о том, что объяснение, которое он выдумал – слишком простое и шаткое, но он моментально загнал эту мысль подальше и запер в самый темный угол. Сейчас ему нужно было это – пусть и шаткое, но объяснение всему. Это давало право на действия. Сейчас он не хотел и не мог вспоминать о том, что видел и слышал там, в странном, коротком мороке, пролетевшем за секунды, он не мог позволить себе усомниться и терять время на размышления.       Собственная боль вернулась еще тогда, когда колокол звенел, разрывая рассудок и душу, но тогда он не мог оценить всей сложности ситуации. Теперь – смог и то, что он видел и чувствовал, было кошмарным. Теперь, когда страх и паника отступили, стало понятно, что справиться со всеми сложностями будет непросто. Слева, под ребрами, разливалось болью и каждое движение усиливало ее, заставляя стиснуть зубы так, что свело скулы.       Пес на полу, застывший, словно статуя, ожил и, снова подступив к постели, заскулил. - На этот раз не так быстро – слова уже не путались, звучали тихо, но внятно, и то, что он сказал – поразило. Он вслух сказал о том, чего не помнил, но с этими словами вспомнил все – холод, ощущение ледяного пола под ногами и незнакомый, ошарашенный тон – Матерь божья, что за… Воспоминания завертелись в рассудке, налетая одно на другое, путаясь между собой, и он остановил это, ненужное сейчас, коротким и четким – Стоп. Выбраться из постели оказалось непросто, но через время все получилось и ступни коснулись пола. В голове плыло, очертания предметов смутно покачивались перед глазами и раздражение на собственную слабость, подступило вновь. Он словно физически ощущал, как уходит время, время на то, чтобы помочь. ***       Кофе оказался крепким, сладким, с необычным, но весьма приятным привкусом и он не удержался от вопроса, за эти десять минут уже забыв о том, что предшествовало всему этому, расслабившись и наслаждаясь теплом и вкусом: - Необыкновенный вкус, изумительный, что вы туда кладете? - Ничего особенного, молотый фундук, корица…вы проснулись?       Ответ поразил, разбудил расслабленный рассудок и мгновенно пролетевшая мысль о том, что утро оказалось еще более странным, чем ночь – поразила тоже. Александр Францевич с сожалением проглотил остатки кофе и взглянул в лицо напротив. Анна не предупредила его, она, ни словом ни обмолвилась о том, что эта ее, неизвестно откуда взявшаяся новая знакомая, имеет такой…- здесь мысли оборвались, ибо подобрать слово не получилось. - Расскажите мне все, где Анна? Она очень торопилась куда-то и была…очень обеспокоена, я полагаю, что-то случилось…из ряда вон? Не нужно представляться, Александр Францевич, оставьте это. Она снова, неким непостижимым образом, угадала его намерение, странным, легким жестом, показав, что вставать не нужно. Доктор с изумлением выслушал, и слов в ответ не нашлось, в ответ вылетел только вопрос, короткий и опасливый: - Что вы хотите знать?       Он внезапно засомневался и эти сомнения вызвали тревогу. Эта женщина была странной, не похожей ни на одну из тех, кого он когда-либо встречал в жизни. Ее странная ирония, манера держаться – гордо и независимо и даже ее внешний вид – удивлял. Она выглядела так, словно собиралась на светский раут – простое, явно без корсажа, серое платье смотрелось удивительно изящно, волосы – высоко поднятые, но спадающие элегантными прядями, были собраны словно небрежно, но было понятно, что это не так – все это придавало тонкому лицу аристократический вид. А звук каблучков говорил о том, что во всем эта дама стремится к совершенству. Все это не вязалось с тем, что об этой женщине он слышал от Анны и настороженность с каждой секундой усиливалась.       За этот год произошло много того, что научило доктора Милца быть осторожным, и внезапное доверие к незнакомым людям было последним, что он мог себе позволить. В темных глазах напротив, промелькнуло нечто необычное, Серафима кивнула коротко, словно самой себе, поднялась, и уже пошевеливая в камине угли, не оборачиваясь, тихо проговорила: - Всю историю. Я понимаю ваши опасения, доктор и вы имеете полное право не верить мне, мы незнакомы, но – она резко обернулась, и Александр Францевич вздрогнул при виде внезапно изменившегося лица – выражение было взволнованным. Исчез надменный излом губ, брови сошлись ближе, и она добавила иным, живым и взволнованным тоном: – Я не могу объяснить всего, возможно, позже, но…я чувствую свою вину перед этими людьми, я должна была приехать раньше, еще осенью, когда узнала…- она запнулась, отвела взгляд и ушла к окну. Там, за незадернутой шторой, занимался рассвет – серый и тусклый и тон, прозвучавший, был таким же – тусклым и серым: – И я не успела…Все могло быть иначе!       Это, последнее, прозвучало уже с отчаяньем, голос дрогнул, и доктор внезапно понял, почему Анна поверила этой странной женщине – она была искренней. Он не знал, что предпринять. Серафима - это странное имя, подходило ей. Была в нем какая-то скрытая сила, но он уже догадался, что имя это - не ее. Откуда пришла эта догадка и зачем, он не понял, но то, что рассказать о том, о чем она так настойчиво просила, придется – осознал.       Она так и стояла там, у окна, вцепившись и комкая пальцами край шторы и он не стал ждать, когда она обернется. Рассказывать обо всем, что произошло в городе за все полтора года этой истории, он не счел нужным, но когда задумался и начал говорить, рассказ вышел длинным.       