шестнадцать плюс

Мать Чимина с детства приучала его ко всему относиться с пониманием. Она яро утверждала, что поведение любого человека обосновано какими-то обстоятельствами, особенностями характера и воспитания. Отец же всегда был тихий и строгий, по крайней мере, Чимин запомнил его таким на протяжении всей своей сознательной жизни. Он до жути боялся его даже тогда, когда ни в чём не был виноват. Однако, если вдруг отец зовёт его к себе, то Пак уже заранее обдумывает и анализирует всё, что совершил за последний месяц. И, наверное, Чимин больше пошёл в него, потому что мог целыми днями рисовать и ни с кем не разговаривать, в отличие от матери, которая проявляла себя как активистка во всех отношениях. Пока она незаметно в течение жизни давала Чимину уроки психологии и философии, обсуждая за ужином или на прогулке какие-либо проблемы, то он уже успел взять пример с отца: ко всему относиться в первую очередь не с пониманием, а равнодушием. Но это равнодушие ни в коем случае не должно распространяться на родных и близких, потому что свою семью мы обязаны беречь и защищать. И поэтому, разбираясь в душах человеческих, прочитав все мамины любимые книги Зигмунда Фрейда и при этом умея не привязываться к людям, Чимин стал истинным разрушителем сердец, притягивающим и отталкивающим от себя человеком одновременно. В нём заложилось два абсолютно разных начала: что-то тёплое, душевное и любвеобильное материнское и отцовское хладнокровное и высокомерное. Удивительно, но в Чимине они прекрасно балансировали и, главное, продолжали существовать. Рано утром мать иногда отвозила его в школу, целуя в лоб и напоминая о том, что деньги у него на карте ещё есть, поэтому он может купить что-нибудь в столовой. Самое страшное для неё было то, что её сын может ходить голодным. Он убавлял громкость в наушниках, кивал ей и поскорее выходил из машины, потому что матери нужно спешить на работу, а ему — в ненавистную школу. Чимин очень расстроился, когда узнал, что именно Кёнсан открывает для него свои двери, но виду особо не подал. Не хотел лишний раз расстраивать мать. — Вы где были вчера? — Пак сбоку слышит знакомый голос. Юнги подходит всё ближе, на одно плечо закинув лямку рюкзака. — Да так, — отворачивается Чимин, услышав галдёж суетившейся толпы школьников. — Сегодня утром собрание, пошли, — Мин касается холодной рукой чужого плеча и тянет его за собой, уже и забыв, о чём до этого спрашивал. В спортивном зале неожиданно собрали все четыре направления. Для каждого выделили свой сектор, пока учителя и заведующие отделений копошились внизу. — Ты куда? — удивляется Юнги, удобно утроившийся на своём месте. — Хочу сесть рядом, — недоумевая, отвечает Пак. — Иди к своему классу, — Юнги снова утыкается в телефон, без каких-либо эмоций листая ленту в Твиттере. Было обидно подобное слышать, но правила здесь в разы строже тюремных, поэтому Чимин садится на ряды, предназначенные для класса D-2, ровно в порядке мальчик-девочка, раздражаясь с каждой секундой своего пребывания тут ещё сильнее. Когда наконец-то заходит директор, все утихают, а заведующие каждого направления встают в линию позади уважаемого всеми Ким Ёнсона (в честь основателя и было решено назвать школу). — Здравствуйте, ребята, — после массового поклона, он заговорил снова. — Вы знаете, что в конце того года произошло несколько инцидентов избиения наших учеников. Зачинщиками являлись учащиеся В-классов, поэтому с этого года мы решили принять меры во избежание данных происшествий. Все немного замялись, начали шептаться и переглядываться, в то время как Чимин незаметно искал в соседнем секторе Чонгука, но решив, что ведёт себя глупо и нифига ему Чонгук на самом деле не сдался, снова начал наблюдать за директором. — С завтрашнего дня мы изолируем направления друг от друга, — здесь народ чуть не ахнул, ей богу. — Правое крыло первого корпуса достаётся А-классам, левое — В-классам. Второй корпус делится между последними двумя направлениями. Переход в помещение другого направления будет запрещён даже на переменах. Расписание в столовой мы тоже поменяем. Скорее всего, отныне там в один момент будут находиться только два направления. Также установим больше видеокамер, в том числе за спортивным стадионом и возле стоянки. Благодаря возмущённым взглядам можно было понять, как же сильно многим не понравилась эта идея «обособления», а Чимин так вообще был готов застрелиться, узнав, что курить теперь нельзя буквально ни в одной дыре этой школы. — А почему не изолировать только второе направление? — сказала какая-то невообразимо смелая девушка из «анархистов», заставив Чимина (и не только его) слабо улыбнуться. — Мы и так исключаем всех участвующих в драках, — директор Ким на неё озадаченно взглянул. — К тому же, это отождествляется дискриминации, — строго выдал он, снова посмотрев в свой листок. — Я думаю, что с помощью этих мер вы сможете больше уделить времени урокам и школьной программе. «Ненавижу», — крутилось у Пака в голове, а желание свалить отсюда на данный момент казалось единственной целью в жизни.

