И день и ночь, и миг и вечность.

Я стою в какой-то пещере, слышу, как каменными стенами стекает вода. Не могу понять, как здесь оказалась. Холодок страха пробегает по моему телу. Я немного прохожу вглубь и вижу, что здесь есть маленькое озеро, дно которого как будто подсвечено красным светом неизвестного происхождения. Сталактиты разных размеров свисают сверху, грозясь упасть и пробить мне череп. Я оглядываюсь в поисках какой-нибудь подсказки, но почти ничего не вижу, так как источником света служит только красное сияние с-под воды. Резко оборачиваюсь, когда слышу позади себя шорох. Передо мной стоит девушка невысокого роста с длинными каштановыми волосами. У нее овальное красивое лицо, большие глаза и длиннее брови. Незнакомка одета в белое платье с легкой ткани и с босыми ногами, что немного удивляет меня. Я останавливаю свое внимание на ее хаотично-изучающем взгляде, как будто она неуверенная в том, что видит. Девушка подходит немного ближе, и я инстинктивно сжимаю руки в кулаки, как бы давая понять, что могу дать отпор. На что она лишь снисходительно улыбается уголками губ. - Я – Давина. – Говорит она, внимательно следя за мной. Ее голос отбивается эхом от стен пещеры, снова и снова врезаясь в мои барабанные перепонки. - Зачем я здесь? – мой голос звучит немного резче, чем хотелось бы, но сейчас мне не до любезностей. - Это хорошо, что ты не церемонишься. У меня мало времени, - она боязливо смотрит на свою ладонь, на которой светится татуировка, и облегченно вздыхает. Когда Давина снова говорит, ее голос звучит гораздо уверенней. – Я та ведьма, которая помогает Марселю держать этот город в узде. И я здесь только для того, чтобы помочь. Я очень сильно рискую. - Чем ты можешь мне помочь, - меня уже начинает раздражать это все. Хочу только побыстрее выбраться отсюда. - Я знаю, что у Никлауса скоро должен родится ребенок, - девушка замолкает, давая мне переварить информацию. – Но он не родится, если ты не поможешь. - Что? Что я должна сделать? – мой голос срывается на крик. Я не могу этого допустить, Клаус только стал счастливым, только почувствовал родительскую любовь. Он не может все это потерять. - Не так быстро. Ты ведь понимаешь, что то, что от него забеременела эта волчица – большой подарок. Но за него нужно расплачиваться. Вернее нужно пожертвовать. Для того, чтобы девочка родилась, нужна человеческая жизнь. Кто-то должен добровольно умереть тогда, когда она будет рождаться, но добровольно, не иначе. В этом вся суть, что кто-то, Кэролайн, должен пожертвовать собой. – Когда она заканчивает говорить, я слышу, как глухо стучит мое сердце, и не могу справиться с тошнотой, которая подкатывает к моему горлу. - Девочка... Это будет девочка. Это должна быть я? Жертвой? - Нет. Это может быт и кто-то другой, - она иронично и одновременно с сожалением улыбается. – Но кто это сделает добровольно? Пойми, ты не обязана этого делать, но должна была тебе это сообщить. Мне пора идти, а ты подумай, но учти, времени осталось мало. Давина быстро подошла ко мне и порезала мою руку ножом, который неизвестно откуда взялся. Я вскрикнула и поспешила убрать кровоточащую руку. Я хотела уже разразиться бранью, но обнаружила, что осталась одна в холодной каменной пещере. *** Я просыпаюсь в своей комнате, возле меня, тихо посапывая, спит Клаус. Что-то стучит в моих висках, раздаваясь резкой болью. Немного успокоившись, я понимаю, что так громко стучит мое сердце. Сильно прижимаю кулаки к вискам, чтобы хоть немного унять колющую боль. Когда мои руки касаются лица, то ощущаю, что оно мокрое. Наверно от слез. Этот сон был такой реалистичный, что беспокойство до сих пор не покидает меня, не могу унять настойчивую дрожь во всем теле. Тихо, так, чтобы не разбудить Никлауса, встаю с кровати. Приятные ощущения пробегают моим телом, когда босые ноги касаются мягкого ковра. Легонько ступаю в кухню. Нужно привести себя в порядок. Приснится же такое. Открываю холодильник и тихо ругаюсь, когда его вместилище протяжно колотится, грозясь разбудить древнего гибрида. Достаю картонную пачку молока и в предвкушении облизываю губы. Обожаю холодное молоко, особенно посреди ночи. Открываю пачку и делаю несколько больших глотков, закрыв глаза от удовольствия. Ставлю упаковку обратно на