Серые сумерки за окном посветлели, и договорил он уже нервно: - Я не мог дать ей гарантий, одному богу известно,…что там сейчас происходит… - Вы должны отвезти меня туда – услышал он снова тихий, но уже не отчаянный тон и поднялся, но возразить не успел. Она обернулась, оказалась очень близко, и темные глаза взглянули с мольбой: - Я должна быть там. Если…случилось самое страшное, Анне нужно участие, я это знаю, как никто, поверьте, а если нет – помощь. Я многое умею, вы удивитесь, доктор, но я справлюсь со многим не хуже вас. - То есть? – это вылетело спонтанно, в ответ на ее последние слова, которые прозвучали уже твердо и с неким вызовом. - У меня есть опыт в оказании помощи, я была сестрой милосердия и…за последние два года…у меня была обширная практика. - Сударыня, простите, что, вы о чем? – то, что она сказала, не укладывалось в голове, всего было слишком много, и этот вопрос прозвучал грубо, но неловкость не пришла – усталость подступила снова и это ее, последнее заявление сбило с толку окончательно. - Хотите, я поеду с вами, вы убедитесь сами, я знаю, куда вы спешите, здесь слухи распространяются со скоростью курьерского поезда…эта дама, что нашли почтовые служащие, фрейлина ее величества, она оттаяла? Можно сделать заключение? – Александр Францевич смотрел в это странное, горящее волнением, лицо и внезапно понял, кого эта женщина ему напоминала. Она очень походила на Анну Миронову. Они были совершенно разными внешне, но что-то настолько роднило их, что не заметить это мог только слепой. Их обеих объединяло главное - чистая, запредельная искренность, но не только это показалось похожим.       За эти полтора года Александр Францевич много раз наблюдал за тем, как замечая его или не замечая, говорили и общались друг с другом те, о ком сейчас он так беспокоился. Анна постоянно возражала Штольману и ставила его в тупик своим поведением или предположениями, а он изумлялся, раздражался и не понимал. Пять минут назад, освежая в памяти самые важные моменты, он вспомнил многое и сейчас этот странный разговор напомнил именно об этом – что-то неуловимо, но определенно было похожим. Эти мысли пролетели быстро и отогнали сон и усталость. Даже тревога за тех двоих, о которых он думал минуту назад, отошла на задний план, ее сменило нечто странное и не подходящее к моменту – интерес. Он взглянул внимательнее и решился: - Ну что ж, вы сами вызвались, в случае неуспеха пеняйте на себя, сударыня и не забудьте, к обеду вы обещали быть в управлении. - Я помню, вы…не пожалеете, поедем – она улыбнулась, эта странная женщина, улыбнулась первый раз за эти долгие полтора часа. Он кивнул в ответ, внезапно растерявшись и, уже глядя ей вслед, подумал, глядя на пламенеющие в камине угли: - Все странно и непостижимо… fatum est series causarum… ***       Сначала пришел запах – едкий запах догоревшего фитиля, керосина и теплого, нагретого стекла. Этот запах был похож на иной, кисло – сладкий, удушливый, напомнивший о страшном, вдохнуть не получилось и душа, блуждающая во мраке, испугалась снова.       Колокол уже не звенел странными, редкими и тягучими ударами и словно не было ничего – ничего, кроме этого мерзкого, удушающего запаха тления. Темнота обступала со всех сторон – плотная настолько, что казалось, ее можно осязать и внезапно снова, как тогда, откуда-то издалека, едва слышно, долетело родное, донельзя обеспокоенное и нервное – Анна!       Звук отдался эхом, словно оттолкнувшись от этой осязаемой темноты, и рассыпался, затихая и мучаясь. Она ощутила это чувство – муку, звенящую в голосе, который уже не чаяла услышать, но сил на то, чтобы откликнуться – не было.       Это, последнее усилие, которое помнилось – усилие забрать то, что убивало – оно отбросило душу в эту вязкую темноту. Эхо зазвенело, возвращаясь и голос, иной, голос из далекого прошлого, прозвучал мягко и словно, ласково:       - Любовь никогда не перестает, хотя пророчества прекратятся, языки умолкнут и знание упразднится…       Последнее слово снова отдалось эхом и словно вернулось началом, но иным, иным голосом и иными словами:        - Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так, что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я – ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит…Вера, надежда, любовь, но любовь из них – больше…       - Аня! – снова, уже громче, прозвучал отчаянный, умоляющий тон, перекрывая незнакомый, тихий голос и душа улыбнулась – так он не называл ее никогда. Нет, называл – снова откликнулось нечто. Легкий, вечерний ветерок коснулся лица, воспоминания смешались, и если в одном выражение родного лица было странным и чего в нем было больше – непонимания, возмущения или мрачной решимости, было неясно, то в другом было иное, взволнованное, чистое и не менее решимое – Опасности…они ходят за вами по пятам. Это прозвучало не менее чисто и взволнованно и пришло иное – ощущение горячих губ, быстрое, частое, исполненное страсти и нежности и ее собственное имя прозвучало совсем иначе – тихо, горячо и страстно.       Она попыталась разглядеть его лицо и едва не отшатнулась – лицо было бледным, нездоровый, яркий румянец лишь подчеркнул эту восковую бледность и то, что глаза были закрыты – заставило вздрогнуть. Все смешалось пугающим хаосом, мгновенно подступившая тревога, ударила страхом, и темнота внезапно стала иной – не такой густой и вязкой. - Анна Викторовна! – снова услышала она и в этом, сказанном особенно громко, она ясно услышала то, что ощутила секундой раньше – страх. Страх и растерянность. Такой тон она слышала всего один, раз и выражено это было всего одним взглядом. Тогда она уловила это и, не поверив себе, постаралась успокоить – Но дядя справился. Позже, вспоминая об этой жуткой истории, она поняла, что ей не показалось, и страх был на самом деле – страх и растерянность оттого, что он не смог контролировать ситуацию. Все эти мысли пролетали в сумеречном сознании где-то далеко, ей, как и тогда, хотелось принять протянутую ладонь и успокоить, но шевельнуться, отчего-то не выходило. Странный, громкий, знакомый звук, беспокоил все больше, не давая придти иным воспоминаниям, но пришло ощущение – прохладных, подрагивающих от волнения, пальцев и понимание превратило темноту в сумрак.       - Анна…Аня…Анна Викторовна – теперь все это прозвучало сразу, и колокольный звон вернулся с ударом сердца, ответив этим ищущим, прохладным, пальцам. Она слышала его выдох – облегченный, нервный и уже не пытаясь понимать что-то еще – вдохнула. Запах и звуки ушли, стало просто холодно, но радость от понимания того, что он жив, что он испуган и растерян, уже пришла. Пришла и успокоила первой, ясно возникшей, мыслью – Теперь все будет хорошо. Эти четыре слова, словно уплывали куда – то, рассеивая сумрак и увлекая за собой, и пришло ощущение – теплого, летнего солнца, руки, перехватившей запястье и теплых губ на ладони. Она знала, что все это непременно будет, там, в теплом, летнем саду и это знание не принесло вопросов, но принесло покой. ***       В доме было тепло – он почувствовал это тотчас, как ступни коснулись пола – не было того жуткого, ледяного ощущения, что он помнил. Дом, однако, был незнаком, теперь он осознал это ясно - он видел его всего один раз, тогда, когда выпустил пса. Он не знал, когда это было – вчера или раньше, четко он помнил только одно – лицо Ермолая в тот, первый день, когда очнулся в совсем другом доме.       Тогда он точно знал, что с той, злокозненной ночи, минуло три дня. Он смог подняться, поговорить с Ермолаем, узнать все новости, что произошли за трое суток и даже привести себя в порядок, глядя в зеркало и не узнавая собственного лица.       Тогда он смог вспомнить то, что смог, а чего не помнил, ему рассказал Ермолай. Из всего этого, Яков заключил только одно – ему фантастически, невероятно повезло.       Той ночью он вышел, услышав условный стук, и узнал новости от неожиданно явившегося Франта. Тот не должен был приходить, но то, что он разузнал, звучало ошеломляюще страшно. Князь был не единственным, кого после всей этой мутной, грязной истории некие силы решили убрать из этого мира. Умереть должны были все причастные и, услышав это, он осознал всю глубину своей глобальной, фатальной ошибки. Он сам и только сам втянулся в это дело, посчитав слова Варфоломеева, как разрешение к действию и эти действия привели к непредсказуемым последствиям. Последствиям, которые он должен был просчитать, но, руководствуясь не только чутьем, но и чувствами, просчитать не смог. В своем неуемном желании уличить Разумовского, он зашел слишком далеко, узнав о том, чего знать, был не должен и вовлек в это Анну. Тогда он выслушал короткое, деловитое сообщение филера и, осознав всю сложность происходящего, попытался найти единственно правильный выход. Франт предложил маскарад, в надежде увести за собой слежку, а он постучал к Нине. Она не поверила, сказав о том, что уедет утром, что все это его параноидальные фантазии и никакие доводы о том, что уезжать нужно немедленно – не приняла. Ее ревность снова дала о себе знать, он понял, что она знала о том, где он был, говорила на повышенных тонах и, в раздражении вылетая в коридор, он совершил еще одну ошибку.       Он не прислушивался к тому, что происходит за дверью, уверенный в том, что филер ушел и, время еще есть, но когда шагнул за порог, осторожность проявлять, оказалось поздно. В голове что-то взорвалось, вспыхнуло и погасло и то, что слева нестерпимо печет болью, он почувствовал не сразу. Он пришел в себя от этой боли и, только увидев кровь, понял, насколько ошибся. Крови было много, коридор был пуст и он попытался добраться до двери, за которой была Анна, однако эти усилия, оказались последним, что он помнил ясно. Пришел в себя он уже от холода, в экипаже и до сих пор помнил первое чувство – он поразился, узнав возницу. На облучке маячил клетчатый макинтош, и когда на повороте экипаж повело, сомнений не осталось – Жан Лассаль повернулся, выворачивая лошадей за угол. Сознание снова ушло, успев лишь поразиться и остальное, помнилось совершенно смутно – выстрелы, боль и когда легкий, мягкий снег, обступил со всех сторон, обдавая холодом, возникло лишь одно желание – покоя.       Ермолай нашел его на тверском тракте. Каким образом он сам оказался там, Яков не знал, но то, что егерь именно в тот день отправился по делам, казалось чудом. Его нашел пес – как он на ходу, лежа в санях, мог почуять, что в придорожном рве лежит человек, было загадкой, но, тем не менее, было фактом. - Кровь почуял, кони-то разогнались уже, едва успокоил, подхожу, а он уж снег разрыл…молодчага – Ермолай потрепал пса по загривку и тот тут же метнулся от него и, ткнувшись в колени, положил на них большую, лобастую голову.       То, о чем рассказал Ермолай, успокоило лишь отчасти – из города исчезли все причастные к событиям, и Анна была жива. Это было главным и хоть немного, но успокоило разрывающуюся отчаяньем душу. Многое было неясно, но теперь можно было подумать о том, как выпутаться из того, во что он впутался сам и впутал самого близкого человека. Он был уверен в том, что бумаги у Анны и в том, что никто ничего о них не знает. Теперь оставалось только понять, что делать дальше. Незакрытое дело об убийстве Разумовского обеспокоило и удивило, он был уверен в том, что приезд Варфоломеева решит и этот вопрос, но все оказалось хуже, чем он мог предполагать, и явиться в город было невозможно. Нужно было переждать и придти в себя.       Болезнь подступила исподволь. Тогда он посчитал, что слабость и дрожь всего лишь следствие ножевого удара, но все оказалось иначе – жар путал мысли и к вечеру второго дня он уже не смог подняться с постели, ощущая лишь дикий, лишающий способности мыслить, озноб. Это ощущение, заставляло дрожать пальцы, лишало сил и вызывало уже лишь одно желание – согреться и уснуть.       Почему сейчас он оказался в другом, незнакомом доме, Яков не знал, как не мог знать и многого другого. Он думал обо всем этом, укутывая Анну тем, что подвернулось под руку – серым солдатским одеялом, брошенным на комоде сюртуком, и ему все казалось, что этого недостаточно. Босые ноги все же мерзли, слева что-то больно дернуло, вызвав неприятные, неясные воспоминания и Яков огляделся.       