Проклятье

      К своему обещанию подумать над контраргументацией Альбус подошёл основательно. На следующее же утро он ввалился к Геллерту с настолько монструозной кипой исписанных листов, что тот даже испугался, притянув одеяло поближе к подбородку.              — Можно я хотя бы умоюсь для начала? — слабо спросил он, силясь разлепить опухшие со сна веки.              Но Альбус, взлохмаченный и не спавший всю ночь, оставался непреклонен. Его обуревали мысли, и он боялся, что если сейчас всё не выскажет, то или взорвётся, или уснёт и тут же всё позабудет.              Ожесточённые обсуждения завязались прямо на кровати Геллерта и затянулись на несколько часов, за которые Геллерт, похоже, и сам не вспоминал о том, что ему нужно умываться и завтракать, а Альбус и подавно.              Основные тезисы Альбуса сводились к тому, о чём он заговорил днём раньше: к общему заряду всей идеи. Альбус настаивал на том, что из ненависти и презрения изначально не выйдет ничего хорошего. Геллерту было крайне сложно не перебивать, но по большей части он, хоть и с трудом, но сдерживался и каждую мысль слушал до конца.              — Не нужно испепелять меня гневным взором. Мне нравится, слышишь? Мне нравится направление твоих рассуждений. Но я не могу согласиться, например, с тем, что маглы — всего лишь неразумный скот, нуждающийся в пастухе. Ты не можешь так говорить.              — Интересно, почему я не могу так говорить? Давай я тебе напомню о том, как Австрийская империя стала Австро-Венгрией, например. По-твоему, это образец мудрого управления государством? Маглы абсолютно не смыслят, как им жить! Иначе зачем им столько войн и революций?              — Знаешь, история магов, к несчастью, тоже изобилует неприятными моментами…              — Процентное соотношение, Альбус!              — Процентное соотношение за какой исторический период, Геллерт?              Альбус устроил ему импровизированный тест по магловедению, и — небывалое дело! — Геллерт его не сдал, отчего вконец разозлился и последние ответы уже почти рычал с примесью немецкого.              — Поверить не могу. Твои знания по истории маглов ограничивается последними двумя сотнями лет и только Европой. Про культуру и говорить нечего.              — Мне не было интересно. Надеюсь, тебе доставило удовольствие побыть здесь умником.              Альбус только развёл руками.              — Ты ведь понимаешь, что никто не поверит в твоё «управлять маглами ради их собственного блага», если ты даже не понимаешь, кто такие маглы, что у них за история, что за культура? И тем более никто не поверит в то, что тебя беспокоит их благо, если ты называешь их «неразумным скотом». Вот поэтому ты, прости уж, и вылетел из Дурмштранга. Нельзя пытаться строить что-то на ненависти: за тобой пойдут разве что молодые, а те, кто постарше, только посмеются.              Альбус ещё долго говорил, а Геллерт, как будто успокоившись, долго слушал, иногда кивая. И чем больше было этих согласных кивков, тем сильнее Альбуса распирало от гордости. Геллерт ведь не за один день к этой идее пришёл, наверняка долго думал, вынашивал и, судя по яркой реакции, относился к ней почти как мать к новорождённому ребёнку. Едва ли он от всех так легко критику принимал в сторону своего детища, а тут гляди-ка — слушает без возражений. А значит слова Альбуса уже приобрели какой-никакой, а вес, и это осознание грело душу гораздо сильнее уместного.              Только за завтраком с Батильдой, погрузившись в размышления, Альбус осознал, что уже не оппонирует Геллерту. Дорабатывает, скорее, пытается придумать, как лучше подать. Глядя на Геллерта, который, ничего не подозревая, мазал маслом домашнее печение, Альбус усмехнулся. Заразил всё-таки. А он и сам не заметил, как загорелся. Потому-то Геллерт и стал таким послушным. Почувствовал, что дело сделано, они уже на одной стороне.              