деревянный стол, сделанный с дуба. Ужас окатывает меня с ног до головы. Тихо вжимаюсь в холодною дверцу холодильника, закрыв глаза в надежде, что мне просто показалось. Считаю до десяти и распахиваю глаза. С моих губ срывается невольный стон, пропитан отчаянием. На белой пачке от молока виднеется отпечаток крови, мне не хочется проверять мою теорию. Но все же я смотрю на свою правую руку, на который зияет точно такой же порез, как той, какой сделала Давина. Значит, это был не сон. Это было на самом деле. Но как? И можно ли ей верить? Я вспоминаю все, что приснилось и мне хочется немедленно разбудить Клауса, чтоб поделится своим страхом. Меня вовремя останавливает понимание того, что это будет очень жестоко по отношению к нему. Я или его дочь? Я приседаю на кафельный пол и тихо всхлипываю. Почему сейчас? Тогда, когда я действительно счастлива. Счастлива в своей безрассудной любви к этому мужчине. Я вспоминаю эти два дня с трепетом от которого благоговение проходит моим сердцем. Мне кажется, что все это время бежала от Клауса и Монстра внутри него. А на самом деле я бежала от себя и от своей жизни. И когда я остановилась, чтоб сделать передышку, чтоб все переосмыслить, моя участь нагнала меня. И я благодарна за это всем силам, которые правят этим Миром. И готова ли я пожертвовать всем этим ради него? Да. Без сомнений, раздумий и сожалений. Я готова. Только действительно ли это нужно? Или это какой-то коварный план против Клауса? Как узнать, где правда? Внезапно тишину нашего уютного домика прорезает громкий звук рингтона мобильного. Телефон Клауса продолжает настойчиво звонить, вселяя в меня дикий ужас. Еще никогда звонок посреди ночи не приносил хороших новостей. Этот ужасный звук стихает так же резко, как и заполнил каждый уголок отдаленной хижины. Видимо древний уже проснулся. Я не могу заставить себя подняться с холодного и неуютного пола, все мои попытки терпят крах. - Что ты здесь делаешь? – я резко вздрагиваю от его голоса. Он, впрочем, как всегда, застал меня врасплох. Глаза Клауса напоминают льдинки, замерзшей кристально чистой воды. Не понимаю, куда подевалось тепло, которым он окутывал мою душу. - Я пришла выпить молока, - не своим голосом отвечаю я, наконец, поднявшись с неуютного пола. - А что с рукой? – переводит свой взгляд на рану, с которой маленькими капельками стекает кровь. - Порезалась, когда открывала пачку. - На, выпей моей крови. – Я не успеваю что-нибудь возразить, как он уже прикладывает мне свою руку ко рту. Медленно пью кисло-сладкую жидкость, и невольно моим телом пробегает разряд желания. Не дурно говорят, что обмен кровью – самое интимное, что может быть среди вампиров или гибридов. Когда он забирает свою руку, по моему подбородку все еще стекает струйка бордовой жидкости. Клаус впивается в меня властным поцелуем, прижимая меня к себе так сильно, что невольно хочется вскрикнуть от боли. Но я сдерживаю свой порыв понимая, что он не в порядке. Что-то сильно тревожит его и таким образом он хочет взять ситуацию в свои руки. Когда Ник отпускает меня, его взгляд уже совсем другой, он приходит в себя. - Нам нужно ехать обратно, - говорит он, отворачиваясь от меня. - Что-то случилось? - Хейли стало очень плохо, - его голос предательски дрожит, давая мне понять то состояние души любимого, которое он хочет скрыть. - Я пойду собираться, - обманчиво спокойным голосом, говорю я, быстро выходя из комнаты. Нахожу свои вещи и начинаю одеваться. Мой взгляд все время падает на зажившую руку и мне приходится признать: все это правда. Значит, чтобы спасти ребенка Клауса мне придется умереть. Это намного сильнее пугает меня, намного сильнее. Нет. Я не сомневаюсь в своей любви. Я сомневаюсь в силе своей жертвы. Будет ли она такой уж добровольной? Слышу звук работающего мотора и поторапливаюсь. Выходя с домика, я в последний раз окидываю его взглядом, и ко мне приходит осознание того, что это было самое лучшее, что случалось со мной. Наверное, и с Клаусом. Я быстро сажусь в машину, а Майклсон даже не смотрит на меня. Становится обидно. Мы некоторое время едем молча, каждый думая о своем. Я в который раз смотрю на Клауса, и мне хочется взвыть от боли. Его. Моей. Я признала, что пойду до конца, когда увидела застывшие слезы в его глазах-льдинках.