Комнатка была крохотной, в нее едва вмещалось содержимое, но даже без света, в сумраке, был заметен некий странный беспорядок. Наклониться снова оказалось непросто и, когда слух уловил легкое, размеренное, сонное дыхание, беспокойство, наконец, чуть отпустило. - Я люблю тебя…я умру без тебя – вспомнилось уже совершенно ясно, как и легкое касание прохладных губ и мгновенно вспомнилось иное – горячее, нежное и страстное одновременно - Яков…- ощущение нежной кожи под ладонями и страстный, ликующий, долгий стон, отдавшийся восторгом в улетающем фейерверком, сознании. Нежная кожа под пальцами уже не казалась пугающе ледяной, и он очнулся, осознав, что ладонь бессознательно скользнула под серое, солдатское одеяло, застыв на хрупкой ключице. Пальцы дрогнули, скользнули выше и, ощущая ровные, ритмичные удары, застыли снова.       Все будет хорошо – словно прозвучал рядом тихий, сонный голосок и он наклонился ближе – Анна спала, спокойно и безмятежно и на губах ее играла легкая, светлая улыбка. Ей что-то снилось, что-то приятное и легкое и он поймал себя на том, что улыбнулся в ответ. На душе неимоверно полегчало, и, как ответ на эту, наконец-таки пришедшую, легкость, раздался звук – уже знакомый, мягкий и тяжелый. Что-то толкнулось под коленку и Яков, не оборачиваясь, ответил: - Сейчас, не суетись.       Рука с сожалением выбралась из-под вороха колючей ткани и он обернулся – пес стоял рядом, махал хвостом, зазывно оглядываясь на странно пустой, без двери, проем и Яков, осторожно отступая от постели, откуда то зная, что то, что он услышал, будет. - Все будет хорошо – сказал он вслух, обращаясь к собаке, и это снова вызвало улыбку. Как бы то ни было, все не так плохо, как могло быть – эта странная мысль отчего-то вертелась в голове, отгоняя боль и слабость, и до двери на улицу они добрались без потерь. Долго, непросто, но добрались, и с губ невольно сорвался вздох облегчения, когда пес выскочил в открытую дверь. Яков взглянул вслед – пес большими прыжками, увязая в глубоком снегу, удалялся по абсолютно ровной, белой площадке, упирающейся в лес. Ни ограды, ни забора поблизости не наблюдалось, и взгляд скользнул вокруг – с серого неба летел снег, и было неясно, утро сейчас или вечер.       Ветер ударил в лицо мягкими, крупными снежными клочьями и он попытался свистнуть, подзывая пса. Свист вышел тихий и прерывистый, внутри, слева, снова что-то больно шевельнулось и он замер на пороге, прислушиваясь к себе. Пес вывернулся внезапно, откуда-то сбоку, лихо промахнул мимо, встряхнувшись, обдал целым ворохом холода, завертелся под ногами и Яков, осторожно повернувшись, высказался в никуда: – Где же хозяин твой?       Вопрос был важным и пес, словно, понял – перестал вилять хвостом, вертеться, застыл, внимательно глядя в глаза и неожиданно, тонко заскулил, словно жалуясь, но это было лишь мгновение, через секунду он уже развернулся и пропал в конце длинного коридора. Нужно было прихватить свет – прилетела досадливая мысль, и Яков взглянул вперед – в доме было уже не сумеречно – по углам сгустился мрак, он огляделся в поисках хоть какой-то обуви и взгляд уперся в черное пятно у самой стены. Пятно было внушительным, мутно отсвечивало в полумраке и память снова вернула короткую вспышку странного – Нееет, доктор…       Все было неясно, но ясно было одно – вероятнее всего, все, что он помнил, случилось совсем недавно. Эта лужа крови на полу, пес, залаявший только сейчас и Анна…- это имя, возникшее в этих странных, пролетающих где-то далеко, размышлениях, заставило поспешить. Пес уже скребся во входную дверь и Яков поспешил, как смог – в голове снова поплыло, пальцы ухватились за занозистое дерево и ощущение дежавю не добавило светлого. Теперь он понял, что все это уже было, было совсем недавно, но сдвинуться с места отчего-то не вышло. Пес залаял, совсем рядом, оглушая уходящее сознание и этот звук, отдавшийся в голове странным стуком и ощущение живого, беспокойного существа рядом, не позволило слабости одержать верх – Яков закусил губу и упрямо шагнул к двери. ***       Серые, как и весь этот день, сумерки, подкрались незаметно – за всей суетой этого дня, ему так и не удалось как следует отдохнуть и сделать это он смог только сейчас – вернувшись, усевшись за стол и привалившись к стене. В смотровой никто не зажег свет и то, что подступает вечер, он понял сразу, едва взглянув в окно – там, за чистым, избавленным от морозной шубы, стеклом, сгустились тени. Взгляд скользнул по смотровой, уперся в чистый, накрытый простыней, прозекторский стол и Александр Францевич устало провел ладонью по лицу, отгоняя сон – весь этот день дался нелегко.       Его предположение подтвердилось – Нине Аркадьевне сломали шею и, судя по всему, случилось это давно, видимо, в тот сумасшедший, непредсказуемый день, который он не любил вспоминать. Рассудок стряхнул сонливость, и мысли начали приобретать четкие очертания и первой, несколько ошеломляющей мыслью, было – Который же час?! Он потянулся к кармашку, но вынуть часы не успел.       Дверь хлопнула, послышался стук каблучков и в смотровую влетела женщина, не перестававшая удивлять. - Вы отдохнули? Я так и полагала…я все сделала так, как вы велели…этот помощник следователя, тот еще перестраховщик, все о сличении почерков говорил, насилу избавилась. Егерь все еще в камере, поговорить нам, конечно же, не удалось, я даже и просить не стала…бессмысленно да и…опасно. Там, возле крыльца, вещи, я не стала уж сюда…какой смысл…- она уже подступила ближе, Александр Францевич поднялся навстречу, пытаясь собраться с мыслями, и переспросил о последнем, в очередной раз поразившем больше, чем все иное: - Вещи? Какие…вещи? - Вещи. Я так полагаю, Анна…так спешила, что уехала без всего и судя по тому, куда…я с трудом представляю, что там найдется что-то подходящее…- оборвав свой монолог на полуслове, Серафима внезапно метнулась к окну и, не оборачиваясь, спросила уже иным, совершенно серьезным тоном: - Это…не за нами ли…экипаж? Последнее слово она произнесла иронично, и доктор снова поразился этой ее странности – думать о том, что их ждет в конце путешествия легко – он не мог. - Давайте думать о хорошем.       