После завтрака они надолго залегли в библиотеке Бэгшот, тщательно подбирая список новой литературы. Геллерт, который ранее и слышать ничего не хотел о магловских книгах, с энтузиазмом взялся за неисследованную область знаний и сам предложил устроить им на двоих недельный курс интенсивного погружения в мир маглов.              Неделя, конечно, не слишком большой срок для того, чтобы обзавестись глубокими знаниями, но с их скоростью чтения они собирались достичь хотя бы общего понимания.              Альбус пришёл от этой идеи в совершенный восторг. Столкнувшись с перечнем полностью незнакомых для себя имён, он устыдился того, как только недавно порицал Геллерта за незнание. Альбус и сам обнаружил у себя пропасть белых пятен в магловедении, а ведь в Хогвартсе имел по нему, как и по прочим предметам, высший балл.              Так вдобавок к поиску Даров Смерти они занялись ещё и изучением магловской истории и культуры. Сколько же им пришлось тогда прочесть! Кажется, ни к одному экзамену Альбус не готовился так напряжённо. Поскольку Геллерт искренне полагал, что их «курс», хоть и полезен, но не должен слишком сильно отвлекать от основной задачи, он ни на день не позволял им уйти от исследования пути передачи Бузинной палочки и поиску хоть малейшего упоминания других Даров.              Иногда после бессонных ночей они спали вповалку прямо на полу в библиотеке, или у реки, или в кустах во время прогулки. Изматывающее было время, но тогда почему-то так не казалось. Взрослого Альбуса такой график убил бы без всякой Авады уже на вторые сутки. А тогда — ничего. Час-два сна — и вот они уже полны сил, и снова готовы взяться за чтение.              Что касается магловедения, несмотря на всю первоначальную предубеждённость, Геллерт и сам признал, насколько эта идея оказалась полезной. Первый раз он высказался в подобном ключе, когда они приступили к древнегреческой философии. Досократиков они проскочили быстро, не найдя там для себя ничего интересного. Зато на Аристотеле, Сократе и Платоне они застряли гораздо дольше, чем изначально планировали.              Возможно, день, когда Альбус Дамблдор и Геллерт Гриндевальд открыли для себя софизм, стал роковым для магического сообщества. Они вроде бы и раньше знали, как дискутировать, как доказывать свою точку зрения. Но после диалогов Платона оказалось, что они, как и Сократ, «узнали, что ничего не знали».              Что тут началось… Диспуты по идее о снятии статута перешли на новый уровень. В софизме было множество приёмов логического убеждения, и большую часть они оттачивали, конечно, друг на друге.              В их кружке царило такое оживление, что даже Батильда начала слегка беспокоиться. Неужели изучение истории тёмных искусств могло вызывать такой восторг?              Альбус помнил один из таких разговоров. Утро. Рань несусветная, как и всегда. Он трансгрессирует прямо к порогу, мог бы и в комнату Геллерта, не будь в доме Батильды.              Тихоходное шарканье комнатных туфель теперь раздражает. Ну где ты там, Геллерт? Батильда открывает, а Альбус, едва вспомнив о том, что нужно сказать «доброе утро», уже залетает внутрь. Голос останавливает его, когда он уже, сбросив летние сандалии, проскакивает в гостиную.              — И тебе доброе утро, Альбус. Как продвигается ваше исследование?              Альбус улыбается.              — Как раз в разгаре подбора материала, миссис Бэгшот. Позвольте, кстати, выразить нашу признательность за доступ к вашей библиотеке.              — Да что ты, какая ерунда. И какой материал вы сейчас разбираете?              Порывшись в памяти, Альбус бодро рапортует список. Голос вроде бы уверенный, тон доброжелательный. А сам-то нервный, переминается с ноги на ногу, кудри на пальцы накручивает. И Геллерта, как назло, не видно.              