Термидор

— Это правда? — спросил он. — Насчет Литы? Конечно, он обо всем уже знает, а, если бы и не знал, догадался бы по знакомому выражению тоски, осевшей у Ньюта в глазах. Но все же он должен спросить. — Да, — ответил Ньют, никогда еще его наклон головы, вечно отклоняющейся в сторону от человеческих существ, не казался уместней. — Мне очень жаль, — сказал Альбус. Ему жаль — всегда. Это естественное состояние его души. Потом Ньют передает ему фиал с капелькой крови, похищенный маленьким четвероногим солдатом. Герой дня довольно фырчит, высовывая длинный нос из кармана Ньютового пальто. Он сделал больше, чем все остальные, вместе взятые, и, кажется, знает это, требуя теплого молока. — Поэтому вы не смогли пойти против него? — спрашивает Ньют. Дамблдор молча кивает, не решаясь доверить своему голосу полуправду. Аберфорт прав: у него повсюду — двойное дно. *** В австрийских Альпах стоит замок, высеченный в скале: гордый и неприступный. Защищенный тысячами заклинаний и природной магией гор, сырой и древней. Я стану этим человеком, Альбус, человеком в высоком замке, которому не только ведомо будущее, но и дана над ним власть. Горный ветер разносит громогласное эхо, раскалывая в щепки прозрачную тишину. Маленький Аурелиус Дамблдор, с которым Куини советует мне обращаться нежно, обрушивает многотонные снежные лавины, словно кубики пирамидки. Я понимаю его, как никто другой. Любая сила требует выхода, даже хаотичного и бесконтрольного. Herzig, liebe, каким извращенным чувством ответственности надо обладать, чтобы неустанно держать себя под контролем! Меня называют преступником, на самом деле преступник — ты. Что ж, тем лучше для меня, тем лучше для всех. Твой брат все еще меня боится, но вскоре полюбит. Впиши здесь шутку о сладкой мести и прекрати присылать мне мистера Скамандера в подарочной упаковке, это начинает действовать мне на нервы. Я все равно не собираюсь ревновать, и не надейся. Я все равно его убью, и не надейся. Я обзавелся лучшими игрушками и лучшим оружием, чем ты, и когда я натравлю на тебя своего ручного зверька, ты пожалеешь, что не захотел последовать за мной, а перед тем, как ты умрешь, успею сообщить о том, как нежен я с ним был. И посмеюсь напоследок. Быть злым — все равно, что быть богатым или блондином. Так веселее. О да, знаешь, что еще? Подавись этой каплей крови! Скоро ты в крови захлебнешься. Здесь огромные кровати, на них одиноко одному, и иногда он думает, ненавидя себя за слабость: «Если бы ты пришел»… И если бы я мог позвать. *** В этот раз Трэвис не вторгался на его урок и не разгонял детей. Покорно явился к нему в кабинет и даже оставил за дверью всю свою королевскую рать. Но отвращением переполнился лишь сильнее. — Но теперь-то, теперь-то, — говорил он, — вы собираетесь с ним сразиться? — Прошу вас, передайте Тесеусу мою благодарность за снятые «браслеты», которые вы на меня навесили, — невозмутимо отвечал Дамблдор. — Хотите чаю? Над главой Отдела магического правопорядка повисли чашка с блюдцем и фарфоровый чайник в синих цветочках, лихо стукнувший Трэвиса по затылку. А потом еще раз. — Отстань, — отмахнулся тот. — Ваша проблема, — заметил Дамблдор, — в полнейшем отсутствии элементарной вежливости. — Понизил голос. — Одна из ваших многих проблем. Чайник пролил на шляпу Трэвиса тонкую струйку кипятка. Трэвис взвыл и вытолкнул сквозь зубы грубое ругательство. — Прошу вас, — поморщился Дамблдор. — Вы же в школе. Держите себя в руках. — Сами держите, — огрызнулся тот, как мальчишка. — Не можете отказать себе в удовольствии поиздеваться? — С большим трудом, — ухмыльнулся Дамблдор. — Хорошо, присаживайтесь и побеседуем, как цивилизованные люди. Он взмахнул палочкой, и назойливый чайник отпорхнул в сторону. Вместо него вылетел стул, боднул Трэвиса по ногам, и тот почти упал на сиденье. — Мерлин, — простонал он. — Если бы вы знали, Дамблдор, как я вас ненавижу. — С учетом того, что вы никогда не трудились этого скрывать, я прекрасно осведомлен. — Не понимаю, за что вас любят дети. — И не