Эта фраза, сказанная мягко, уже не поразила и когда она добавила – Не может быть, чтобы все закончилось…вот так. – он не смог ей ответить. Он внезапно понял, отчего эта женщина ведет себя подобным образом – ее ирония и кажущаяся легкость, это своеобразная защита, психологическая защита от мыслей о том, что может произойти. Она заставила себя не думать о плохом итоге и у нее, похоже, это получалось. Это было еще одной удивительной странностью наряду с прочими, и Александр Францевич просто пожал плечами, ответив на собственные размышления.       Дверь снова распахнулась без стука и, едва не запутавшись в занавеси, в смотровую ввалился Пахом: - Вы уж извиняйте, доктор, никак не вышло раньше-то – на лице Пахома Игнатьевича явственно проступало чувство вины, и он затоптался, оглядываясь в окно и приговаривая – Ну, зато не замерзнем, потеплело-то как, долетим быстрее, чем вчера… Лавочник был, явно, смущен своим опозданием, и доктор поспешил его успокоить: - Да я и сам тут…сморило. Сейчас, я соберу нужное, и… Он не успел договорить, обернувшись к шкафчику с медикаментами и выискивая взглядом саквояж – позади послышалось тихое и быстрое: - Пахом Игнатьич, миленький, вы вещи уложили уже? - Да, все чин - чинарем, и чемоданчик, и корзинку, будьте покойны, барышня. Изумляться тому, что Пахом Игнатьевич и Серафима говорили между собой, как старые знакомые, было уже некогда. Доктор захлопнул саквояж, и скомандовал этим двоим, не вдаваясь уже в смысл происходящего: - Едем. Хорошо бы добраться до темноты. - Это уж навряд ли, вечереет уже, да это и к лучшему…меньше лишних глаз. Это заявление Пахома уже насторожило, и Александр Францевич придержал его за рукав: - В чем дело, голубчик, какие-то проблемы? Серафима уже вылетела на крыльцо, и Пахом Игнатьевич ответил, не опасаясь: - Да как сказать, доктор…там, в полиции-то новости, городовые с тракта воротились, уж не знаю, как они там и учуяли, но… - Да не тяните же, бога ради, что еще приключилось? – это вылетело уже нервно, и Пахом ответил уже четко, глядя в глаза: - Вещи какие-то дамочки этой обнаружились, а вот шагах в ста, к городу поближе, вещи господина Штольмана – платок кровавый, часы с цепочкой оборванной, сказали, завтра снова туда…перероют все, да собак возьмут. - Вот как, шагах в ста, говорите…- мысли завертелись, полетели быстро и путаясь и он прервал эти, ненужные сейчас, размышления, сам: - Бог с ним со всем, едем, Пахом Игнатьич, и без того уже опоздали.       Он хорошо помнил свои слова, сказанные Анне – не позже трех. Трудно было сказать, запомнила ли она их, пребывая в своем странном оцепенении, но сейчас они жутко опаздывали. Слово свое доктор Милц привык держать и то, что сегодня все пошло кувырком, страшно нервировало. Все потом, сейчас – главное – с этой мыслью он сошел с крыльца и понял, что Пахом Игнатьевич прав – потеплело более чем. Серафима уже сидела в санях и доктор поспешил, оставив все беспокойные размышления на потом.       Серые сумерки все же обратились в синие – красивые, зимние сумерки и, глядя на эти сказочные изменения, он внезапно вспомнил совсем не о том, о чем думал только что, память вернула совсем другое – Давайте думать о хорошем.       Та, что произнесла эти слова, нахохлившись и спрятавшись в шали, сидела, не шевелясь и Александр Францевич, молча, опустился рядом. Пахом свистнул и сани, легко скользнув по мягкому, легкому снегу, выехали со двора. Снег снова полетел в лицо, но ощущения тревоги от дежавю не пришло – этот снег был иным – мягким и осторожным. ***       ...Она соскользнула с качелей и его рука тут же подхватила за талию, увлекая ближе, теплая ладонь выпустила пальцы, скользнула вверх, обжигая кожу, и сознание покачнулось и поплыло – его губы осторожно и неторопливо коснулись уголка рта. Где-то далеко хлопнула дверь, и сознание поразилось – Этого быть не может, нет, я не хочу. Она еще успела осознать, что что-то похожее уже было, было совсем недавно, но все уже исчезло – сад, теплый летний день, ощущение горячих губ и рук – все обернулось серым, туманным сумраком, имеющим цвет и звук...       Дверь хлопнула уже громче, близко, сердце застучало быстрее и выше, и взгляд уловил нечто странное – перед самым лицом, впуская лишь тонкую полоску серого, сумеречного света, виделась плотная, темная и грубая ткань. Звук – цокающий и дробный, был знаком и, не успев ничего понять, Анна в испуге подскочила на постели. В глазах потемнело, в голове что-то больно качнулось и, когда взгляд прояснился, в глазах едва не потемнело снова – постель была пуста. Якова не было, свет не был зажжен, в комнате было почти темно, и страх вернулся вместе с мыслями. Мысли летели путано и хаотично, но рассудок уже требовал действий. Ей уже было не до осторожности и, с трудом выбравшись из-под тяжелого вороха теплого и уютного убежища, она вскочила на ноги. То, что она не ошиблась, узнав звук, подтвердилось мгновенно – пес завертелся вокруг, облизывая руки и норовя подпрыгнуть выше и Анна, уже шагнув к темному, пустому проему, спросила, сама не зная, зачем: - Где Штольман?       Пес моментально развернулся и стремглав полетел вперед – через высокий порог, в пугающий тишиной сумрак. Послышалось тихое повизгивание, странный, звякающий звук и сердце стукнуло так больно, что потемнело в глазах – там, впереди, кто-то произнес странным, придушенным тоном: - Погоди…приятель…сейчас… - Господи боже – эти два слова пришли и ушли, и за те пару секунд, что они приходили, Анна успела долететь до кухни.       