Батильда умудрённо кивает, в глазах смешинка. Неужели что-то понимает?              — Мерлин, беги уже. На кухне мой племянник. Зачитался весь, не слышит ничего. Судя по обложке, Платона изучает. Не знала, что он касался тёмных искусств.              Альбус пожимает плечами, а ноги уже сами несут его к кухне. Понимает или нет, какая уже разница? Тут дело срочной важности.              Геллерт и впрямь нашёлся на кухне.              — Ты прочёл?! — с порога бросил Альбус.              И, не в силах стоять на месте, закружил вдоль широкого обеденного стола. Геллерт нервно отсчитал оставшиеся страницы.              — Пятнадцать осталось. Я быстро.              — Ты видел теорию государства? Какая странная вещь. Они серьёзно полагали возможным ввести общность имущества? А экзамен на правителя как тебе? Я смеялся до колик. По-моему, даже Аберфорт проснулся.              — Scheisse, дай же мне дочитать!              — А как тебе «Пир»?              — Альбус… — Геллерт поднял глаза с поистине бескрайними лиловыми кругами. — Съешь что-нибудь, пожалуйста.              Вот о чём, о чём, а о еде Альбуса долго просить было не нужно. Он уже открывал кухонные ящики в поисках арахисового масла. Общение с Геллертом определённо сделало его менее стеснительным, а вот молчать он так и не научился. Задачка из ряда нерешаемых.              — Будь проклят день, когда я решил, что знакомство с тобой — хорошая идея, — процедил Геллерт. — Пять минут тишины — всё, о чём я прошу.              — Не говори глупостей, ты без ума от знакомства со мной, — Альбус уже наливал себе свежий чай.              Геллерт тяжело вздохнул.              — «Без ума» — это крайне удачная формулировка.              Свои пятнадцать страниц Геллерт читал ещё час, а в обсуждение неизбежно втянулся.              «Пир», на который то и дело намекал Альбус, Геллерт прочёл по диагонали, и Альбус не знал, как бы так подать, что эта часть его вдохновила чуть ли не сильнее «Софиста» и «Политика».              Речь там шла о любви. Всё. Занавес. Геллерта, как оказалось, совсем по-юношески кривило от этого слова. А может, дело было в том, как неловко Альбус эту тему поднял.              — Знаешь, я думаю, нашей идее не хватает любви, — брякнул он.              Да, уже нашей идее. Геллерт даже книгу прикрыл.              — Чего нам не хватает?              Альбус замялся.              — Дай книгу, я найду этот фрагмент, — Геллерт, по-видимому, всё ещё переваривал услышанное, поэтому даже не шелохнулся. Альбус, вздохнув, попытался объяснить, как запомнил. — Мне запомнилась одна мысль, очень удачная, на мой взгляд. Вспомнишь? "Ни одно действие не бывает прекрасно или безобразно само по себе. Если оно совершается прекрасно — оно прекрасно, если безобразно — то безобразно." Я подумал, что это применимо и к нашему случаю. Идея снять статут о секретности сама по себе ни плоха, ни хороша. Но что ты собираешься предпринять после этого? Управлять маглами и ненавидеть их? Тебя не волнует их благополучие, ты не будешь принимать во внимание их нужды и желания, ты хочешь подчинить их для нужд волшебников, ведь так? Так ведь это тирания. И ничего прекрасного из этого не получится. Ненависть породит ненависть.              Геллерт заинтересованно откинулся на спинку стула и, насмешливо щурясь, спросил:              — Допустим. И твоё предложение?              — Подойти к делу с любовью к маглам. Посмотри, какие интересные личности у них были, какие они, оказывается, книги писали, какие вещи изобретали. Это не домовые эльфы, они ничем не уступают нам в интеллекте. Отсутствие магии сподвигло их на совершенствование в других областях. Представляешь, что будет, если магию и технологию объединить! Какие возможности нам откроются! А чтобы всё получилось нужно думать о выгоде обеих сторон. Сначала надо убедить магическое сообщество, чем это полезно нам, а затем и магловское. Чтобы каждый мог найти в этом плюсы для себя, чтобы каждому дать какое-то благо… Что ты, позволь спросить, делаешь?              