поймете. — Отчего же, я не настолько глуп, как вы считаете. — Кривая улыбка перерезала бледное лицо. — Вы притворяетесь этаким свойским парнем. Милым и добродушным. — Почему вы считаете, что я притворяюсь? — не без интереса осведомился Дамблдор, усаживаясь за стол. Чайник подлетел к нему, совершив балетный пируэт, и аккуратно налил чаю. Дамблдор погладил его по фарфоровому боку. Чайник поменял синие цветочки на розовые, счастливо булькнул и умчался, насвистывая «Танец маленьких лебедей». Трэвис наблюдал за этой демонстрацией, словно она оскорбляла его лично. — От вас за милю несет лицедейством! — воскликнул он. — Делаете вид, будто вас не интересует политика, а сами вечно что-то устраиваете, что-то планируете, с кем-то переписываетесь… Вы организовали сеть сторонников, независимую от Министерства! — Сколько раз можно повторять? — перебил Дамблдор. — У меня нет никаких сторонников! Это всего лишь мои бывшие ученики и знакомые. Но Трэвис не желал его слушать. У него была своя картина мира, выстроенная из негнущихся деталей. — Я уже не говорю о вашем запутанном прошлом, — продолжал он бубнить. — О ваших отношениях с Гриндевальдом. Дамблдор помрачнел. — Это мы не будем обсуждать. — Это, — подчеркнул Трэвис, ввинчивая слово вверх, и в его взгляде метнулся нехороший огонек, — я могу сделать достоянием общественности. Чтобы люди знали, как неохотно вы выбираете правильную сторону. Если вообще ее выбрали. Повисла тяжелеющая тишина. Дамблдор размешал сахар в своем чае, встряхнул ложечку и стиснул в руке, у него побелели костяшки пальцев. — Это очень плохая идея — шантажировать меня, — сказал он. — Особенно, если вы не уверены в том, какую сторону я могу выбрать. Трэвис едва не зарычал. Бессильная злость обдирала ему губы. Внезапно его квадратные от напряжения плечи поникли. Кисти безвольно опустились на колени. Слабое осеннее солнце, пробившееся в стрельчатое окно, высветило темные круги, выструганные под глазами. Это был уставший человек, который знает, что впереди его ожидает только новая усталость. — Послушайте, — его голос свернул в умоляющую интонацию, — если вам удастся его победить и при этом не убить… — Он сглотнул и натужно закашлялся. — Тогда я постараюсь вам помочь. Сделать так, чтобы вы могли… В общем, я не знаю, что вы будете с ним потом делать, и знать не хочу, но я попробую это организовать. Пробравшись через омерзение, нырнул в лицо собеседника. Ты понимаешь, что я тебе предлагаю? Мы украли твое воспоминание, и мы в самом деле не глупы. Мы прекрасно понимаем, что между вами происходило. Обезвредь его и пользуйся на здоровье. Хочешь — раскладывай его во всех позах. Хочешь — он будет делать это с тобой. Мы закроем на это глаза. Выстроим вокруг вашего семейного счастья толстые стены, обнесем их кольцом заклинаний и будем внимательно следить из-за решеток, как бы вы, голубки, чего не учудили. Да, так поступают со зверями в маггловских зоопарках, и у тюремных поцелуев должен быть гнилостный привкус, но это лучше, чем ничего. Что скажешь? Дамблдор поднялся. Его гнев никогда не полыхал, как у Геллерта, — звенел льдом. Трэвис на миг испугался и подался назад на стуле. — Благодарю, — сказал Дамблдор. — Но я не держу людей на цепи. Это прерогатива государственных органов. Трэвис мгновенно обернулся к ярости и принялся выплевывать угрозы. В этот момент его стало жаль. Им — Трэвису, Гриндевальду, Дамблдору, миру — не оставалось ничего другого, кроме ожидания. И войны. Та революция, которую начал Геллерт, была беременна ею еще в зародыше. Самые страшные вещи рождаются от наивного идеализма, на дне широко распахнутых глаз, в чистой бурлящей крови. Даже цинизм скашивает меньше голов, чем стремление к справедливости. Конечный же результат всегда одинаков. Тирания. Террор. Термидор. — Вы знали уже тогда? — спрашивает Трэвис на прощание. — Знали о нем? Дамблдор качает головой. Нет. Глава Отдела магического правопорядка исторгает сухой смешок. — Врете же наверняка. Любопытно, — щурит усталые злые глаза, — только мне или себе тоже?