Штольман стоял к ней спиной, упершись ладонями в стол, пес, повизгивая, тыкался носом ему в колени, и Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. - Уйди – сказано было сквозь зубы и душа зашлась от боли и радости одновременно. Она не стала звать его – она уже поняла, что он стоит там, вцепившись в скатерть, уже собранную сжатыми пальцами в большие, грубые складки, пытаясь справиться с собой. Слезы радости и жалости на мгновение затуманили взгляд, пес подскочил ближе, ткнулся холодным носом в ладонь и Анна, осторожно шагнув вперед, смахнула слезы ладошкой. Руки коснулись напряженной спины, скользнули на плечи и она, прижавшись щекой к грубой ткани, закрыла глаза – Господи…зачем же было…       Плечи под руками дрогнули, и она услышала уже иное, живое, но не менее странное: - Пес…этот пес…он умеет разбудить. Яков словно собирался с силами, выговаривая это странное – это Анна понимала не разумом и просто ждала, осторожно и медленно отступая вправо, но ошиблась, как бывало не раз.       Плечо под ладонью нервно передернулось и через мгновение она, задыхаясь и дрожа, уже прижималась к его плечу, ощущая, как дрожит его рука, путаясь в растрепанных локонах. - Все будет хорошо – этот громкий шепот прозвучал немного нервно, но успокаивающе и она попыталась отстраниться, но ничего не вышло – он не отпустил ее, все также прижимая к себе и она услышала нечто иное, что заставило застыть в недоумении: - Простите меня…за все…я ошибался и все это… ***       Анна все-таки вывернулась из слабеющих рук, и он почувствовал, как тонкие пальцы вцепились в ворот сорочки, собирая ее в складки: - О чем ты…говоришь, какие ошибки…зачем ты встал…о чем вы…Ошибки?       Он уже не видел в темноте ее лица. За эти короткие минуты мрак поглотил все вокруг, оставив лишь звуки и ощущения и сейчас, в этом последнем, коротком слове, он услышал слишком много всего – страха, непонимания, беспокойства, чего-то еще, ломающего в душе что-то темное и непонятное и внезапная догадка испугала его самого – его путаная речь, вызванная мыслями, эмоциями и болью, Анна поняла ее неправильно. Это нужно было срочно исправить, и он осторожно потянул ее к себе: - Я…неточно выразился…не о том… Анна качнулась, подчиняясь довольно слабому напору, и ее губы прошелестели где-то совсем близко: - Ты жив…это…- она сама потянулась, и он встретил ее губы – нежные и мягкие, такие, какими помнил и уже не мечтал ощутить снова. - Вам просто нужно было мне поверить – снова прилетело из качнувшегося светом, сознания нечто из далекого прошлого и темнота внезапно стала гуще... - Яков, что с тобой, тихо, тихо, ты только держись за меня, иначе…я просто не смогу… В тоне явно звенели слезы, это было странно, и он очнулся – под ладонью было хрупкое плечо, тонкая рука крепко держала, обхватив талию, но дрожала – нервно и часто и он понял, что случилось – он на мгновение потерял сознание. - Зачем это было нужно, Господи…зачем – снова услышал он ее отчаянный шепот и откуда-то извне, уже не путая мысли, прилетело смутное воспоминание. Воспоминание, пришедшее там, в жарком мареве забытья и вслед за этим мгновенно вспомнилось другое – знакомый голос доктора, нервный и чертыхающийся и то, что принесло покой и уняло боль – тихое и усталое – Да, да, доктор…       Все это вспомнилось быстро, плавающее сознание прояснилось окончательно, и он постарался собраться – собственная слабость и немощность – убивала. *** - Здесь…был Милц, когда? – сказано было глухо, тихо, но настолько ясно, что Анна едва не обернулась, но вовремя опомнилась. Это секундное забытье – испугало, мысли разбежались и единственной мыслью за все это короткое, но жуткое время, оказалась – удержать.       Теперь страх отпустил, и этот вопрос отозвался радостью, но прежде, чем ответить, нужно было увести его отсюда, и она осторожно потянула его в сторону уже едва виднеющегося в темноте, проема: - Я все объясню…только тебе…отдохнуть вам надо.       Он неожиданно легко согласился, просто кивнув головой. Она не видела этого, но чувствовала и внезапно сердце застучало часто и неровно – Анна, наконец, осознала, что он здесь, рядом, пусть слабый, странный, но живой и что пугающий жар ушел, исчез – она не чувствовала ни малейшего намека на это - это осознание придало уверенности и они все – таки сделали три неровных шага. - Тихо – внезапно сказал Штольман – Вы слышите?       Он снова назвал ее на « вы», но это прошло как-то мимо сознания, просто отметив, как факт и Анна замерла, прислушиваясь.       Откуда-то издалека доносился неясный шум – стук, скрип и звуки голосов. Тон, которым Штольман задал вопрос, был обеспокоенным до предела, она почувствовала, как ладонь и без того больно сжимавшая плечо, неосознанно сжалась сильнее и он потянул ее к стене неожиданно сильно. - Здесь стойте…я… – он отпустил ее и отступил в темноту. Звучало это не слишком уверенно, но голос был полон решимости, Анна слышала, как он скрипнул зубами, подавляя неосознанно слетающий вздох, и попыталась остановить: - Это доктор, я уверена, он обещал быть…- но Яков не слышал ее – послышался металлический скрежет неясного происхождения, чужие шаги слышались уже совсем близко и она наощупь, вдоль стены, нашла его и попыталась остановить, снова схватившись за грубую ткань. Дверь со скрипом, распахнулась, и знакомый голос громыхнул от порога: - Матерь божья, темень-то, что тут…да не дай бог… - Сейчас мы во всем разберемся, спокойно, господа, без паники – послышался еще один знакомый голос, и Анна выдохнула, но рук не отняла. *** - Доктор, все хорошо…мы просто свет не успели – послышалось взволнованное и живое, и все мысли вылетели все до единой – в этой недлинной фразе он услышал многое. Анна была где-то совсем близко, но не подходила, Пахом возился, чиркая одну спичку за другой и когда в этой нервной, шевелящейся темноте прозвучал голос, Александр Францевич замер. - Вечер добрый…доктор…       Лампа, наконец таки, засветилась, Пахом Игнатьевич занялся другой, заслоняя свет и отбрасывая назад огромную, черную тень, но теперь доктор смог увидеть то, во что до конца еще не поверил:       Штольман стоял у стены, у самой двери, вжавшись в нее спиной, Анна осторожно держала его за предплечья, вглядываясь в лицо и внезапный, оглушительный звон перекрыл не только все иные звуки, но и мысли.       