Альбус сбился и растерянно нахмурился. Геллерт трансфигурировал кухонную утварь в перо и чернильницу и теперь увлечённо что-то писал прямо на страницах девятой тетралогии.              — Записываю, разве не видишь? Продолжай! Очень хорошая агитация. Лексический повтор и анафора мне особенно понравились. Только тебе нужно поработать над ораторской речью. Ну да ничего, мы будем тренироваться, я тебе обещаю.              — Геллерт, я же серьёзно…              — Так я тоже.              Альбус плюхнулся на стул и обиженно вгрызся в хлеб с арахисовым маслом.              — Я твоё мнение хотел узнать, а ты вместо того, чтобы меня слышать, агитационную речь на этой базе строчишь. Что ты думаешь по этому поводу?              Геллерт озадаченно вскинул брови.              — Я полагал, тебе это польстит. Пока не знаю, что думаю. Мне сложно проникнуться «любовью», как ты говоришь, к маглам. Или к магам. Неважно. Я не до конца понимаю, что ты имеешь в виду. Но я точно знаю, что подобный миротворческий ход рассуждений понравится людям и вызовет у них доверие. Так что спасибо, ты очень полезен.              Альбус пожал плечами. В такие моменты он сильнее обычного чувствовал какую-то колоссальную разницу в их мироощущении. И не без радости думал, что им ещё предстоит много разговоров, чтобы прийти к полному взаимопониманию.              Между тем, Платон поразил его в большей степени не теорией о прекрасном, а странными понятиями о высшей любви. Например, идеей о том, что истинное чувство возможно лишь между представителями мужского пола. К женщине же питать можно только любовь плотского характера, что по иерархии любви у Платона занимало самую низшую ступень.              Альбус не был уверен в правильности этой концепции, но само её существование глубоко его поразило, если не шокировало. То, за что сейчас подвергали гонениям, когда-то считалось истинным благом. Это… это было очень странно, и Альбуса всё подмывало узнать, с каким лицом те страницы изучал Геллерт. Быстро проглядел или тоже заинтересовался? Скривил лицо или рассмотрел с любопытством?              Чтобы не нарваться на насмешки, начать Альбус решил сильно издалека.              — По-моему, ещё крайне интересно… — Альбус сгрёб пальцами скатерть. Дышать почему-то стало труднее. — Интересно, что греки пользовались разными словами для обозначения любви. Ты заметил?              Геллерт изобразил такое сложное выражение лица, словно Альбус ему подсунул пару задачек по трансфигурации.              — Не заметил…              — У тебя, наверное, был другой перевод без пояснений. Очень любопытно! Оказывается, у них было целых четыре слова для неё: эрос, филия, сторге и агапе. Эрос для плотско-романтического влечения, филия для дружбы, сторге для семейных привязанностей. А с агапе всё очень сложно, но вроде бы это какая-то высшая форма, как к божеству, и к людям её питать нельзя.              — И что же в этом любопытного?              — Ну как же! Интересная ведь мысль. В наших языках такого нет. Любовь и любовь, а ведь действительно это всё — совершенно разные чувства.              Геллерт тихо рассмеялся.              — Меня начинает пугать твой фокус на любви. Может, ты флиртуешь? Ладно, теперь буду знать, каким греческим словом ты обзываешь своё ко мне отношение. Кстати, каким?              — Что?.. Так… Филия, наверное.              Геллерт засмеялся ещё громче, а Альбус раздосадованно опустил взгляд в пол, чувствуя, как сильно горят шея и уши. Вот над чем он смеялся? А спросить почему-то стыдно было. О том, о чём хотелось, он тем более не стал говорить.       