***

Даже когда все начинают расходиться, секторы постепенно пустеют, а классные руководители, сами не подозревая о введении новшеств, направляются к заведующим своих отделений, Тэхён смиренно продолжает сидеть и смотреть в одну точку, пока весь его класс уже покидает спортзал, а рядом неожиданно осторожно и молча садится Чонгук. — Ты знал об этом? — спрашивает он, даже не смотря в сторону Кима, причём в голосе звучит не столько грусть, сколько раздражение и усталость. — Нет, — еле слышно шепчет Тэхён, словно выходя из минутного транса. — Отец мне не говорил, — обида так давит на его горло и мешает нормально говорить, что Чонгук кое-как пытается его услышать, пока сзади не подходит учитель и не заставляет Чона срочно пойти в класс, чтобы не опоздать на занятия. Когда никого из учеников уже не остаётся, а просьбы учителя Тэхёна выходить из спортзала открыто и демонстративно игнорируются, его отец кидает презрительный взгляд и уходит, заставив Тэхёна чувствовать себя ещё более ненужным и отвергнутым, нежели прежде. Ким Ёнсон имеет два сына. Старшим он гордится, обожает его и считает, что тот действительно достоин продолжать его дело. Когда ему было четырнадцать, Ёнсон подарил ему новейший для того времени компьютер, а младший, в эти же годы в качестве подарка отца увидел лишь смятую открытку и не особо дорогой аудиоплеер со словами: «Это всё, что ты заслужил за этот год». Тэхёну тогда было настолько обидно, что он, прячась ото всех, поплакал у себя в комнате, ибо брат над ним тихонько посмеялся, а отец вручил подарок без каких-либо эмоций, ссылаясь на то, что все поздравления уже напечатаны в открытке, так зачем же их самому произносить. И так плакал он каждый день у себя в душе́, понимая, что теперь отцовская любовь для него служит лишь сказкой или несбыточной мечтой. Ким Ёнсон очень огорчился, когда сын заявил, что бизнесом он заниматься не намерен, и данное дело его ничуть не привлекает. Это и послужило яблоком раздора, за что теперь Тэхён отплачивал своей юностью, тем самым временем, когда поддержка родителей нужна наиболее всего. Быть сыном директора — это же иметь кучу привилегий, почти не учиться и заведомо претендовать на место отца, ведь именно он основал то, что теперь пользуется престижем во всём Сеуле. Но для Тэхёна это было совершенно не так. Привилегий у него не было и в помине, сквозь кровь, пот и слёзы он старался и учился больше всех, зубрил и ночами не спал, переписывая конспекты. Всё лишь для того, чтобы показать отцу, что он не глупый неудачник. Не урод семьи. Тэхён постоянно ощущает этот незримый контроль за каждым своим действием. Он ненавидит наблюдать за тем, как вежливо и по-доброму отец общается с некоторыми учениками, пока Ким может только во снах ожидать подобное к себе отношение. Он умирает изнутри каждый чёртов раз, когда отец при всех делает ему замечание в коридоре, а дома молчит, даже если о чём-то его спросят. «Тебе ли судить о дискриминации?» — думал Тэхён, слушая его речь. Он терпеть не мог подобные собрания. Но больше всего он не терпел то, как одноклассники хвалят его отца и откровенно завидуют, делая иногда намёки, мол, тебе всё так легко достаётся, ты же сын директора. И лучше бы Ким Тэхён, правда, был сыном обычного уборщика. Лучше бы вместо дорогой иномарки, он ездил каждое утро на неудобной маршрутке и ходил в обычную школу, где под партами горами наклеена жвачка, а в столовой гордо господствуют тараканы. Тэхён был согласен на всё. На всё, только чтобы перестать чувствовать себя виноватым за своё существование.

***

Между двумя корпусами Кёнсана установлены ворота, которые теперь закрывались на весь день, что привело школьников в неимоверный шок. Всё это время направления постоянно взаимодействовали, одни бегали по переменам к другим за помощью с заданиями или просто поболтать, обговорить новости, ведь дружили здесь с любым, независимо от того, какую форму он носит. Но теперь это беззаботное время закончилось. Некоторые, не имея возможности пообщаться с друзьями, сидели в пустом одиночестве. Юнги с болью и обливающимся кровью сердцем смотрел на то, как за стадионом ставят камеры, и даже не сразу понял, что вот уже минуту возле него стоит Чимин, так сильно разрывающийся от нестерпимого желания наконец-то покурить. — Это самая идиотская школа, которую я знаю, — выдаёт он, хмурясь и от злости чуть не готовясь затянуться прямо на месте, посылая в далёкие края правила и законы этого «зоопарка». — Почему тогда перевёлся сюда? — Юнги немного отодвигается, чтобы Пак сел рядом. — Из-за матери. Не хочу в иной раз показывать ей, какой я непослушный сын. — Я здесь по большей части не из-за этого, — Мин прикрывает глаза рукой, потому что солнце безжалостно светит в лицо, вот только теплее от него никак не становится. — Из-за Тэхёна? Юнги замирает и, кажется, даже перестаёт дышать, а потом резко и удивленно поворачивается к нему, не произнося ни слова. «Не может быть», — думает Мин, когда видит перед собой недавно поступившего ученика, с которым беседовал максимум три дня ровно по двадцать минут, но который успел так легко раскрыть его. — Откуда ты узнал? Нет, неправильно он сформулировал вопрос. Потому что об это никто не знает. Абсолютно. Эта любовь настолько скрытна и засекречена, что Юнги сам боится говорить о ней даже в мыслях. Боится быть пойманными, боится сделать лишнее движение, лишний намёк или кинуть многозначительный взгляд. Юнги так боится этих сильных и удушающих его чувств, что сам от них неосознанно прячется. — Я вижу, что ты чувствуешь, Юнги, — Чимин так спокойно улыбается, словно они говорят не о всемирной тайне, а обсуждают, какие макароны сегодня подадут в столовой. — Чимин, молчи. Никому не говори об этом, пожалуйста, — Юнги нервно сглатывает, отводит шокированный взгляд, будто только что его с поличным поймали на чём-то постыдном, запрещённом и незаконном.