Пахом отскочил от стола, обернувшись и подступая ближе к стоящим у стены и загудел, нагибаясь: - Ну…штука-то, конечно, тяжелая, ежели что…для защиты сгодится – он разогнулся и в его руках Александр Францевич увидел то, что, видимо, выпустил из руки Штольман – тяжелую, чугунную пику для камина. Эта вещь чем – то напоминала шпагу, и теперь доктор понял, что еще означали слова Анны – здесь случилось что-то еще помимо того, что кризис миновал. Было похоже на то, что эти двое пришли в себя совсем недавно. - Я сейчас печку, да поесть соображу, вечер добрый ваше высокоблагородие, Анна Викторовна – почтение мое, я ж вам говорил, все обойдется. Все это Пахом Игнатьевич высказал в спину Анне и в лицо Штольману и, не дожидаясь ответов, шагнул к печке, попутно засунув в угол пику, деловито заглянул в чайник и, неодобрительно крякнув, вышел в сени.       Александр Францевич очнулся от оцепенения и, как был – в пальто, с саквояжем, неожиданно быстро для самого себя, шагнул было, по пути собираясь с мыслями и соображая, что сказать и о чем спросить, но не успел – Серафима оказалась проворней. Она возникла ниоткуда, между ним и этими двумя, и доктор почувствовал раздражение: - Сударыня, позвольте мне, сейчас не до реверансов. Александр Францевич довольно бесцеремонно взял причину раздражения за плечи и отодвинул в сторону, как неожиданное, но весьма неприятное препятствие. Она подчинилась, однако он успел услышать: - Экий вы, доктор…Анна, милая, пойдемте, я думаю, здесь и без нас справятся.       Анна обернулась, и доктор ясно увидел ее лицо – немного растерянное, светящееся чем-то необъяснимо светлым и настолько бледным, что у него совершенно неосознанно, испуганно вылетело: - Анна Викторовна с вами все хорошо?       Она не ответила, все - таки отпустив Штольмана и позволив Серафиме взять себя за плечи, отступила, женщины отошли на пару шагов, он взглянул, наконец, в лицо Штольману, тот, без слов, просто кивнул ему, давая понять, что все далеко не так хорошо и тут пришла растерянность. Вся эта ситуация и порадовала и огорчила одновременно – ощущение было странным и доктор отвел взгляд от беспокойного лица пациента и окинул взглядом его внешний вид.       Позади, хлопнула дверь, и бодрый тон Пахома Игнатьевича вернул его на землю. - Вот, водицы принес, сейчас чай сообразим, да ужин – что-то звонко громыхнуло и Александр Францевич, упершись взглядом в босые ступни на полу, громко и четко позвал: - Пахом Игнатьич, подите-ка сюда, голубчик, здесь помощь ваша требуется. Доктор снизил тон и взглянул в бледное до зелени лицо напротив: - Что же вы вытворяете, любезный, мы здесь вчера не для того старались, чтобы…я ведь ради вас принципами поступился…- позади, раздались шаги и он умолк и только крякнул, услышав в ответ тихое, но ироничное: - Вот как, доктор, надеюсь…вы не пожалели?       Уложить в постель беспокойного пациента оказалось просто, и Александр Францевич понимал, почему – эта прогулка далась Штольману тяжело. Какое-то время он молча подчинялся всем манипуляциям, но как только Пахом Игнатьевич ушел и голоса послышались уже вдали, Александр Францевич тут же услышал донельзя беспокойное: - Что там произошло, в городе…с Анной? Вы знаете? Доктор накинул одеяло и, считая пульс на удивительно прохладном запястье, спокойно, насколько вышло, ответил: - А она вам ни о чем не сказала? Я не думаю, что вправе… - Она не сказала, нам…мы не успели поговорить – Штольман оборвал его, и было понятно, что он торопится, ему явно необходимо было знать и знать все до того, как сюда войдет Анна. - Она что, клятву с вас взяла о неразглашении? – это прозвучало уже раздраженно, нервно и Милц взглянул Штольману в лицо. Тот закрыл глаза, как только выговорил этот короткий монолог, и Александр Францевич лихорадочно попытался решить, как поступить. Выглядел Штольман не лучшим образом, но то, что он окончательно пришел в себя, было очевидным, как было очевидным и то, что версий событий, произошедших два дня назад, две и они совершенно разные.       Сегодня днем, после того, как закончилось вскрытие, и ушла Серафима, явился фельдшер и поведал весьма обеспокоившую новость – адвокат Миронов не поверил записке дочери о том, что она внезапно и тайно отправилась в Петербург. Это и ночью не показалось ему лучшей идеей, но бегло прочитав текст записки, Анне, он возражать не посмел – она, в ее странном состоянии, была неспособна его понять. Он сделал все, как было велено – отправил записку с мальчиком не от себя, а от совершенно другого человека, но было похоже на то, что все это не сработало. Фельдшер, краем уха, проходя мимо полицейского управления, услышал довольно громкий разговор между Антоном Антоновичем Коробейниковым и Виктором Ивановичем Мироновым. Антон Андреевич уверял адвоката в том, что « Беспокоится не о чем и даже судя по тексту… Анна Викторовна обозначила даже место пребывания, изволив попросить прислать вещи». Виктор Иванович упорно возражал, ссылаясь на некую проблему с нервами и болезненным состоянием.       Разошлись они весьма недовольные друг другом – Виктор Иванович запальчиво добавил о том, что « Неповоротливая система нашей полиции способна довести любую ситуацию до абсурда!». На что Коробейников, видимо обидевшись не на шутку, возразил – « Да уж лучше держать под замком невиновного, до выяснения, ничего с ним не станется, у нас и без ваших безосновательных заявлений дел по горло!»       После этих слов Миронов махнул рукой и отправился в сторону суда, а Антон Андреевич задумчиво проговорил ему вслед – « Вот ведь человек, семь пятниц на неделе, я же телеграфировал Николаю Васильичу…» - он тоже махнул рукой и, досадливо качая головой, вошел в здание управления.       