***

             Конечно, их лето состояло не сплошь из разговоров интеллектуальных. Может, будь им тридцать или сорок, на том бы уровень их общения и ограничился. Но ведь им было всего-то по шестнадцать и семнадцать лет. И как бы сильно ни пытался Геллерт казаться взрослым, вместе у них не получалось вести себя серьёзно дольше пары часов.              Они брели вдоль берега. Альбус рассказывал, как вместе с друзьями ночами бегал из Хогвартса в Запретный лес. Переменчивое солнце то скрывалось за тучами, то яркими бликами озаряло быстро бежавшую воду. Обыкновенное английское лето. Приходилось то сбрасывать сюртуки, то, ёжась от промозглого ветра, кутаться в них обратно.              — … а потом нас, конечно, поймали. Ох и шуму было. В кабинете директора нас допрашивали — не вру! — три дня. Финеас ещё и матери озаботился написать. Оставшиеся месяцы до конца учебного года мы вручную без палочки чистили туалеты и убирали коридоры в школе, — Альбус поджал губы. — А ведь никто даже не пострадал. Будь я директором, я бы ни за что не стал наказывать студентов. Это же тяга к знаниям и приключениям, она должна поощряться, а не возбраняться.              Геллерт хмыкнул.              — Да ладно, это разве наказание? У нас просто сажали в карцер и держали на жидкой каше и холодной воде.              — Это ты поэтому такой тощий?              Геллерт пихнул его локтем.              — Я серьёзно. Ты часто сидел в карцере?              — Да довольно-таки. Моё поведение оставляло желать лучшего, — Геллерт ухмыльнулся, явно цитируя кого-то из учителей. Альбус ничего смешного в этом не разглядел.              — Это возмутительно. Сажать в карцер учеников… Что происходит в вашем Дурмштранге? А если дети заболеют там или сойдут с ума? Это неправильно.              — Да ладно. Дедушка рассказывал, что в его времена провинившихся наказывали Круциатусом. К счастью, на настоящий момент ситуация улучшилась. Хотя дисциплине, говорят, это на пользу не пошло. Что ты так смотришь на меня?              — Мне тебя очень жаль, — честно признался Альбус.              — С чего бы? — Геллерт нервно дёрнул плечом. Сюртук наполовину спал с его плеча, и он остановился его поправить.              — У тебя уникально широкий взгляд на вещи и небывалое стремление к познанию. А тебя за это не то что не хвалили, но ещё и давили, и втаптывали. Очень грустно, что ты родился в Австрии. Учись ты в Хогвартсе, тебя бы признали.              — Меня и так признали, — Геллерт подобрался так, словно его не утешали, а допрашивали в зале суда. — Просто не учителя. Зато у сокурсников, поверь, я был очень популярен.              — Тебе не хватает любви, — грустно произнёс Альбус.              — Ты опять за своё? Боюсь предположить, что ты под этим подразумеваешь.              — Ну правда же! Тебя нужно обнять, — Альбус с широкой улыбкой раскинул руки и сделал первый шаг. Геллерт с подозрением отступил.              — Зачем это?              — Стой на месте. Это быстрая и безболезненная процедура.              — Альбус, не надо.              — Ты боишься?              Геллерт, бросая настороженные взгляды, отступал всё дальше. Альбус с улыбкой, как ему казалось, доброй и понимающей, продолжал наступать. В один момент Геллерт поскользнулся на мокром камне. Сюртук свалился. И совершенно неожиданно Геллерт развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал.              — Геллерт, ты чего? Стой! — Альбус, залившись смехом, побежал за ним.              Солнце выглянуло из-за туч и било в глаза, мешая разглядеть фигуру впереди. Они неслись по берегу очертя голову, рискуя споткнуться и сломать шею на речных камнях. Никто только об этом не думал.              Веселье кипело в крови. Альбус уже и забыл, зачем хотел догнать, просто хотел. Если серьёзно, ему, и правда, порой хотелось обнять Геллерта или ещё как-то коснуться. Но обычно Геллерт очевидных прикосновений избегал, зато в шутку, вроде как, было можно.              Геллерт забрал вправо, уходя в лес, и скрылся за деревьями. Альбус бросился за ним. За очередным деревом мелькнула кривая, как ветка, палочка, и Альбус, прежде чем успел подумать, вёртко увернулся от брошенного заклятия и отправил в ту же сторону Экспеллиармус. Палочка взмыла в воздух и улетела в кусты. Геллерт проводил её удивлённым взглядом:              — Rasch*…              Они, наконец, остановились, восстанавливая дыхание. Альбус, не успев полностью отдышаться, с довольной улыбкой заглянул за дерево, за которым прятался уже обезоруженный Геллерт:              — Ку-ку. Хочешь подраться, Геллерт?              — Это ты «ку-ку», — Геллерт раздражённо вышел из своего укрытия. — Ты безумен. Зря вас в Хогвартсе не держат в карцере, тебе бы пошло на пользу.              Альбус виновато улыбнулся и с помощью Акцио призвал его палочку.              — Не злись. Почему ты такой неласковый? Может, тебя били в детстве?              — Я думаю, тебя били. По голове. Какой нормальный парень будет лезть с нежностями? В Хогвартсе все так делают? Не поверю, что над тобой не издевались.              Это был далеко не первый раз, когда Геллерт в той или иной форме называл его чудаковатым, но Альбус сделал вид, что задумался.              — Издевались, да. Давно, правда, и не поэтому. Но я дал решительный отпор, и проблема исчезла, — Альбус гордо взмахнул палочкой на манер боевого меча, и из неё вырвался сноп золотых искр.              — Отпор? Ты? — Геллерт усмехнулся. — И какой же?              — Делал вид, что их не существует.              — Я смотрю, это твой единственный способ решения проблем.              Альбус всё-таки сбил его с ног и вывалял в траве и грязи. Геллерт отбивался, хохоча и пряча розовое от беготни лицо. Звонкий смех, казалось, взлетал выше свинцовых туч.              Они часто вели себя как совершенные дети. Вот вроде только что говорили о серьёзном и тут же снова вытворяют какие-то глупости. Прятки, розыгрыши, мелкие потасовки. Лихорадочные идейные обсуждения легко перетекали в личные, личные — в забавные. Эмоции скакали как английская погода: вот жарко и весело, вот тепло и душевно, вот холодно и грустно. По пять минут на каждое состояние — и снова по новой.              К вечеру Альбус мог так умаяться, что, сидя с братом и сестрой за ужином, за малым не бороздил носом скатерть. Глаза слипались, спать хотелось ужасно.              Но стоило ему зайти в комнату и увидеть письмо, он снова оживал. Границ они не видели, переписывались иногда почти до раннего утра, пока кто-то не вспомнит, что пора ложиться.              Одним таким утром первым опомнился Геллерт:              «Обсудим завтра! Ты в слове «легилименция» допустил две ошибки. Доброй ночи, Альбус. Или уже утра?       

Геллерт»

      Альбус разочарованно несколько раз перечитал послание. Так собирался Геллерт вместе осваивать легилименцию или нет? Как можно обрывать обсуждение на такой ноте?              Он отправил сову с коротким «Доброй» без обычной подписи, где не без удовольствия рисовал первую «А» в стилизации Даров Смерти. Сова, разумеется, вернулась ни с чем.              Наверное, у многих бывает такое, когда все дела сделаны, время позднее, да и спать действительно хочется, а ты почему-то не торопишься. Стоишь себе, смотришь в стену (или, как в случае Альбуса, в распахнутое окно) и не идёшь. Будто ждёшь чего-то, что сейчас должно произойти. Интересно, у кого-нибудь происходило?              У Альбуса ни разу. Но он продолжал стоять: смотрел на зарождающийся красновато-тёплый рассвет и мёрз от предутреннего холода. В небо, как древнее чудовище, медленно выползало солнце, выпуская всё больше лучезарных щупалец. Почему греки представляли на месте солнца прекрасного бога на колеснице? Ведь совсем не похоже. Может быть, это гораздо менее приятная тварь…              Вдалеке в воздух взмыл залп алых искр. Альбус недоверчиво протёр сонные глаза. Один. Второй. Третий. Над лесом ярко, ярче солнца, теперь горел треугольник с кругом внутри и вертикальной чертой посередине.              Альбус задрал голову, изумлённо распахнув глаза. Так не бывает — была первая мысль. Он тоже не спал — вторая.              Это ведь нарушение закона, маглы могут увидеть, — думал Альбус третью, посылая ответный сигнал.              Наверное, здесь и крылся ответ на вопрос, почему дружба с Геллертом стала для него особенной. И тогда, и позже было много других: и умных, и талантливых, и прекрасных, и честных, и добрых. Но Геллерт дал больше любого из них. Геллерт подарил ему чудо.