Сам по себе этот разговор был не слишком понятен, но спокойствия в неспокойную душу – не добавил. Зная Виктора Ивановича Миронова и его вспыльчивую натуру, нетрудно было догадаться о том, что он не успокоится, как и о том, кто его настроил на такой лад. Анна вскользь упомянула о том, что случилось в доме и о реакции на все это родных. Александр Францевич и без того знал больше, чем она думала – фельдшер еще накануне подробно объяснил об отравлении и слова Анны об этом же и причине этого, звучали гораздо убедительнее того, о чем говорил Виктор Иванович сегодня. Все это вместе снова казалось запутанным и сложным, и Александр Францевич очнулся от размышлений, только снова услышав беспокойное и требовательное: - Ну же, доктор, я слушаю…не надо ничего скрывать, это опасно и…- Штольман внезапно умолк на полуслове, глядя в пустой дверной проем, и доктор заговорил – быстро, немного обрывочно, но по существу. Он уложился в три минуты, сам поразившись тому, насколько все вышло коротко и логично. За все это время Штольман ни разу не оборвал и его, словно остановившийся взгляд, переместился, только когда повисла пауза, однако смотрел он куда-то внутрь себя. - Все это означает…мне не привиделось…Многое…Мне нужно поговорить с Анной, немедленно. Если первые слова были сказаны словно себе, то все остальное Штольман проговорил уже быстро и нервно, порываясь подняться, и Александр Францевич удержал его, одним простым вопросом: - А что с ней? Я так подразумеваю, что что-то не так, что здесь произошло? Вопрос оказался кстати – Штольман откинулся на подушки, прикрыл глаза и ответил, словно через силу: - Да, вы правы…что-то здесь явно произошло…за гранью здравого смысла и это…не имеет отношения к медицине. Я должен ее увидеть! *** - Вам бы отдохнуть не мешало и поесть что-то, в первую голову, Яков Платоныч, вы, право слово, ведете себя, как ребенок, но…Я и сам хочу поговорить с Анной Викторовной, прежде, чем она явится сюда…вы меня простите, но она, на грани нервного срыва…это очевидно.       Доктор говорил сбивчиво, волнуясь, и Яков понял, что он прав. Новости были ошеломительными, но не настолько, чтобы забыть о главном и с языка слетело это, моментально обеспокоившее, главное: - С чего вы взяли…вы, уловили некие симптомы, о чем вы, доктор?       Он не видел Анну так, как того следовало – за это короткое время, что прошло с момента, как он увидел ее рядом с собой, пролетело не более получаса и времени на то, чтобы оценить что-то у него не было. Но он хорошо помнил то, что случилось сразу после того, как он пришел в себя. Доктор должен был об этом знать, это было важно и, уже не задумываясь о том, как это выглядит, он попытался коротко объяснить все. - То – есть…вы хотите сказать, что пульса не было, я правильно понял? Вы…не волнуйтесь так, я во всем разберусь, ну, или попытаюсь и…изложу свои соображения. Возможно, вам просто показалось, так или иначе, я выясню.       Доктор говорил, очень аккуратно подбирая слова, и это вызвало раздражение. Яков, наконец, поймал взгляд темных глаз и постарался высказаться спокойно, насколько получилось: - Я подожду…вердикта. - Ну, вот и распрекрасно, я еще вернусь и…будьте так любезны, когда придет Анна Викторовна – там, на столе, назначения, примите все, как предписано.       Милц все - таки отвел взгляд, засуетился, отступив к столу, вернувшись назад, затоптался, вздыхая, и последнее договаривал уже на полпути к выходу. Яков не стал его задерживать, нужно было успокоиться и попытаться оценить все, о чем ему поведал Милц в своем немного путаном, но понятном, рассказе. Теперь стало понятно то, о чем он смутно, но догадался чуть раньше – его жуткое видение, поначалу показавшееся результатом горячечного бреда – было реальностью. Это снова повторилось – он увидел то, что произошло в особняке, кусками, обрывочно, но увидел и там, в этом сумеречном забытьи, реагировал так, как мог. Разница была лишь в том, что на этот раз Анна не звала его, как было тогда, она оказалась на грани смерти и подсознание или что-то иное, за гранью здравого смысла, дало сигнал бедствия в пусть и не ясный, но способный отреагировать, рассудок.       После перевязки Милца, бок тупо и постоянно ныл, словно больной зуб и только сейчас, ощутив в очередной раз тупую, болезненную пульсацию, Яков удивился тому, что доктор не спросил о боли. Не спросил и не предложил ничего – эта мысль прервала все предыдущие, в голове пролетело воспоминание о взвинченном тоне доктора при встрече, о том, что он поступился некими принципами и Яков тряхнул головой, отгоняя все это – ненужное сейчас.       Сейчас важно было понять другое – что и почему случилось с Анной. Он попытался вспомнить то, что мог и воспоминания все -таки, пришли – перед глазами возникла сумеречная комната и темная фигура, с легкостью кошки ускользающая в окно, бледное лицо, искаженное гримасой муки, фигурка в белом, отчаянно пытающаяся удержать равновесие и собственное ощущение – отчаянья и непонимания от подхвативших пустоту, рук. Он словно был там снова – в душном, не дающем вдохнуть кисло-сладком сумраке и холод из распахнутого окна ударил в спину, так, что слева что-то загорелось и вспыхнуло, и любимый голос произнес отрешенно и отчаянно – Нееет…доктор – голос умолк лишь на мгновение и послышался снова, совсем иначе: - Вы…вы права не имеете…все эти люди, они не стоят ни гроша и все они, имеют право на все?! – голос зазвенел высоко, захлебнувшись в слезах, и через мгновение снова зазвучал иначе – чисто, светло и отрешенно: - Я люблю тебя…я умру без тебя…

***

Что-то светлое и чистое изгнало все мрачное и больное, он чувствовал, что уплывает в это и не смог и уже не хотел возвращаться в реальность. Тонкие пальцы коснулись лица, нежные губы легко и осторожно прикоснулись к уголку губ, легко, словно мотылек, коснулись сомкнутых век, и голос снова зазвучал – тихо и нежно: - Спи…я здесь…все остальное - не важно…все подождет… Живая, теплая рука скользнула по щеке, легла на плечо и подступивший тонкий цветочный аромат, успокоил мятущееся сознание окончательно. Эти, живые, нежные слова отпустили тревогу и он ответил ей там, в уплывающем в сон, забытьи: - Да…это главное…все подождет… - Вот и славно – послышалось в ответ совсем близко, легкое дыхание коснулось лица и это, спокойное, живое и умиротворяющее, позволило сознанию окончательно уплыть в покой – светлый, спокойный и сонный.